Каменная стена

Глава 1.

Мой друг, я не могу тебя забыть!

Господь соединил хребты и воды,

Пустынь и льдов различные природы,

Вершины гор соединил с восходом

И нас с тобой, мой друг, соединил.

(с) Юрий Визбор

В квартиру сквозь стекла вползала снежная серая хмарь: в начале декабря зимой в воздухе и не пахло. Вечер наступил так быстро, что светлого дня будто и не было вовсе: в тридцати оттенках синего и лилового зажглись тусклые желтые глаза фонарей, и город сразу же стал ночным, холодным, неприветливым. Отопление работало слабо, и прохладные батареи отнюдь не прибавляли тепла, а свет от люстры, ложащийся вдоль комнаты мягким желтым пятном, уже не казался таким уютным, как раньше. Пройдясь от книжных полок до стола, мужчина в измятой зеленой футболке резко задернул шторы, последнюю рванул так, что рулон выскочил из зажима и обрушился на подоконник, повалив унылую фиалку в горшке и перепутав бумаги.

– Да… чтоб тебя, – расправив рулон, мужчина вернул штору в зажим и после недолгой борьбы с заевшим механизмом опустил и ее.

От задернутых штор легче не стало, и не становилось уже так долго, что казалось – больше никогда не будет легко, и проще лечь, закрыть глаза и больше не открывать, чтобы не бороться каждый раз с самим собой, не наступать на горло собственному горю, чтобы жить дальше. А стоит ли оно того – жить, если думаешь, что больше незачем?

На столе глухо шумел и ворчал чайник, сиротливо стоял нарезанный хлеб. Они обе любили поджаренные тосты с сыром, а он, наоборот, вообще хлеб не ел. Но все равно брал его по привычке.

По привычке насвистывал песни Визбора по утрам и обрывал собственный мотив на тонких, пронзительных нотах. По привычке брился, потому что она не любила, когда он целовал ее с колючей щетиной – а потом вспоминал и назло себе зарастал такой бородой, что леший бы умер от зависти. По привычке покупал яблочный сок, но не пил его, если вспоминал о том, что надо поесть – рука тянулась к трем приборам. А потом вилки с жалобным звоном падали обратно в шкаф, и память неизбежной болью колола в сердце.

Единственная привычка, которая стала новой – тридцать капель корвалола на стакан воды и сладковато-горький, пронзительный запах лекарства.

Закрыв шторы, он вернулся было к оставленной книге, но внезапно ожил телефон, брошенный на краю стола экраном вниз. Звонок в пустой квартире показался таким чужеродным и резким, что он вздрогнул и снова ругнулся, досадуя на себя за лишние нервы. Нервы стали совсем ни к черту, а помнится, когда-то были железными. Стальные тросы в шахте тоже имеют свойство истираться, если кабину слишком сильно нагрузить. Так она и сорваться может.

– Да, – он схватил трубку и стиснул ее всей ладонью, поморщившись от чужих громких звуков. На той стороне послышался робкий шорох, а потом женский голос, молодой и немного растерянный:

– Георгий Петрович?

– Да, – повторил он сердито, торопясь закончить абсолютно не нужный сейчас разговор.

Однако звонившая девушка бросать трубку не собиралась.

– Меня зовут Полина, я учитель физкультуры из двадцать девятой гимназии, руковожу школьным турклубом…

– Допустим. Давайте сразу к делу.

– Я не займу у вас много времени…

– Вы уже его занимаете.

– Ладно, в общем, к делу, – он подумал, что если бы эта неизвестная девушка стояла напротив, она бы непременно тряхнула головой и заправила за ухо непослушную прядь. – Мне в руководстве сказали, что школе нужны справки от турклуба, то есть, официально пройденные и подтвержденные походы с определенной категорией сложности. Я, конечно, прошла курсы на инструктора-проводника, но в реальные горы детей повести не могу. Ну, понимаете, не решаюсь, и все. Боюсь.

– Если боитесь, так зачем беретесь за дело? – хмыкнул Бойков.

– Потому что некому, кроме меня, – терпение Полины было ангельским. – Коллектив у нас не очень молодой, учителя постарше вообще в туризме ничего не понимают, а я вот вроде как за спорт отвечаю. Мне дали ваш номер в турклубе “Вертикаль” и сказали, что вы и Константин Денисович Маликов – самые лучшие и опытные инструктора… Но Константин Денисович не может, у него запланирован какой-то свой маршрут. На вас вся надежда.

Льстит, досадно подумал Бойков и задумчиво подмел ладонью землю с подоконника, но раненому цветку это не помогло: он грустно свесил головку.

– Вы хотите, чтобы я ваших школьников сводил в поход? Извините, я больше не вожу группы.

– Да? – Полина удивилась и, судя по голосу, искренне расстроилась. – А почему?

Бойков сжал телефон так, что побелели пальцы и тот едва не выскользнул из руки. Провел ладонью по лицу, прислонился лбом к холодному стеклу сквозь тонкую занавеску:

– Просто не вожу, и все. По личным причинам.

– Может быть, в качестве исключения? У нас турклуб маленький, некоммерческий, только на мне и держится. Детки все хорошие, увлеченные, – затараторила девушка, и он поморщился, отодвинув трубку от уха. Звонкий голос пробивался сквозь пелену черного тумана и нарушал привычные границы мрака, как яркий свет ранним утром в темной комнате: вроде и мучительно больно, а вроде никуда от него не денешься, надо вставать.

Георгий Петрович долго слушал эту неизвестную девушку. Она говорила много и быстро, но на удивление вскоре ее голос перестал раздражать, и сквозь общее недовольство от звонка, отвлекшего его так некстати, он вдруг поймал себя на том, что задумчиво кивает, рисуя пальцем по занавеске невидимые линии. Пока Полина говорила, он пригладил растрепанные волосы, мельком посмотрел в зеркало, разглядел свою измятую футболку, давно небритую щетину и нахмурился. Если бы Полине пришлось обратиться к нему лично – наверняка она бы даже не подошла.

– Вы подумаете? – с такой надеждой спросила молодая учительница, что Бойкову сделалось стыдно.

– Не обещаю, – серьезно ответил он. – Ничего не обещаю, но подумаю.

– Если у вас остались вопросы, можем завтра встретиться и все обсудить, – оттараторила Полина фразу, наверняка вежливо заготовленную заранее, и замолчала. В трубке воцарилась долгожданная, но неловкая тишина, и Георгий Петрович совершенно неожиданно для себя вдруг сказал:

– У меня работа заканчивается в шесть. Могу подойти в школу. Заодно турклуб посмотрю.

– Правда? – обрадовалась Полина. Бойков закатил глаза: еще немного, и она бы захлопала в ладоши. – Запишете адрес?

Адрес школы он записал. Насчет работы, конечно, сказал не совсем правду: последнее время он все чаще стал лениться, закрываться, избегать общения с коллегами и случайными знакомыми, поэтому брал работу домой и появлялся в офисе, только если звали на совещание или планерку. Так было меньше вопросов. А меньше вопросов – меньше ответов, лишних пересуд, лишней боли.

Бойков не привык говорить о чувствах. Чувства – это такая штука, которую не выразить словами, поэтому он и не старался. Когда становилось очень больно, ему казалось, что у него больше вообще нет никаких чувств, и тогда становилось легче: как говорится, не переживай – переживешь.

Однако, проснувшись утром и с несколько минут бездумно поглядев в потолок, он прибрал беспорядочно разбросанные вещи и, на удивление вспомнив о завтраке, пожарил себе яичницу. Без хлеба. Долго возился с утюгом и обжег палец, прежде чем смог погладить приличный свитер, свой любимый, из мягкой серой шерсти, а потом – уже опаздывал и на выглаженные брюки махнул рукой.

Как оказалось – не махнул на него рукой начальник, тоже давний товарищ, знакомый еще с институтских времен, только так и не сходивший с ним ни разу в настоящий горный поход. На посту охраны Виктор Федоров, как обычно, одетый с иголочки, гладко выбритый и сопровождаемый запахом дорогого одеколона, кивнул ему с нарочитой улыбкой:

– А, Юра, явился! Зайди ко мне.

В кабинете начальника, светлом и серьезном, Бойков чувствовал себя неуютно. Пытаясь как можно больше сидеть дома, он закрывался не только от назойливых коллег, но и от офиса, где все подчинялось строгим правилам – они его смущали и сковывали. И поэтому, оказавшись напротив стола начальника, Бойков без предисловий отрезал:

– Вить, если по делу – говори. Мне работать надо, я и так пропустил много.

– Ничего, нагонишь, – откинулся в кресле Федоров. – Юра, я хочу попросить тебя об одном одолжении. Вернись с небес на землю, пожалуйста, – добавил он мягко, но строго, когда Бойков непонимающе нахмурился. – Уже почти полгода прошло, а ты все еще там. Я понимаю, как тебе тяжело и больно. Мы все понимаем. Но им ты уже никак не поможешь, а себя – потеряешь. Сопьешься еще, мало ли?

– Сам знаешь, ни капли. Нельзя, – тихо ответил Бойков, отведя взгляд.

– Теперь. А тогда две недели пил, две недели, Юра! От тебя вообще никто не ожидал! Это нормальная реакция, но ведь так можно и не выдержать!

– Вить, не начинай, – Бойков поморщился и, скрестив руки на груди, отвернулся к окну. – Я ж не алкоголик какой. Я и до этого-то не пил. Врачи сказали, хочешь жить – завязывай совсем. Правда, не знаю, хочу ли я жить теперь. Все на автомате.

– Завязывай заниматься ерундой, Юра! – хлопнул ладонью по столу Виктор Иванович, так что подпрыгнула стопа отчетов и обиженно звякнула потревоженная чайная ложечка. – Что бы ни случилось, жизнь продолжается! И работа продолжается, а у нас отчеты висят твои, между прочим. Мы не можем отправить экспедицию в Тункинские гольцы, пока не получим твой технический отчет. Иначе будет “пойди туда, не знаю куда – принеси то, не знаю что”. У нас так не должно быть. А ты ответственный за все маршруты и описания. Зря, что ли, всю Россию пешком обошел?

– Так уж и всю.

– Весь Кавказ, Алтай, Саяны, Дальний Восток, сибирскую тайгу, Южный Урал, Хибины! Проще скажи, где ты еще не был. А отчеты все-таки предоставь.

– Напишу, – вздохнул Бойков.

– Давай так договоримся, – Федоров доверительно придвинул стул и наклонился поближе. – Надо отпуск – бери отпуск. Хочешь в поход – дуй в свои горы хоть на месяц. Но давай уже, собирайся с силами, приходи в себя. И до конца этой недели кровь из носа сдай отчет по Тункам и долине Геналдона. Две экспедиции ждут. А время – деньги.

– Ладно. Понял, – он наконец отошел от окна и одернул свитер.

С этими словами, не прощаясь, Георгий Петрович вышел из кабинета начальника, и Виктор Иванович устало откинулся в кресле, вытер рукавом заблестевшую от напряжения лысину. Раз уж товарищ обещал сделать, то, скорее всего, не откажется. Виктор знал эту маленькую слабость старого друга – подводить кого-то честному и ответственному Георгию было невозможно. И несмотря на то, что сейчас его собственная жизнь летела кувырком, обещал – значит, все сделает.

Глава 2.

Они познакомились еще в институте, на втором курсе. После новогодних каникул будто закончились ожидания. Праздники пронеслись, как одно мгновение, до весны было еще далеко, зато зачеты неумолимо приближались, и одни с новым рвением брались за учебу, другие продолжали надеяться на чудеса и как не ходили на пары с начала семестра, так и не появлялись. В самом деле, кому интересен химический состав титана и технологии бурения, когда февральский снег сверкает на солнце, а зеркала катков так и манят расчертить их острыми лезвиями? Рядом со списками на летнюю практику появлялись списки на отчисление, но профессор Янюшкин смотрел и на те, и на другие одинаково удрученно. В мае должна была состояться экспедиция на поиск месторождений золота по реке Гольцовке. В 1959 году их открыла экспедиция геолога Анатолия Ивановича Шиша, а теперь следовало изучить устье Гольцовки, двигаясь по направлению к Ловозерским тундрам. Однако ни людей, ни энтузиазма на это катастрофически не хватало, да и сам Янюшкин не хотел брать кого попало: он по справедливости считал, что землю нужно любить сердцем, а не просто работать на оценку и характеристику.

В кабинете кружился аспирант Строгачев, и его яркий красный свитер вместе с синими брюками вконец сбили с толку профессора.

– Никита, сядь, – велел он, устало потерев морщинку на лбу. – А лучше, возьми мне одного отличника с горной кафедры и притащи сюда. Раз среди нас не хватает кадров, будем привлекать молодежь.

– Игорь Анатольевич, вы в людях разбираетесь получше моего, конечно, но вот как раз отличника я бы не советовал, – хитро усмехнулся Строгачев. – Знаете почему? Потому что это как раз те, кто работает на диплом и на книжку. А есть те, кто днями напролет сидит на этих реках и забывает выучить даты по истории, трактат на немецком или что-нибудь там еще. Вот таких надо брать. Ого, вы что, Юрку Бойкова отчислять собрались? – аспирант заглянул через плечо профессору и разочарованно присвистнул.

– У твоего Бойкова по немецкому вторая пересдача с комиссией.

– А вы знаете, какой он диплом пишет? Геологические исследования природных катаклизмов по причине сейсмической активности в Хибинах и меры их предотвращения. Как вам?

– И что? При чем тут золото на Гольцовке и двойка по немецкому?

– А при том, Игорь Анатольевич, что Юрка и еще двое его товарищей с факультета чуть ли не каждые выходные на этой Гольцовке просиживают. Он в свои девятнадцать лет все Хибины исходил вдоль и поперек, знает там каждый изгиб реки, каждый квадрат почвы. Если уж его отчислить, тогда кто останется?

Янюшкин спустил очки на нос, задумчиво поскреб широкую переносицу. Бойков, Бойков… Он не помнил в лицо каждого студента, но этот парнишка, тихий и замкнутый, середнячок, посредственность, почему-то ему вдруг вспомнился. У профессора явственно встала перед глазами прошлая защита курсовых работ, где один студент с поразительным спокойствием доказывал ему и всей комиссии необходимость расширить зону поиска и добычи никелевых руд. Хибины, по его словам, не бесконечны, а никелевое производство – химически вредное, и если неосторожно обращаться к природному “минералогическому музею”, как прозвали Кольский полуостров, то можно остаться ни с чем. Тогда, помнится, пареньку поставили единогласное “отлично” и летом звали на практику в лабораторию. С тех пор фамилия Бойкова то и дело мелькала в контексте Хибин.

Ранним апрельским утром в институте было тихо. Светлое серое небо заглядывало в окна, робко отсвечивало розовым по стенам. Не было слышно привычного гула голосов, из каждого кабинета – стука мела по доске, скрипа дверей и громкого смеха. Напротив кабинета истории, на подоконнике, удобно устроился молодой человек в клетчатой рубашке и прямоугольных очках в неуклюжей оправе. На коленях у него лежал потрепанный конспект, под рукой – блокнот, исписанный именами и датами. Солнце вставало, светило ему в лицо сбоку, и он щурился, но не отвлекался от чтения. Отвлекся только, когда шумная компания, проходя мимо и громко хохоча, задела и рассыпала с подоконника его тетради. От неожиданности выронив очки, он спрыгнул с подоконника и принялся молча собирать листки, близоруко щурясь, пока вдруг не столкнулся нос к носу с серьезным темноволосым пареньком, который помог ему, не стесняясь ушедших вперед товарищей.

Несколько минут они ползали по коридору в молчании; Витьке стало жаль тихого и безответного однокурсника, имени которого он даже не знал. Ребята постарше, с которыми он проводил время вне учебы, частенько задевали и его – за нелепые отцовские пиджаки с квадратными плечами, за отличные оценки, за то, что он родом из далекого и никому не известного Мурманска, и даже за отсутствие постоянно сменяющихся подружек…

– Что, на пересдачу пришел? – хмуро спросил Федоров, стараясь не показывать своего интереса. Паренек поднял светлые серые глаза и спокойно пожал плечами:

– Нет. На досрочную. Я в экспедицию собираюсь, на майские. А у нас там зачет по истории. Корольков разрешил сдать заранее, – он смущенно улыбнулся одним уголком губ и поправил неуклюжие очки. Витька обиженно нахмурился: редко кого уже на втором курсе брали на столь серьезные полевые выезды полноценным участником.

– Это с чего к тебе такие милости?

– Это не милости, – его слова показались парню обидными, но он не подал виду и лишь слегка покраснел. – Игорь Анатольевич сам за меня попросил. Вернее, не за меня, за экзамен пораньше. А там уж как получится… Вот сдам – возьмут в экспедицию, – мечтательным взглядом Юра смотрел сквозь нового знакомого и уже видел голубой разлив Гольцовки, хвойный лапник вместо постели, кирку и лопату в руках.

“Ну, удачи, ботаник”, – хотел съехидничать Витька и вдруг, неожиданно для себя самого, спросил:

– А еще рабочие руки нужны?

В ту экспедицию они поехали вместе. Витьке, выросшему в Подмосковье, никогда не доводилось бывать дальше столицы, и он был в восторге от холодных и неприступных таежных лесов, от пологих и мягких гор, будто вылепленных из причудливой породы, от огромного и бурного разлива рек, рассветов и закатов во всю синь хрустального августовского неба. Бойков же родился и вырос в Мурманске, а потому все это было для него привычным, родным. И Витька увидел совершенно нового человека, совсем другого – не ботаника-заучку в толстых прямоугольных очках, а сильного и смелого путешественника, доброго, верного и веселого товарища. И с тех пор уже двадцать лет они считали друг друга хорошими друзьями, хотя были совершенно разными.

Несмотря на то, что Витьке понравилось рабочее путешествие, кабинетный и бумажный труд казался ему спокойнее, привычнее. Да и отец с юности приучал его к руководящим должностям: переехав вслед за сыном в Москву, не сидел на месте, а возглавил филиал географического общества, стал организатором и душой многих экспедиций в Хибины, Саяны, на Кавказ. Со временем отцовское дело перешло к сыну, серьезному и обстоятельному. В отличие от друга и коллеги, Георгий Бойков по-прежнему проводил большую часть жизни в экспедициях, собственным кабинетом и благодарностью “За вклад в развитие российской науки” не обзавелся, зато он обошел такие места, что Федорову и не снились, и еще у него была семья, которая всегда ждала его из этих экспедиций, а Виктор так и остался холостым. Спустя много лет студенческая дружба уступила место обыкновенному приятельству, и Георгий с Виктором все так же общались, ездили то к одному, то к другому на дачу жарить шашлыки и рыбачить, да и в семье Бойковых всегда с удовольствием принимали гостей.

Но теперь все будет по-другому. Прошлое и настоящее никогда не имеют знака равенства.

* * *

На удивленные взгляды коллег, которые увидели не просто Бойкова в офисе, но и Бойкова в весьма приличном виде, он только отмалчивался, отворачивался, уходил – а взглядов и вопросов было немало, поэтому конца рабочего дня он дождался с трудом. Да и, к тому же, из головы не выходили мысли о той учительнице, что звонила ему накануне.

Было приятно, что из всей “Вертикали”, туристического клуба, с которым он ходил в походы без малого двадцать четыре года, какой-то неизвестный доброжелатель отозвался о нем хорошо. С Константином Денисовичем – Костей Маликовым, просто Костиком – они дружили давно, еще со времен горного института. Костя был первым руководителем его категорийного похода, и с тех пор они проходили новые маршруты вместе, разве что Костя был на три года старше и раньше начал руководить. Поэтому, когда Полина сказала, что обращается к нему, потому что Константин Денисович занят, в глубине души Бойков был польщен.

Правда, последнее время о походах он не думал совсем. Как-то было не до того, да и все мысли не о том. Горы, восхождения и прогулки по поднебесным хребтам будто бы остались памятью из прошлого, далекого, счастливого и уже недоступного. Смерть отрицала жизнь. И хотя работа спасателя, с которой он совсем недавно уволился, предполагала железную психику, он всегда проверял свою броню и не геройствовал бездумно, чтобы не сломаться, прекрасно помня правило кислородной маски. Кому ты нужен, если задохнешься в попытках помочь другому? Погибнете оба.

Тщательно закончив первый отчет, Бойков вышел на улицу. Через две недели год должен был повернуть на весну, но в декабре уже темнело очень рано, и вместе сладкого, свежего аромата первого снега и морозца в городе пахло резиной и выхлопными газами. Слякотный город растекался в лужах, по мокрому асфальту плавали мутные желтые глаза фар и фонарей. До двадцать девятой гимназии, где работала Полина, добраться было проще на автобусе, чем на метро, и, молча кляня почти бесснежную, но зато очень грязную московскую зиму, он купил по дороге чаю в бумажном стаканчике. Вкус на листовке меню обещал “облепиховый пунш”, но сладковато-терпкая гадость больше напоминала пересахаренный компот. В этом мире не осталось даже нормального чая, мрачно подумал Георгий Петрович.

Уроки давно закончились, и в двадцать девятой гимназии – небольшой, но вполне уютной, без модных стеклянных кабинетов и огромных лестниц, – было тихо. По углам зачем-то ютились букеты из воздушных шариков, табличка “С юбилеем, любимая школа” не менялась как будто лет десять, пожилой усатый охранник одним глазом смотрел на камеры, которые не отображали ничего, кроме парковки и пустых коридоров, другим – играл в какую-то примитивную аркаду.

– Добрый день, – окликнул Бойков, кашлянув. Охранник со вздохом закрыл игру и повернулся к нему. – Я к Полине…

И понял, что забыл спросить хотя бы фамилию.

– Какой еще Полине?

– Физкультуру преподает, – выкрутился Бойков. – Я просто отчество не знаю, а фамилию спросить не догадался.

– Не догадались… У нас две физкультурницы и обе Полины, одна Ивановна, другая Сергеевна, – усмехнулся охранник.

Пока Бойков стоял и думал, то ли снова потревожить незнакомого человека и уточнить фамилию, то ли ляпнуть отчество наугад, в пустом коридоре гулким эхом раздались шаги – мягкие, пружинистые, такие несвойственные человеку, привыкшему ходить на каблуках или медленно. Очевидно, одна из вышеупомянутых физкультурниц – высокая блондинка с длинной косой и в черной спортивной кофте – подошла к пропускному пункту и, задумчиво скользнув взглядом по странному посетителю, вдруг улыбнулась.

– Георгий Петрович? Здравствуйте, я Полина. Пропустите, пожалуйста, это ко мне, – добавила она охраннику, и турникет перед Бойковым снисходительно запиликал.

Пока они поднимались по лестнице, Бойков исподволь разглядывал свою спутницу. Молоденькая – не больше тридцати. Тонкое смугловатое лицо, усыпанное веснушками, серьезно и сосредоточено, большие зеленые глаза не накрашены, в одном ухе сережка-гвоздик, в другом – в виде спортивного карабина. Шагала она бодро и мягко, казалось, вот-вот сорвется на бег и легко пробежит стометровку. Длинная растрепанная коса на фоне черной кофты подпрыгивала перед глазами.

– А как вы догадались?

– Фотографию видела на сайте “Вертикали”, – ответила учительница и, обернувшись, пристально посмотрела на Бойкова и улыбнулась. – Только вы там в каске и с кучей веревок.

– Да ладно, – невольно изумленно вырвалось у Бойкова. – Узнали? Мне там тридцать пять.

– Вы почти не изменились. Только там такой… веселый, что ли. И горы на фоне знакомые. Казбек?

– Перевал Майли-Суатиси. До Казбека в тот раз мы не дошли. Лавина прошла рядом, не стали рисковать.

Несмотря на то, что походы казались чужой, прошлой жизнью, которая уже никогда не вернется, воспоминания о кавказских горах и восхождениях всколыхнулись в памяти светлой ностальгией. Георгий Петрович тогда еще работал вахтами в Хибинах и на Кавказе бывал не так часто, как в юности, но когда друзья звали в поход, что из-за общей занятости случалось очень редко, он старался выкраивать неделю-другую. Костя Маликов водил сложную межсезонную тройку, он сам в тот раз был его помощником, группа собралась не самая опытная, но довольно неплохая и слаженная, ребята толковые.

Межсезонье выдалось тогда холодным и мокрым, май был снежным, и из-за лавинной опасности много интересных вершин пришлось обойти снизу. Опытный Костя не понаслышке знал, что горы не прощают ошибок, его решениям Бойков доверял больше, чем самому себе. Перевал Майли-Суатиси, с которого можно было выйти по хребту на плато Казбека перед вершиной, был самым сложным из всего, что ребята планировали пройти, и действительно: группа застряла там на целых двое суток, дожидаясь ясной погоды. Однако ясный день поманил обманчивым солнышком и прозрачной голубизной спокойного неба: только начали подъем, взошли на предперевальный взлет и повесили пару или тройку станций, как облака налетели плотным туманом. Внимательная Олеся Михайлова, самое сильное звено из женского состава, вовремя услышала далекий нарастающий гул и грохот, а вслед за ней – и все остальные. Лавина сошла с пика ОЖД, совсем рядом, и руководитель тогда решил повернуть назад. Потом оказалось – правильно сделал: облака были предвестниками ухудшающейся погоды, и пережидать было бесполезно.

Бойков ходил в походы, сколько себя помнил. Его отец был геологом, часто брал сына с собой, а потом, когда Юра вырос – семейное увлечение проросло глубокими корнями. Он и сам поступил в горный институт, а там практика в полевых условиях была обязательной частью учебы. Для дипломной работы Бойков выбрал Хибины, потому что так была возможность хитро ездить домой, но, однажды оказавшись в Северной Осетии в экспедиции по поискам титана, раз и навсегда влюбился в острые заснеженные пики, хрустально-прозрачные горные реки, добрых и гостеприимных людей из крошечных горных аулов и поселков. Как бы ни были круты склоны Фанских гор на Памиро-Алае, как бы ни привлекала возможность забраться подальше от людей и повыше от земли в сибирских Саянах, Кавказ стал его страстью, и, открывая для себя новые районы и вершины, он раз за разом возвращался туда, где было знакомо, хорошо и спокойно.

Пока Бойков вспоминал горы, они с Полиной дошли до спортивного зала, большого, пустого и со страшной акустикой, где каждый шаг отдавался гулким эхом под высокие потолки, и, минуя его насквозь, прошли через тренерскую и оказались в кабинете, похожем на учебный класс. Только там не было парт и стульев: вдоль стен лежали туристические коврики и свертки палаток, сами стены были украшены гирляндами из разных фотографий – цветных, черно-белых, пленочных, полароидных, – с которых улыбались дети и взрослые. Все четыре времени года манили туристов на природу, и на снегу стояли палатки, и в теплый летний вечер горели костры, и современные дети, казалось, вышли не из той эпохи: ни у кого в руках не было видно телефонов и планшетов. Одни с мячом, другие с охапкой хвороста, третьи – с веревками и карабинами. Бойков уже и забыл, как это – детский туризм. Сейчас о таком слушать не хотели.

Заметив мелькнувшее в его печальном взгляде любопытство, Полина улыбнулась. Поставила чайник, в недрах ящиков отыскала две походных жестяных кружки и пачку овсяного печенья и, разлив горячий ароматный чай, уселась прямо на сложенные рядками спальники.

– Если вас отсутствие стульев не смущает…

– Ничуть, – поняв намек, Бойков сел напротив, скрестив ноги, с наслаждением обхватил горячую кружку холодными руками. Последнее время они почему-то всегда были холодными: то ли из-за внезапно обнаруживших себя проблем с сердцем, то ли из-за долгой, бесконечной в этом году зимы. В отличие от неудачного облепихового пунша, Полинин чай вдруг показался очень вкусным, и вкус этот был таким старым, очень знакомым: мята, смородина, лимон и самая обыкновенная, крепкая черная заварка. Иной раз простота без изысков куда лучше и честнее приправ, специй и вкусовых добавок – наверное, потому, что она настоящая.

– Ну, рассказывайте, – кивнул Георгий Петрович, когда чай был наполовину выпит и молчание несколько затянулось. – Что нужно вашему турклубу и что нужно конкретно от меня.

Глава 3.

– В прошлом году я пришла в эту школу работать, с детьми найти общий язык не получалось вообще ни в какую, и тогда мне вручили руководство внешкольной спортивной деятельностью, – начала Полина, задумчиво глядя куда-то в свой чай. – Ничего лучше, чем организовать турклуб, я не придумала. Походы – это же так интересно. Целый новый мир, который сегодняшние подростки не то что не хотят, а даже не пытаются увидеть. Если семьи обеспеченные, то все отпуска они проводят на каких-нибудь крутых курортах, а там, конечно, красиво и здорово, но все-таки это не то. Походы закаляют характер, после таких путешествий мало кто возвращается прежним. И как раз там люди узнают, что далеко не все и не всегда решается деньгами… А если семьи малообеспеченные – то они думают, что походы – это дорого, сложно, боятся отпускать детей.

– Билеты в дальние уголки России и большая часть снаряжения сейчас действительно недешево стоят, – вздохнул Бойков. – Когда мне было пятнадцать лет, отец ходил с самодельным рюкзаком, и трекинговой палкой у него служила огромная коряга из ближайшего леса. А у меня вместо модных нынче баффиков была пилотка из газеты. Папа все горы пешком обошел и меня брал с собой. У нас не было хорошего снаряжения, но я помню, как было здорово и без этого… Мы с ним и на плоту сплавлялись, и основам скалолазания он меня первый научил.

– Ну наконец-то вы улыбнулись, – вдруг тихо сказала Полина. Георгий Петрович тут же нахмурился, принимая привычную оборону: эмоции давно были под запретом, и за последние полгода он почти совсем забыл, как это – улыбаться. – Не прячьтесь в свою раковину, я же вижу, что вы добрый человек, – добавила она. – Только почему-то хотите казаться суровым и строгим. У вас что-то случилось, и я не собираюсь ни расспрашивать, ни лезть с советами, но…

– Не стоит ворошить прошлое просто так, – Бойков провел ладонью по лбу, словно прогоняя неприятные воспоминания. – Простите, Полина. Давайте не будем. Не обо мне речь, а о вашем турклубе.

– Да… так вот, – потеряв нить, о чем она недавно говорила, Полина смутилась, повертела остывшую чашку в руках. – Я хотела показать своим ученикам, что туризм – это круто и доступно каждому. Рассказать, что походы меняют людей, и мало кто останется равнодушным, увидев однажды горы, проведя несколько дней в лесу наедине с природой, искупавшись на речном пороге… Но школа быстренько об этом узнала и решила переделать все под свои нужды. Им же достижения нужны, и внеучебные в том числе. В общем, поэтому меня обязали пройти курсы на инструктора-проводника и получить сертификат по первой помощи, а потом сводить детей в настоящий поход, сделать отчет по нему, получить справки, подтверждающие сам поход и опыт. Я не горела желанием ввязываться в эту бюрократию, но иначе нам перестанут выделять средства от департамента, и я буду вынуждена закрыть турклуб. Как бы ни хотелось доказать обратное, на чистом энтузиазме он не продержится.

Да… два года для клуба – почти не срок. “Вертикаль” совместными усилиями жила и процветала уже без малого тридцать лет, зародившись где-то в девяностых и оставшись на плаву до сих пор. Сначала действительно просто собственными силами, средствами, а иногда даже и без всего – просто товарищи и коллеги ходили в походы, вырываясь из городов в горы на последние копейки. Это уже потом, когда положение немного стабилизировалось и турклуб открыл двери для новых участников, появились школы туристской подготовки, годовые клубные взносы, платные соревнования, аренда снаряжения со стороны. Появились общие деньги в так называемой “казне”, появился исполнительный директор, финансовый директор, из старичков сформировался основной состав руководителей и обладателей опыта из разных сфер туризма, разных категорий сложности. Костя Маликов пару лет назад сходил в шестерку – самую высокую и мало для кого возможную категорию сложности – на плато Путорана. Сам Бойков выше пятерки по Памиро-Алаю пока не забирался, но ему и того было довольно: он не планировал рисковать жизнью в походах, помня о том, что он все-таки не один.

– Я вас понял. Чтобы турклуб функционировал дальше, вам нужно доказать его… скажем так, пригодность. И для этого вы должны предоставить отчет и справки.

Полина молча покивала. Георгий Петрович встал, неторопливо прошелся вдоль стены с фотографиями. Почти все они не имели никакого отношения к самому турклубу: больше похожие на советские флажки и открытки, они создавали атмосферу, показывали, как могло быть, но не передавали реальность – выдавала не современная одежда, старое советское снаряжение, немодные нынче прически у парней и девочек. Только несколько фотографий из первого ряда были сделаны недавно: Бойков узнал Полину в окружении ребятишек возраста примерно шестого-восьмого класса. Юные туристы постарше воспринимали поход исключительно как увеселительный пикник – о спортивном туризме там не было и речи.

Можно ли научить человека вечным ценностям – любви, дружбе, доброте, взаимопомощи, – если он сам в это не просто не верит, а не ищет, потому что не знает, что так бывает, не знает, что это хорошо, по-настоящему правильно? После многих знакомств с разными людьми, которые доказывали не раз, что правда у каждого своя, Бойков не пытался никого учить и воспитывать, даже если это были дети. Он был уверен, что уроки дает сама жизнь, а у людей в большом и сложном механизме судьбы маленькие роли, роли пешек. И лучше всего запоминаются те выводы, которые ты сделаешь сам, а не по чьей бы то ни было указке.

– А можно посмотреть ваше снаряжение?

Склад у школьного турклуба был совсем печальный и помещался в двух шкафах. Потрепанные жизнью тонкие летние спальники, несколько старых и грязных веревок, одеревеневших от пыли и времени настолько, что на них решительно ничего не получилось завязать. Несколько компасов всех мастей, пара тентов, три больших и страшных палатки, тяжелая гроздь карабинов, из которых у половины заедала муфта. Разглядывая каждую вещицу, Георгий Петрович откладывал в одну сторону исправные, в другую – негодные, и вторая часть становилась все больше и больше. Когда дело дошло до обшарпанных и черных от копоти котелков, он не выдержал:

– Разрешите, я их заберу. Хотя бы попытаюсь отмыть.

– Я пробовала, это бесполезно, – робко возразила Полина.

– Позвольте, я все-таки попробую. Их же в руки брать страшно, не то что готовить еду, – нахмурился Бойков. – Все остальное, по правде говоря, тоже. В следующий раз захвачу рюкзак, тут весь склад надо ремонтировать, стирать и зашивать. Снаряжение во многом определяет успех похода.

– Тогда давайте пополам, – решительно тряхнула длинной челкой Полина. – Я отстираю и зашью все, что скажете, а вы мне поможете починить все сломанное железо и сделаете что-нибудь с веревками.

Бойков ничего не ответил, только согласно кивнул.

Пока они занимались снаряжением, подкралась ночь, и за окнами закружился снег – первый в этом году. Сначала он таял на мокром асфальте, но потом противостоять вихрю снежинок стало бесполезно, и в считанные минуты снег превратил черные и мрачные скелеты домов, деревьев и машин в новогоднюю сказку, укрыв их пушистым и искристым белым покрывалом. Желтые глаза фонарей слепо уставились на внезапно выросшие сугробы, позолотили их, почти как огоньками гирлянд. В домах напротив зажигался свет в окнах – у многих уже висели новогодние украшения, хотя до праздника оставалось чуть больше двух недель, все словно торопили время, устав от бесконечной рутины.

Задумавшись, Бойков вдруг почувствовал рядом тонкий запах ванили. Полина неслышно подошла, встала рядом, тоже глядя в окно. Крупные самодельные снежинки, неуклюжие и оттого милые, как будто застыли во времени среди ожившего белого хоровода.

– Вот и настоящая зима, – тихо проговорила Полина и вздохнула, задумчиво разгладив помятые лучики одной снежинки. – Знаете, я всегда так любила первый снег. Как будто уже Новый год в воздухе. В такие дни хочется верить в чудо, в то, что все будет хорошо. Я так мечтала в будущем году выйти замуж, даже не мечтала – планировала… А месяц назад он меня бросил. Представляете? Мы уже заявление подали. А он… Сказал, что встретил другую. Вот так вот просто.

– Надо бы вас поддержать и сказать, какой он нехороший, но я скажу так. Хорошо, что это случилось сейчас, а не после того, как вы уже расписались, – серьезно сказал Бойков.

– Вы правы, но понимаете, тяжело это все-таки…

Голос девушки задрожал, в нем послышались странно знакомые звенящие нотки. На ее губах блуждала невеселая улыбка, но светлые глаза блестели, и ресницы были мокры от подобравшихся и старательно сдерживаемых слез. Помолчав немного, Бойков осторожно поставил кружку на подоконник:

– Звучит неубедительно, понимаю, но – значит, не ваша судьба. У каждого из нас свой путь, своя дорога. И если она петляет, сбивается, уводит с намеченного нами маршрута – это нормально, это правильно. Значит, она ведет куда-то, куда мы не можем заглянуть. Нужно просто идти и не спорить. Главное – только вперед, не останавливаться, не сопротивляться ей.

Молодая учительница вытерла невольные слезы. Снег все кружился и кружился в вальсе, унося с собой ускользающую память о прошлом. И хотя Полина сама говорила о том, что любит зиму и хочет верить в чудеса, Георгий отчего-то подумал, что именно сейчас у нее совсем не получается. А без веры в чудеса жить грустно – у каждого человека должна быть своя сказка, в которую можно верить, несмотря ни на что.

– А вы любите Новый год? – вдруг спросила девушка.

– Ну… Я не то чтобы очень люблю праздники, – Бойков вильнул в сторону от ответа. Он действительно не любил шумных банкетов, формальных поздравлений и новогодней суеты, которая в столице начиналась еще с середины ноября – в Мурманске было совсем другое дело…

– В Новый год обычно все налаживается. У всех, – Полина мягко коснулась рукава его свитера и отошла от окна. Снегопад превратился в настоящую метель.

* * *

Необыкновенно теплый и уютный вечер оказался не испытанием, а вполне приятно проведенным временем. Георгий Петрович успел забыть, что такое вечер не в одиночестве, и хотя поначалу было непросто, Полина оказалась вполне милой и разумной руководительницей. Идея возродить школьный турклуб, показать прекрасный мир спортивного туризма подрастающему поколению Георгию Петровичу даже понравилась, и почти впервые за много дней он возвращался домой не в самом плохом настроении – решил даже пройтись пешком, встретить первый снег, как полагается.

Несмотря на довольно поздний час, город отнюдь не спал: красивые, пушистые белые хлопья выманили на улицу ребятишек с родителями, на всех детских площадках стоял шум, визг и хохот, и Бойков, проходя мимо, невольно ускорял шаг и хмурился. По заснеженным дорожкам бродили хозяева собак, пряча руки в рукава и носы в шарф, пока питомцы радостно возились в стремительно поднимающихся сугробах. На дорогах сделалось тесно, машины сверкали фарами и сигналили, по свободной полосе мчалась, завывая, пожарная машина, застревали в пробках набитые до отказа автобусы.

Неожиданно за спиной раздалось резкое дребезжание, визг шин, и кто-то закричал что-то неразборчивое – Бойков не успел понять, что произошло, и уступить дорогу. Велосипедист, резко вывернувшись в сторону и впечатавшись обеими руками в тормоза, перелетел через руль, и они вместе рухнули на скользкий от снега тротуар, а велосипед свалился в кусты.

Брюки мгновенно промокли, резкой болью отозвался ушибленный локоть, но Георгий Петрович кое-как отряхнулся и сел, пытаясь отдышаться и унять бешено стучащее сердце. Парнишка, сбивший его, лежал на земле, неловко разбросав руки, по лицу, куда-то к вороту куртки, текла кровь, а сам он был белее снега. Бойков встревоженно наклонился, встряхнул его за плечи, окликнул, но тот не отзывался, только уронил голову набок.

– Эй! Дружок! Живой?

Вокруг них уже собирался любопытный народ. Женщина в пуховике и берете без умолку ворчала, сетуя на безглазую молодежь, из толпы слышались робкие голоса:

– Что случилось? Вы в порядке? Может, скорую?

– Погодите скорую, – ответил Бойков. Сам поднялся, подхватил под руки так и не пришедшего в себя парнишку, дотащил его до ближайшей скамейки. Кто-то сунул бутылку с водой, Георгий Петрович брызнул в лицо горе-велосипедисту, и тот наконец открыл глаза, ошалело хлопая длинными, как у девчонки, ресницами.

– Ой, слава богу, жив, – перекрестилась та самая женщина. Георгий Петрович присел на скамейку рядом с парнишкой.

– Посмотри на меня. Я тебе сейчас задам вопросы, а ты отвечай сразу и четко. Как звать?

– Женя… Кузнецов, – он провел обеими ладонями по лицу, оставив грязные разводы, изумленно взглянул на окровавленную ладонь. Бойков протянул ему салфетку.

– Что с тобой случилось?

– С велика упал, – поскреб парнишка в затылке, посмотрев на него, как на странного. Однако такой вопрос был необходим: плохой знак, если пострадавший не помнит, что произошло. – Люди шли потоком, я вильнул в сторону, а там вы. Я посигналил, вы не отошли. Ну, и вот… Извините, что сбил, я правда случайно, – смущенно добавил он, взглянув на перепачканные штаны и куртку незнакомца.

– Это хорошо, раз помнишь. Кто ж в такую погоду без шлема ездит? Что болит?

– Рука, плечо… Голова… немного, – признался Женя, и тогда Бойков кивнул.

– Ясно. Я сейчас вызову скорую, мы с тобой ее дождемся, врачи тебя в больнице посмотрят.

– Да что вы, не стоит, я сам медик, – смутился паренек, ероша мокрые от снега волосы. – Прогуляюсь до дома, и пройдет. Она не сильно…

– Так не сильно, что ты даже сознание потерял, – хмыкнул Бойков. – Нет уж, одного тебя отпускать нельзя. Тем более, раз ты медик, то знаешь, чем заканчивается безалаберное отношение к здоровью. Пусть лучше проверят. А завтра ты мне позвонишь и скажешь, все ли у тебя в порядке, – выудив из рюкзака блокнот и карандаш, он написал свой номер и вручил пареньку. Тот кивнул.

Скорая приехала минут через двадцать. Женя выглядел бледным и рассеянным, голова у него кружилась и болела, видно, все-таки не “немного”, и Георгий Петрович все время с ним разговаривал, иногда заставляя выпить глоток воды. Любопытные прохожие разошлись, убедившись, что оба живы и почти в порядке, и врачам уже никто не мешал. Женю с трудом уговорили на небольшое обследование, и, уже забравшись в машину, он вдруг высунулся и крикнул:

– Извините! А как вас зовут?

– Юра, – ответил Бойков, понимая, что вариант сложнее в таком состоянии Женя не запомнит.

Скорая укатила, но Георгий Петрович долго еще стоял под фонарем и задумчиво смотрел на оживленную шумную дорогу, сунув руки в карманы. Первый же день, когда он решился-таки выбраться из своей привычной ракушки, оказался на удивление странным и полным событий.

Вернувшись домой и оставив за порогом с куртки и рюкзака целый сугроб, Георгий Петрович первым делом закатал рукава и отдраил всю квартиру. Две комнаты и кухня теперь уже казались ненужной роскошью – он сам без проблем бы жил и в однушке, но теперь здесь по соседству жила память, с которой он бы не расстался ни за какие деньги. Кто и когда здесь последний раз убирался, он даже не пытался вспомнить. Полил цветы, пересадил несчастную фиалку из стакана в новый горшок, починил крепление на сломанной рулонной шторе, тщательно погладил разбросанные кое-как вещи, смирившись с ожогами на всех пальцах, пересмотрел всю посуду и выбросил разбитую, потом еще с целый час, ворча себе под нос, отскребал клубные котелки, а опомнился только ближе к одиннадцати вечера, когда квартира сияла чистотой и небывалым последние полгода порядком.

“Скажите ребятам, что заниматься начнем со следующей недели, – написал Бойков Полине и сразу же отправил, чтобы точно не отказаться от безумной затеи. – Гляньте снаряжение и скажите, чего не хватает, я принесу”.

Ответ прилетел почти мгновенно. “Спасибо вам большое!” – радостно откликнулась руководительница клуба, не забыв, впрочем, добавить восторженных смайликов.

Глава 4.

На удивление, адрес школы вспомнился легко: сорок минут пешком от работы, двадцать – на автобусе. Снег, выпавший за ночь, как за целый зимний месяц, остался лежать большими пушистыми сугробами, за день еще подморозило, и тонкая корка наста весело хрустела под тяжелыми ботинками. Город стал выглядеть светлее, чище, словно первый снег спрятал черный асфальт, лужи и грязь. Да и на душе как будто сделалось немного легче – все-таки Новый год творит чудеса, даже еще не войдя на порог.

Стоило только взять себя в руки, как рабочие дела стали сами собой налаживаться. Отчет по Тункинской долине оказался не таким уж и страшным, и даже текст там почти весь был готов, ожидая своего часа и мелких правок. Дополнив его фотографиями, координатами удачных стоянок для экспедиции и теоретических мест выработки, Бойков отправил его Виктору и отпросился пораньше. Начальник только рукой махнул: мол, хоть вообще в офис не приходи, главное – рисуй карты и сдавай отчеты в срок.

У стола охраны на этот раз долго задерживаться не пришлось: еще в прошлый свой визит Бойков выяснил, что его новую знакомую зовут Маликова Полина Сергеевна – фамилия совсем как у Костика, нетрудно запомнить – что к ней можно обращаться по вопросам развития туризма в школе и прочей бюрократии, и что для того, чтобы тебя пропустили, достаточно показать паспорт и сказать кодовую фразу “Я в турклуб”.

Миновав лестницу, спортзал и тренерскую и чудом не заблудившись, Бойков постучал в дверь с соответствующей табличкой. В пустом классе без парт и стульев уже собрались ребята – человек десять, на вид – от восьмого и до десятого класса. Действительно заинтересованными очень мало кто выглядел: из всей этой пестрой толпы взгляд выхватывал тихую светловолосую девочку в серой спортивной форме и с замочком на рюкзаке в виде карабина, высокого, нескладного, хмурого подростка, у которого из глубокого кармана бордовой толстовки торчала свернутая в трубочку контурная карта то ли по истории, то ли по географии. Остальные сидели на полу и на подоконниках, кто во что горазд: одни прятали носы в телефонах, другие просто болтали, не обращая ни на что внимания, третьи пили чай и тащили печенье из общей коробки. Полина Сергеевна – так непривычно было думать об этой молоденькой девчонке с именем-отчеством – что-то печатала в ноутбуке, но, услышав негромкий стук двери, подняла голову и просияла.

– Здравствуйте! А мы вас уже ждем.

На ее звонкий голос аудитория нехотя зашевелилась, выбираясь из телефонов и залпом допивая остывший чай. Бойков то и дело ловил в свою сторону настороженные и любопытные взгляды. Девочка в сером костюме села поближе, вопросительно взглянув на парня с картой, но тот не заметил или сделал вид, что не заметил, и остался на своем ворохе ковриков.

– Ребята! – Полина вышла в центр, взяв ноутбук под мышку. – Мы с вами давно не собирались полным составом, но сегодня мы все наконец-то пришли, чтобы обсудить возможность сходить на майские праздники в настоящий поход. Как вы уже слышали, в первую очередь школе нужны наши справки, отчет и подтверждение того, что наша работа вообще существует, а нам с вами это прекрасная возможность провести несколько дней на спортивном маршруте наедине с природой и друг с другом. И поэтому я пригласила к нам в турклуб человека, для которого походы – это не просто отпуск в горах, а образ жизни. Он давно занимается спортивным туризмом, ходил в пятую категорию сложности на Памиро-Алай, – она обернулась в сторону гостя, а тот невольно смутился от такого внимания. – А еще он путешественник, геолог, горный спасатель…

– Бывший, – добавил Бойков.

– Бывших не бывает, – возразила Полина и продолжила. – В общем, человек, который любит походы и знает, как сделать их не только интересными, но и безопасными… Слушайте, может, вы сами представитесь? У меня уже фантазия закончилась.

Школьники засмеялись.

– Ну, Полина Сергеевна в общем-то уже сказала все и даже больше, а я о себе говорить не умею, – негромко сказал он. – Зовут меня Георгий Петрович, и пока что этого достаточно. Сегодня…

– Опять лекция, – послышалось недовольное ворчание из-за вороха палаток. Полина сперва сердито шикнула, но Георгий Петрович спокойно качнул головой.

– Не стоит. Молодой человек в чем-то прав. Не хотите лекцию?

По рядам пронесся одобрительный шорох: после пяти, а у старших классов и шести уроков еще один урок никто не горел желанием слушать. Тогда Бойков достал из своего рюкзака два репшнура по четыре миллиметра толщиной и протянул ворчуну.

– Сможешь завязать такой узел, чтобы я не смог его развязать одной рукой – и лекции не будет. У тебя три попытки.

Скучающие кислые лица сразу же преобразились. Паренек недоуменно вертел в руках красный и зеленый репшнуры, прикладывая их друг к другу и так и эдак. Советчики со всех сторон нашептывали то перекрутить веревку, то обернуть одну вокруг другой дважды, то сделать какую-то немыслимую петлю. Руки сами собой, на автомате, завязали обычный узел, но Георгий Петрович двумя пальцами потянул за край, в том месте, где веревки перекрещивались – и узел развалился. Юные туристы недовольно загалдели:

– Да он некрепкий был!

– Серьезно? А мне показалось, вы его изо всех сил затянули. – приподнял одну бровь Бойков. – Ну-ка давайте еще раз.

Теперь спортивный интерес захватил всех, и никто не остался в стороне от увлекательного спора: узел, который получался без усилий, сразу же забраковали и пытались перекрутить репшнуры в немыслимые кольца, так, что на одном конце даже получилась петля, дважды обернутая коротким концом. Паренек, первым решившийся спорить, гордо протянул результат Бойкову:

– Вот! Пробуйте!

– Молодцы, почти карабинная удавка. Только если веревки перекрещиваются, то узел заведомо неправильный. А с неправильными узлами происходит это, – Бойков внимательно посмотрел на петлю и снова потянул за короткий кончик. То, что случилось после, заставило всех разочарованно взвыть, и репшнуры в третий и последний раз пустились в расход.

– Да хватит петли вертеть, вот сюда продень, как в ушко иглы!

– Отойди, мне не видно!

– Ну у тебя же обычный узел, он опять его развяжет!

Пока все шумели, спорили и вырывали друг у друга из рук репшнуры, Полина подошла к Бойкову, заложив руки за спину, с улыбкой посмотрела на своих подопечных.

– Кажется, вы нашли к ним подход, – шепотом заметила она.

– Подростков легко взять на слабо, – пожал плечами геолог. – Они азартны, как никто другой. Всегда хотят чего-то добиться, что-то доказать – в первую очередь даже не другим, а себе. Ну а в споре, как известно, рождается истина, – он едва заметно улыбнулся одними глазами и вернулся к ребятам. – Ну что, друзья, успех?

– Проверяйте, – девочка в уютной серой кофте протянула ему каким-то невообразимым образом связанные репшнуры. Бойков задумчиво посмотрел на узел, для чистоты эксперимента убрал одну руку за спину, потянул за один конец…

– Что и следовало ожидать, – мрачно прокомментировал один из десятиклассников, когда оба репшнура оказались в руках у Бойкова по отдельности.

– Вы проспорили, но так и быть, обойдемся без лекции, – подмигнул Георгий Петрович. – Я немного расскажу про спортивное походное снаряжение, а вы попробуете его в действии. С веревками и репшнурами вы уже знакомы…

Говорил он долго. Поначалу школьникам было не очень интересно, но потом понравилось всем: из его бездонного рюкзака выныривали то ледоруб, то горелка, то побитая камнями, ветками и снегом каска. В отличие от Полины Сергеевны, которая не разрешала лишний раз трогать снаряжение со склада, потому что оно и так дышало на ладан – он передавал занятные вещи по кругу, почти про каждую рассказывал историю: эту дугу от палатки погнуло штормовым ветром на перевале Усть-Илимцев в Саянах, этот карабин так старался выдержать навесную переправу через Аргут, что у него истерлась вся муфта, а вот этим ледорубом когда-то удалось застраховаться в полете со склона пятидесятиградусной крутизны.

И если сначала ребята недоверчиво косились на этого человека, хмурого, но как будто совсем не строгого, со временем они перестали стесняться, задавали вопросы, перебивая друг друга. Рассказывал он спокойно, почти без эмоций, словно для таких, как он, было обычным делом ночевать в палатке на снегу, подложив под нее особым образом веревку, чтобы не так мерзнуть, подниматься почти по вертикальной скальной стене, держась за нее только двумя острыми клювами загнутых ледовых инструментов. Перед глазами явственно вставали картины величественной, но такой опасной и непредсказуемой природы.

Девочка в серой спортивной форме слушала внимательно, однако, хотя Георгий Петрович ждал вопросов именно от нее, – так ничего и не спросила, теряясь на фоне других ребят побойчее. О формате лекции все благополучно забыли, и, осмелев, просили посмотреть жумар и восьмерку, потрогать стертые, сточенные зубья старых кошек, заглянуть в цветные линзы контрастных горных очков, в которых окружающий мир в зависимости от реального освещения принимал то синие, то желтые, то коричневые оттенки. До этой девочки не дошло ничего, кроме ледоруба и какой-то одной кошки, но она и не просила – заглядывала остальным через плечо, вытягивая тонкую шею.

Когда Бойков, отдав свой рюкзак со снаряжением на растерзание юным туристам, отошел ответить на звонок, они сперва даже не заметили его отсутствия. Спустя пять минут он вернулся, и все было по-прежнему. Полина взглянула на безмолвные настенные часы – стрелка медленно, но верно переползла за девять:

– Вас, наверное, дома потеряли?

– Меня там никто не ждет.

– Разве у вас нет семьи?

Георгий Петрович, нахмурившись, молча покачал головой. Слова просто не получалось произнести. Полина смутилась, и тогда он, чтобы не вгонять ее в краску окончательно, с трудом выдавил из себя улыбку:

– Меня вчера один паренек сбил в парке. На велосипеде. Я-то ладно, просто сел в лужу, а он головой приложился об асфальт. Вызвали скорую, я с него взял обещание отчитаться. Вот, отзвонился, говорит – отделался легким испугом и ушибом. Говорит, что сам медик, а такой неосторожный…

Полина усмехнулась – наверное, из вежливости.

Георгий Петрович задумчиво перевел взгляд на окно, за которым, совсем как вчера, мягко кружился крупными хлопьями ранний декабрьский снежок – на улице было темно и тихо, и только оживленный проспект, мерцающий разноцветными огнями напротив, напоминал о бесконечной жизни города. Полина выключила ноутбук, собрала сумку, он помог ей надеть пальто и, дожидаясь, пока ребята сложат его снаряжение обратно в рюкзак, негромко сказал:

– Знаете, вы были правы. Надо что-то менять. Я вчера долго думал о вас и о вашем турклубе. Хотите горы – значит, будут горы. На каникулах организуем большой контрольный поход. А если и моих, и ваших сил хватит до мая…

– Вы же сказали, что больше не водите группы? – лукаво улыбнулась Полина.

– Я думал об этом, пока не пообещал вам помочь. А проблему можно решить только так.

Руководительница клуба взглянула на него с благодарностью, но Бойков этого не видел: придержав дверь, пропустил вперед ребятишек, и те шумной толпой высыпали на школьный двор, обнимались, прощались, и вскоре вновь стало тихо. Под желтыми фонарями снег искрился и поскрипывал от легкого морозца. Полина взяла Георгия Петровича под руку:

– Вам на автобус?

– Я пешком.

– Можно тогда с вами до следующей остановки?

– Пожалуйста.

Молодая учительница шла, слегка улыбаясь и рассеянно глядя на танцующий вокруг хоровод пушистых снежинок, а ветер играл ее светлыми волосами, выбивающимися из-под небрежно повязанного шарфа. Казалось, что она всегда идет по жизни с такой легкой и нежной улыбкой, и оттого рядом с ней так легко, тепло и уютно, даже несмотря на то, что иногда она задает неудобные вопросы – любопытство, свойственное всем женщинам, и какая-то юная непосредственность отнюдь не портили ее воздушного и очаровательного образа, а наоборот, казались чем-то, присущим ей одной.

Бойкову вновь сделалось стыдно за то, что он был с ней так резок в первом разговоре. Закрывшись от мира, он не привык подстраиваться, не привык быть удобным, поэтому удивился самому себе, когда понял, что ради этой юной девочки, на которую легли большие обязательства, готов изменить уклад, уже ставший привычным.

Есть люди, которым одиночество противопоказано: они начинают к нему привыкать, и так прочно, что потом с трудом возвращаются к нормальной жизни – Бойков был как раз из таких. Поэтому он никогда не ходил в походы соло, хотя и с бытом, и с техникой мог бы справиться – не только потому, что это может быть опасно, но и зная свою слабость к тишине, умиротворению и спокойствию, а с группами это далеко не всегда удавалось, и тем труднее было возвращаться. Но теперь одиночество стало неприятным, тяжелым и мрачным, и от этой бесконечной и тоскливой пустоты не спасали ни работа, ни выходные, а попытка напиться кончилась тем, что его забрали в больницу с подозрением на сердечный приступ. Тогда все обошлось, лекарствами и сном почти в сутки удалось успокоить тревожное сердце, но иногда он думал – а может, лучше бы и не обошлось. Если не к кому возвращаться, некого ждать, нет тех, ради кого стоит стараться – может, и жить-то незачем?

Молодая учительница со своим турклубом и просьбой о помощи как будто дала ему возможность начать заново, вспомнить о том, что он ценил раньше. Дело спортивного туризма, которым Бойков загорелся еще в двадцать лет и любил до сих пор, стоило того, чтобы передать опыт, знания и жажду приключений и открытий подрастающему поколению. Кто знает – быть может, когда нынешние бродяги оставят после себя эти рюкзаки, палатки и тысячи непройденных дорог, именно те, кто сейчас взрослеет, глядя на них с восхищением, встанут на их место, пойдут их путем.

Ведь в этом и есть самый главный закон времени: когда уходят одни – на их место всегда придут другие, и хорошо успеть передать им что-то из своей любви, своей страсти. Тогда с каждым новым человеком время каждый раз будет лучше и лучше. И, быть может, смысл не в том, чтобы жить ради кого-то, ради чего-то – а в том, чтобы просто жить, как умеешь, как получается. Равняться на лучших, для одних быть учеником, для других – примером. Если твои знания, опыт и ценности нашли отражение в ком-то другом – значит, жизнь уже прошла не зря.

Из-за густой снежной пелены выросла остановка, подсвеченная желтоглазыми фонарями. Полина остановилась, стряхнула с шарфа крупные хлопья снега и взглянула на Георгия Петровича снизу вверх:

– Спасибо вам, что пришли. Ребятам понравилось, я уверена. А… придете еще? Мы будем рады.

Геолог невольно улыбнулся краем губ и тут же старательно спрятал улыбку.

– Да. Я ведь обещал.

– Ну, до свидания?

Золотистый фонарь отражался в глазах Полины, отчего они тоже казались золотыми, сказочными. Мокрые от сырого снега светлые пряди налипли ей на лоб, и она небрежно смахнула их. Румяная с мороза, в изящном кремовом пальто и пушистом белом платке – настоящая снегурочка.

– До свидания, Полина. До среды.

Автобус уже закрывал двери, и она побежала, поскальзываясь на скользком от снега асфальте, и то и дело оборачивалась, у дверей даже подняла ладонь в пушистой рукавичке и помахала ему. Было холодно, и вынимать руки из карманов Георгий Петрович не стал, но кивнул ей и проводил взглядом ускользающие в темноту фары автобуса.

Глава 5.

За окнами мело, как в романе Бориса Пастернака – не хватало разве что свечи. На столе, покрытом уютной клетчатой скатертью, в три ряда были разложены тетради: одни – со старыми, оставшимися с незапамятных времен отчетами о собственно пройденных маршрутах первой и второй категории сложности, другие – с описанием районов, оставшиеся еще с практик и экспедиций, третий ряд был совсем маленьким и состоял всего из двух тонких тетрадок. На обложке одной Георгий Петрович крупными печатными буквами написал “Склад”, на другой – “Турклуб – разное”. Написал – и задумался.

В “Вертикали” ему несколько раз предлагали организовать школу туристской подготовки или хотя бы официально, на бумагах побыть ее начальником, но он отнекивался, не хотел заниматься бюрократией, которой было предостаточно и на основной работе. Сейчас, когда заполнение бумаг, пусть даже добровольное, все-таки его настигло, он не знал, что с ним делать: то ли оформлять официально и на компьютере, чтобы потом отдать Полине или предоставить администрации школы, то ли просто от руки и только для себя – расписать план занятий, тренировок, контрольных выходов и будущего маршрута. Пока идей об официальном оформлении в голову не приходило, он решил заполнить тетрадку так.

Лекцию про снаряжение уже можно было считать пройденной: конечно, в их первом большом походе вряд ли ребятам понадобятся ледорубы, веревки, карабины и прочее техническое, но знать о том, что для чего нужно и как это используется, лишним не будет. Практических занятий со снаряжением можно было придумать бесконечное множество – в нынешних погодных условиях, учитывая то, что снег накрыл всю Москву и близлежащие области и в ближайшие дни прекращаться не собирался, появилась возможность организовать тренировку спуска и подъема по крутым склонам, поучиться делать веревочные станции, пользоваться системой страховки. Может, и ледорубы пригодятся, и трекинговые палки, и даже каски.

О переправах говорить пока рано: без воды и активного купания всех подряд тренировка не получится, а до хоть мало-мальски теплой весны еще далеко. Тренировка по быту – наверняка большая часть юных туристов даже не пробовала самостоятельно разжигать костер и готовить полноценный обед, разбивать лагерь без подсказок и помощи старших, подбирать места для ночлега и обустраивать укрытия от разных вариантов непогоды. Поэтому бытовых тренировок должно пройти несколько, и желательно – не в ясный солнечный день. Наконец, медицина…

Георгий Петрович поскреб в затылке. В спасательном отряде их этому учили, но сам он не пробовал учить других, и те знания, которые лежали где-то на задворках памяти, сами собой всплывали в нужный момент, но превратить их в структурированную лекцию казалось довольно сложной задачкой. Немного подумав, взглянув на часы и убедившись, что еще не слишком поздно, он включил телефон.

После недолгих гудков в трубке послышался знакомый веселый голос:

– Але?

– Женя, привет.

– Да, здравствуйте, дядя Юра! – откликнулся тот совсем по-простому, и Бойков даже поперхнулся чаем от такого неожиданно теплого и домашнего обращения. Последнее время к нему обычно обращались с подчеркнутой осторожностью или вежливостью, и не сказать, чтобы ему это было приятно, просто он сам ни на что не обращал внимания. – Слушайте, вы вот меня спросили, а я вас нет. Вы сами-то в порядке после вчерашнего?

– В порядке, Жень, не переживай. Я к тебе, собственно, по делу. Ты говорил, что ты медик?

– Ну да.

– В медицине в полевых условиях хорошо разбираешься? Первая помощь пострадавшему, правила поведения на природе, на воде, в горах…

Судя по молчанию и неловкому сопению из трубки, Женя напрягся.

– Нормально разбираюсь, а что?

– Отлично. В таком случае, ты мне нужен. В субботу после пяти вечера свободен? – дождавшись утвердительного “ну да”, Бойков помолчал немного и добавил: – Пиши адрес.

Уже почти полгода никто не был у него в гостях, даже из тех, кто считался друзьями. Задумчиво окинув взглядом гостиную, притихшую, потемневшую, Георгий подумал – еще немного, и он совсем забудет, как общаться с людьми. А Женька… Хороший парнишка, даром что растяпа. Просто Бойков понимал, что с лекцией и тренировками по медицине ему не справиться в одиночку, а ребятам для подготовки к походу это едва ли не самое важное.

* * *

К шести вечера, когда уроки закончились и снегопад, по своему обыкновению, налетел на столицу создавать новогоднее настроение, Георгий Петрович снова пришел в гимназию – на этот раз не один. Охранник ворчал, что в турклуб началось какое-то паломничество и все эти развлечения только отвлекают детей от учебы, но слушать его никто не стал. До начала занятий Полина раскладывала коврики ровными рядами, ставила чайник, запомнив, что после рабочего дня Бойкову чай просто необходим, словом, наводила порядок. Уже на входе первым делом в глаза бросалась гирлянда из золотистых лампочек, мерцающая на окнах, и маленькая пушистая елочка в углу – искусственная, но уже наряженная и укутанная мишурой.

– Ух ты, у вас тут уже Новый год! – воскликнул Женька вместо приветствия, сунув любопытный нос в кабинет. Полина Сергеевна, которая в это время как раз наливала чай, обернулась и едва не разбрызгала кипяток из чашки:

– Женя? – растерянно прошептала она и сразу же заулыбалась, раскинула руки: – Женька! Кузнецов!

– Ну надо же. В одном городе живем, а так и не увиделись!

С этими словами, перепрыгнув через ворох палаток, Женя подхватил Полину легко, как пушинку, и закружил. Она взвизгнула от неожиданности, смеясь, уцепилась за его жилетку:

– Отпусти, хулиган!

– Кхм, Женя, будь добр, поставь Полину Сергеевну на место, – кашлянул Бойков. – Ты всегда так друзей заводишь?

Полина заправила за ухо непослушную волнистую прядь и взглянула на Женю с улыбкой.

– А мы уже знакомы. Четыре года назад на Алтае. Я поехала в отпуск в горы, а Женька проходил практику. Правда, тогда я еще встречалась с Мишей, и мы даже не обменялись номерами. Вот и потерялись.

– Полинка, я так рад! – Женя сиял, как начищенный походный котелок, который Бойков тем временем устраивал на полку в шкафу. – Говорят, ты свой турклуб организовала. Буду тебе помогать. Ну, по мере появления свободного времени.

Полина только слушала его и рассеянно кивала, вспоминая, как четыре года назад, на Алтае, вдали от рутины и привычного мира, замкнутого на работе, доме и метро, она с восхищением смотрела на старшего инструктора и его помощника, молодого, веселого, немножко безбашенного, но в любую минуту готового прийти на помощь. Обо всех членах коммерческой группы он заботился одинаково, но на Полину смотрел чаще остальных: может быть, потому, что девушек в походах бывает не так много, а может, потому, что она ему просто приглянулась длинной русой косой и большими светлыми глазами – Полина краснела от его взглядов и искала в толпе туристов Мишу, тогда еще своего парня, если медик группы Женя оказывался поблизости и то протягивал ей букетик горных колокольчиков, то предлагал теплую жилетку на вечерних посиделках, то пытался подстраховать на трудном спуске. Миша ничего из этого не делал, но Полина любила его, несмотря ни на что – думала, что любит. А молодой доктор-походник, веселый голубоглазый паренек с небольшим светлым шрамом на щеке, со временем забылся, остался в прошлом.

Что-то снова заставило их встретиться, и Женя будто не забывал ее, неуклюжую, неопытную тогда еще туристку. С тех пор многое изменилось: Полина сама прошла инструкторские курсы, поднялась в формате спортивного похода на Эльбрус и на Казбек, купила квартиру, рассталась с Мишей – жизнь шла своим чередом, а теперь будто кувыркнулась, подпрыгнула и замерла, словно волейбольный мяч над сеткой в решающий момент игры: задеть – или пролететь мимо, со звонкой силой шлепнуться на поле противника и заставить признать поражение? А может быть, принести желанную победу?

Полина предложила мужчинам чай с неизменным овсяным печеньем, но посидеть и пообщаться в тишине им не удалось: дверь скрипнула, и в кабинет турклуба вошли самые ранние участники. Бойков узнал светловолосую девочку в сером спортивном костюме, парня с контурной картой – правда, теперь он был с потрепанным спортивным рюкзаком, из которого угрожающе торчали кончики трекинговых палок, – и еще несколько знакомых лиц с прошлой встречи. Полина тут же принялась рассаживать ребят, и Женя взял штурвал в свои руки.

Из его рюкзака на единственный нашедшийся ненужный стол перекочевали бинты, длинные отрезы белых тряпиц, резиновые и тканевые жгуты, пустые ампулы, стерильные салфетки, репшнуры, перчатки – словом, у ребят снова разбежались глаза. Пока Георгий Петрович по просьбе Полины ходил в кабинет ИЗО за мольбертом, который было решено превратить во флипчарт, Женя уже начал рассказывать. Он был студентом не так давно – выступления на аудиторию ему давались гораздо проще.

– …Представьте ситуацию: вот, например, вы в походе чистили картошку… Ладно, пока не буду сильно пугать… Вы помогали маме резать салат на Новый год и махнули ножом по пальцу. Что происходит дальше?

– Мама начинает бегать по кухне и кричать, – послышался голос с задних рядов. Все захохотали, и кто-то сразу же ехидно подлил масла в огонь:

– А папа – вызывать скорую!

Когда Бойков вернулся с доской, в классе стоял такой хохот, что он на мгновение подумал, что ошибся дверью. Полина, вся раскрасневшаяся от смеха, пряталась за ноутбуком, делая вид, что ее тут нет.

– О, дядя Юра, вы как раз вовремя. Да вы его поставьте, он мне пока не нужен, – Женя махнул куда-то себе за спину. – Можно вас на минуту? Сядьте сюда. И вытяните руку вперед. Пожалуйста.

Под напором Женькиной активности Бойков не устоял – благо под ним каким-то неясным образом очутился стул. Женя встал рядом, попутно разворачивая стерильный бинт.

– А теперь поговорим про интенсивные кровотечения. Если в случае неинтенсивного кровь может просто выступить, капнуть, немного вытечь и остановиться, то при интенсивном она льется струйкой и не останавливается долгое время. Что в таком случае будем делать?

– Вызывать скорую, – прокомментировала девочка с гладким темным каре, повторяя недавние слова шутника. Ребята снова захихикали.

– Скорая – это, конечно, удобно, но в горы она не приедет, – развел руками Женя. – В горы даже спасатели идут долго, а машина забраться просто не сможет. Летальный исход иногда случается и от того, что пострадавший просто истекает кровью, потому что никто не знает, что с ним делать. Летальной кровопотерей могут стать два литра, при том, что в организме взрослого мужчины ее около пяти литров, у женщин – почти четыре, а у вас еще меньше. Чтобы остановить кровотечение, для начала нужно попросить пострадавшего зажать рану рукой. Так у вас будет больше времени на изготовление повязки.

Сообразив, что последует за этим угрожающим началом, Георгий Петрович снял свитер, остался в одной футболке, чтобы ребятам было лучше видно, и зажал правой рукой левое плечо. Женя тем временем разобрался с упаковкой.

– Дальше мы должны убедиться, что на ране нет мусора и грязи, и наложить давящую повязку. Для этого мы берем три сложенных стерильных салфетки, прижимаем их к ране и крепко накрываем бинтом. Бинт не обязательно использовать целиком, если вы видите, что повязка не слабеет и не скатывается – можно завязывать. В буквальном смысле, – с этими словами Женя с треском разорвал бинт и закрепил изящным узелком. – Как проверить, удачная ли повязка? Если у вас не получается ее приподнять и у пострадавшего слегка немеют пальцы, значит, все идет по плану. Дядя Юра, вы как?

Бойков пошевелил пальцами. Кончики и вправду побелели. Времени он не засекал, но говорил Женька довольно быстро, а закончив фразу – закончил и с повязкой. Оперативно, даже очень.

– Крепко держится, – кивнул он.

– Но бывает и так, что и давящая повязка не выручает: либо вы ее сделали слабенькой, либо задеты вены или артерии, либо рана настолько глубокая, что кровь продолжает идти и под давлением. Что делаем в таком случае?

– Жгут? – нерешительно предположил мальчик в бордовой толстовке.

– Вторая давящая повязка, – возразила девочка в сером.

– Рита права. До жгута лучше вообще не доводить, почему – поговорим позже. Если не помогает первая давящая повязка, то нужно наложить вторую прямо на нее. Для этого точно так же прижимаем упаковку стерильных салфеток и крепко бинтуем. Теперь у пострадавшего немеют не только пальцы, но и вся ладонь. Ну а если и это не помогает, тогда очередь за жгутом. Его роль могут играть любые тонкие и длинные предметы: галстук, ремень, в походах – репшнур. Но на самом деле он выглядит так.

Женя взял со стола резиновую ленту и тканевую. Обе выглядели довольно потрепанными – наверно, утащил из лабораторных запасов, – и заговорил негромко и строго, но, на удивление, ребята притихли, слушали его внимательно.

– Прошу запомнить: жгут накладывается в том и только в том случае, если давящие повязки не помогают вообще никак, и пострадавший даже с ними продолжает терять кровь. Если жгут затянуть слишком сильно, передержать или наложить неверно, то кислород совсем перестает поступать в конечность, и спустя некоторое время начинается омертвение тканей, после чего пострадавшего спасет только ампутация. Если мы все-таки решились на жгут, то накладывать можно только на руку или ногу, максимально близко и выше раны, то есть по направлению к сердцу. Необходимо подложить бинт или любую чистую тряпку, во избежание новых повреждений. И вообще это как минимум больно, а пострадавшему и так плохо… Дядя Юра, вы позволите?

– Валяй, – кивнул Бойков и протянул другую руку. Женя тщательно наложил пару оборотов бинта, примерился и крепко затянул тонкую резиновую ленту на его плече.

– Кровотечение останавливается первым оборотом жгута, поэтому его следует затянуть изо всех сил. Остальные два-три фиксируют первый. В теплое время года его нельзя держать дольше часа, в холодное – не дольше получаса. Для этого мы пишем записку с точным временем и кладем на видное место…

– А если в походе нет бумаги? – подняла руку светловолосая девочка, кажется, Рита.

– Если негде записать, то пишем на самом пострадавшем, – хмыкнул Женя. – На одежде, на руке, на ладони. Можно на лбу, если он вредничает и не дается. Зеленкой. Я серьезно.

По рядам снова прокатился сдержанный смешок.

– Спасибо большое, вас мучить я больше не буду, теперь их очередь страдать и спасать, – Женя быстро снял жгут, и Георгий Петрович, вздохнув с облегчением, с силой сжал и разжал кулак, возвращая руке прежнюю чувствительность. Во время спасработ в горах ему приходилось с этим сталкиваться, и далеко не всегда – а точнее, почти никогда – пострадавший не бывает спокойным и послушным.

Помнится, как-то раз пришлось снимать со склонов пика Марченко девчонку, которая не смогла закрепиться в снегу, улетела вниз и напоролась ногой на ледоруб товарища. Бойков тогда накладывал этот проклятый жгут, и она, случайно увидев собственную травму, билась в истерике, кричала на него и вырывалась, только больше истекая кровью. В конце концов он позвал на помощь коллегу, а сам закрыл пострадавшей глаза рукой и так и сидел с ней, пока она не потеряла сознание от слабости. Девушка, к счастью, выжила и потом просила прощения у всего спасательного отряда за свой французский, а мужики только посмеивались: главное, что жива, а что там было, в снегу, в крови, в холодной таежной ночи, уже не все ли равно…

Под руководством молодого доктора ребята разбились на пары и по очереди повторяли все пункты оказания первой помощи, о которых Женя успел рассказать: первичный и вторичный осмотр, который до сих пор многих смущал из-за необходимости нарушать так называемое личное пространство, комплекс действий при потере сознания и – при обнаружении открытой раны – остановку кровотечения разными способами. “Пострадавшие” развлекались, как могли: крики стояли такие, что Полина несколько раз просила вести себя потише и не привлекать внимание случайных прохожих, но потом смирилась. Было шумно и весело, “спасатели” бурно реагировали на каждый выдуманный “несчастный случай”, вырывали друг у друга из рук бинты, а к жгутам прикасаться все-таки опасались – рискнули согласиться на такую операцию только двое парней. Довольный Женя, уставший говорить, пил горячий чай и то и дело посматривал в сторону Полины, а Бойков вдруг поймал себя на том, что рассеянно улыбается, глядя на расшумевшихся юных туристов…

Из школы вышли все втроем, как обычно, пропустив шумную стайку ребятишек вперед. Полина Сергеевна, казалось, светилась от радости: на прошлой неделе, когда Георгий Петрович ей чуть не отказал помогать, у нее опускались руки, а сейчас турклуб стал таким уютным и активным, каким не был еще никогда. Женя в шутку бросался снежками, Георгий Петрович все больше молчал, подставляя лицо ветру и тихому, мягкому снегу – как ни странно, на душе было не паршиво и не мрачно, а даже почти спокойно.

У остановки Полина попрощалась со своими спутниками, а Женя, как оказалось, жил в том же районе неподалеку, в соседнем доме. Когда они прошли тот самый парк, где и познакомились, молодой хирург остановился у светофора и серьезно посмотрел на Бойкова:

– Дядя Юра, я понимаю, что это немного странная просьба… Я слышал, что вы обсуждали итоговый поход, и, в общем…

– Ты тоже хочешь пойти? – догадался тот.

– Ну да, – смущенно улыбнулся Женя и пожал плечами. – Я один раз в горах практику проходил, врачом в коммерческой группе. Понравилось очень. Да и вы с Полинкой – классные.

Геолог невесело усмехнулся краем губ, сунул руки в карманы. Женя был таким смешным, таким непосредственным. В свои двадцать семь он сам казался немногим старше тех подростков, которые приходили в турклуб, но, судя по сегодняшнему занятию, опыта и знаний у него было действительно немало. И еще Георгий Петрович понимал, что Женя хочет сходить не просто в горы, а в горы – с Полиной. Только слепой не увидел бы, как он на нее смотрит.

– Освобождай новогодние праздники – и обсудим, – кивнул Бойков.

Глава 6.

Лупоглазая желтая газель мчалась по широкой и пустой трассе, минуя крошечные деревни и мосты через широкие, бурные реки, не замерзающие даже зимой. Северная Осетия радовала взгляд низким и бесконечно долгим сизым небом, затянутым свинцовыми тучами, мягким и искристым, невиданным в Москве снежным покровом, открытыми, на сколько хватало глаз, просторами. Вдалеке тянулись горы – длинная цепь голубых в тумане вершин сливалась с облаками. Ритка с трудом удерживалась от того, чтобы не достать фотоаппарат прямо сейчас: в Москве нет таких просторов, как ни хороша столица – девушке не хватало там свободы, той самой, от которой захватывает дух и кружится голова от свежести и чистоты воздуха. Мимо окон проносились высокие сосны и разлапистые синие ели, раннее утро плавно перетекло в хмурый и серый день, и от самого Владикавказа шел такой снегопад, что все вокруг застилала эта пелена.

Ритке не сиделось на месте: то откроет окно, то закроет от резких порывов ветра, путающих длинные волосы, то пересядет назад, где видно больше из широкого заднего окна… Олег, одноклассник и друг, усмехался, поглядывая на ее суету, руководитель их маленького отряда – Георгий Петрович – не обращал внимания, но и не запрещал: он был занят переносом трека маршрута с навигатора на бумагу, чертил красным карандашом их предполагаемый путь, распластав большую карту на спинке переднего сиденья. Вика, их знакомая из параллельного класса, с которой они вместе занимались в турклубе, спала, свернувшись калачиком и обняв свой рюкзак, такая маленькая и трогательная, как ангелок. Ритка поначалу относилась к ней с недоверием, но Вика была милой и улыбчивой, поводов для ссор никогда не давала первой. Ритку смущало лишь одно: сможет ли Вика, да и она сама, благополучно пройти этот поход, если даже и бывалые мужчины, и ее не самые строгие родители предупреждали, что будет трудно?..

Турклубом заведовала учительница физкультуры, Полина Сергеевна, но руководителем на время похода стал Георгий Петрович. Сперва Ритка его побаивалась: он показался ей хмурым и немногословным, но ее опасения были напрасны. Бойков редко улыбался и никогда не шутил, но он был отличным инструктором и просто надежным человеком: никогда не опаздывал на сборы турклуба, выполнял даже незначительные обещания, организовал для всех интересные и полезные тренировки: медицину и первую помощь, спуск и подъем по разному типу рельефа, походный быт и топографию.

Олег, который уже был в походах со своим дядей, помогал девочкам и вместе с тем запоминал сам, Вика всего боялась, Ритка старалась, но также осознавала и то, насколько их путешествие будет серьезным, а не просто увеселительной прогулкой: для того, чтобы организовать комфортную ночевку, недостаточно просто поставить палатку и разжечь костер, да и это на самом деле не так-то просто; подъем по склону – это страшно, когда под ногами у тебя бездна и камни сыплются, утягивая вниз, а в отдельных местах горный хребет невозможно перейти никак иначе, кроме как по сложному перевалу; и самое страшное – это, конечно, первая и экстренная помощь, потому что от этих действий буквально зависит жизнь твоих товарищей, и в удаленном от цивилизации районе надеяться можно только на себя.

Георгий Петрович с Женей и Полиной Сергеевной – которая, впрочем, разрешила обращаться к ней просто Полина и на “ты” – и сами присоединялись к своим же заданиям, никогда не стояли в стороне. Старший инструктор всегда отвечал за технику, Женя – за медицину, а еще он много шутил и смеялся, стараясь, чтобы у юных туристов тревоги было поменьше. И хотя Ритка сама до колик в животе хохотала над Женькиными рассказами, как однажды на Алтае они с товарищами призывали хорошую погоду, прыгая через костер и окунаясь с головой в ледяную реку, в чем мать родила, все равно волнение перед маршрутом почти никуда не исчезло. Только к нему добавилась уверенность, что все вместе они справятся, что бы ни случилось. В конце концов, рядом были ребята, которые успели стать ее друзьями: одноклассники Олег и Максим, Вика из десятого “Б”.

Погрузившись в свои мысли и забыв о пролетающих мимо красотах, Ритка отвлеклась и не сразу поняла, что газель стоит, накренившись на один бок, и по окнам с ее стороны бегут струйки воды от тающего снега.

– Выходи, красавица, приехали! – окликнул еще раз водитель с акцентом, раздосадованно стукнув кулаком по рулю – Видишь, встряли по самое не могу!

Георгий Петрович и Женя уже выбрались наружу, подсадив вперед Полину, Вика протерла сонное лицо ладошками и тоже полезла в покосившуюся и задравшуюся кверху дверь. Это оказалось не так-то просто: газель застряла в яме двумя колесами, забуксовала в снегу и завалилась на бок. Метель даже и не думала прекращаться, все вокруг занесло, и тяжелая машина все глубже увязала в мокром снегу.

– Может, вы заведетесь, а мы вытолкнем? – крикнул Георгий Петрович в кабину.

– Да куда ты вытолкнешь, погляди, как глубоко сидит колесо, – водитель махнул рукой и огорченно крякнул, обойдя газельку со всех сторон. – Эх, горные дороги, как же они хороши!

– Может, мы все-таки…

– Да ну! – он снова замахал руками. – Я брату позвоню, он с тягачом, приедет, тросом железным и вытащим. А вы идите лучше, идите по своему маршруту, не теряйте время. Деньги половину можете себе оставить. Все равно до точки я вас не довез.

Георгий Петрович еще немного поспорил с ним, предлагая то помощь, то деньги полностью, но добродушный водитель-горец, огорченный застрявшей газелью, от всего отказался и в конце концов спрятался от снега в салон и сердито закурил, давая понять, что разговор окончен. Надвинув поглубже капюшоны и надев большие тяжелые рюкзаки, ребята с ним попрощались и двинулись вперед по дороге: до поселка Геологов, от которого собирались стартовать, не доехали, и теперь им предстояло дойти до поселка Мизур и продолжать маршрут уже оттуда.

После добрых трех часов на колесах размять ноги оказалось довольно приятно: свежий воздух и легкий ветер освежали голову после едко пахнущего бензина. Ритка щурилась от летящих в лицо хлопьев, от влажной и довольно теплой погоды снег под тяжелыми трекинговыми ботинками хлюпал грязью, но девушка никак не могла прогнать с губ улыбку: ей не верилось, что все сложилось так хорошо – и родители отпустили в поход на целые новогодние каникулы, и команда у них такая замечательная, и погода, даже несмотря на снег, просто сказочная. Горы почти совсем спрятались за белой пеленой – только изредка выплывали из-за облаков обнаженные, отвесные черные скалы.

Ритка выросла в большой семье, была второй по старшинству из шестерых, поэтому родители занимались ею мало. Она уходила в школу рано, приходила поздно, и никто этого не замечал. Накормив младших, она садилась за уроки, сама записалась в школьную секцию самбо и, когда объявили об открытии турклуба, не раздумывая записалась и туда тоже. Дома всегда было шумно, тесно и беспорядочно, даже если Ритка пыталась помогать маме и наводить порядок, все равно через полчаса игрушки опять были разбросаны, вещи из стиральной машины разбросаны, тетради по столу разбросаны, а кто-то непременно ел землю из цветочного горшка. От постоянного шума и гама девушка устала, и поход казался ей настоящим спасением: в горах, насколько ей было известно, даже нельзя громко кричать, чтобы не вызвать лавину.

Крохотные осетинские поселки, засыпанные снегом по самые крыши, производили весьма удручающее впечатление: выглядели они так, будто там и вовсе не жили люди. Во многих домах окна были выбиты, по улицам бродила стая бездомных собак, вдалеке торчали голые черные скелеты линии электропередач. Ребята невольно сбились в кучку и постоянно оглядывались, но в канун Нового года местным жителям было, вероятно, не до прогулок. Женя шел впереди и самозабвенно травил анекдоты: Вика заглядывала ему в рот, парни смеялись, Ритка шла молча, стараясь не сбиваться с дыхания и с шага. С Женей ребятам оказалось легче всего: в отличие от сурового и молчаливого Георгия Петровича, его никто не стеснялся, Полина была учительницей, и при ней тоже все боялись ляпнуть что-нибудь не то, а с Женей можно было все. Оставив доктора приглядывать за всей честной компанией, Бойков взял Полину за рукав и увлек немного вперед.

– Мы не доехали до старта километров тридцать, – негромко заговорил он, сняв капюшон. Снег тут же осыпался на его черные волосы, как ранняя седина. – Это, по-хорошему, дня три пути по горной местности в такую погоду. Продукты, газовые баллоны – все под расчет, с запасом, может, на один-другой внеплановый раз.

– Вы хотите сказать, что… – в голосе Полины послышался страх, и Бойков нахмурился, поднял руку, останавливая ее и предупреждая ненужную панику.

– Я просто предупреждаю, что из-за этой ситуации мы в стесненных условиях. В лесной зоне по возможности будем готовить еду на дровах. И экономить порции.

– У нас же нет пилы, – ахнула Полина.

– У меня есть. Я записывал в таблицу личных вещей. Плохо, что вы этого не знаете, – покачал головой Георгий Петрович.

– Почему мы не можем закончить раньше, в таком случае?

– Можем и раньше, но в том случае, если повезет с погодой и мы нагоним график. Я специально подбирал трек так, чтобы в определенные даты можно было выйти в поселки, но вы ведь понимаете, что все сдвинулось на три дня. То есть, в день, когда по-хорошему надо будет закончить маршрут, мы будем идти какие-то перевалы, наизусть не помню. Вы не пугайтесь пока, – добавил Бойков, смягчившись: Полина выглядела очень встревоженной. – Нет ничего плохого в том, чтобы пару дней пожить с костром, а не с горелкой. Заодно погреемся и посушим вещи. Видите, сколько плюсов.

Учительница рассеянно кивнула, убирая за уши мокрые волнистые пряди, и в который раз поблагодарила предусмотрительного инструктора. Но тот только нахмурился и ускорил шаг, крикнув ребятам, чтобы двигались энергичнее – так точно не будет холодно.

Ритка, уставшая от Жениных шуток-прибауток и всеобщего хохота, догнала старших. Видеть учительницу Полину, всегда красивую, ухоженную и накрашенную, в походных условиях было как минимум странно: без привычного макияжа, в низко надвинутом капюшоне и с длинной, мокрой от снега русой косой и с пристроенной к рюкзаку гитарой, она будто сошла с кадров советских фильмов. Ритка всегда втайне восхищалась Полиной Сергеевной, ей было интереснее со старшими, с учителями, а с одноклассниками отношения, наоборот, не очень складывались. Она пришла в этот класс только в прошлом году и из всех успела подружиться только с Олегом Ковалевым, потому что он по просьбе классной руководительницы взял над ней шефство – отличник, победитель районных и городских олимпиад по географии, спортсмен, да и вообще – мечта всех девочек в классе.

Ритка, тихая, невзрачная, по мнению большинства – некрасивая, о романтике даже думать не пыталась, а если и мечтала об Олеге – то только по ночам, в подушку, не доверяя своей тайны никаким дневникам, телефонам и, тем более, одноклассницам. Близко подружиться ей так ни с кем и не удалось, а сплетничать она не любила. Глаза Олега, необыкновенно светлые для карих, она невольно отыскивала на всех общих фотографиях с мероприятий, куда они ходили классом, и всегда подбирала для их необычного оттенка красивые эпитеты: ореховый, медовый… Олег же общался с ней ровно, не выделял, но и никак не обижал. Хотя Риту больше всего обижало именно это его невнимание.

– Может, привал? – взмолилась она, догнав руководителя, который, казалось, ни капли не устал. Даже внушительный рюкзак на сотню литров нес спокойно, будто и не было этой тяжести – сама Ритка совсем запыхалась от снегопада, скользкой мокрой дороги и огромного рюкзака. Но Георгий Петрович был непреклонен:

– Дойдем до лесной зоны – тогда привал.

– Почему?

– Потому что деревья защищают от снега и ветра, – спокойно пояснил он. – Погода в этих местах теплая и влажная, снегопад сильный. Сейчас мы идем – нам жарко, сядем – замерзнем, а ветер застудит. Можем передохнуть минутку, подождать ребят. Посмотри, что у меня в боковом кармане есть.

Бойков присел на корточки, чтобы маленькая Ритка дотянулась до кармана, и там обнаружился большой термос. Пока те, кто шел помедленнее, добирались до них сквозь снежную пелену, Ритка с наслаждением пила мелкими глоточками, обжигаясь и жмурясь от удовольствия:

– Какой вкусный! Где вы такой купили?

– Такой не купить. Это я сам собирал, на хребте Хамар-Дабан. Листья брусники, смородины, сушеная клюква и местная трава, саган-дайля.

Пока девочка допивала чай, остальные успели их догнать. Сидеть на одном месте оказалось действительно холодно, и Бойков поднялся, отряхнул колени и зашагал дальше, а Ритка пристроилась за ним хвостиком. Чтобы не отставать от руководителя, ей пришлось ускорить шаг, но не отставать было легче – как минимум, морально:

– А Хамар-Дабан – это где?

– Восточный Саян, за Байкалом. С одной стороны – Хамар-Дабан, с другой – Тункинские гольцы.

– А вы не боитесь прямо на улице травы собирать?

– В городах, где много людей, действительно стоит опасаться. Машины, выхлопные газы, токсичные выбросы – ты сама знаешь, что с улицы всегда надо мыть руки. Но в горах, где природа нетронутая, на самом деле очень даже чисто… пока там нет цивилизации. Ведь если подумать, это именно люди причиняют вред природе и другим людям, соответственно. Бензин, газ, асфальт, яды и химикаты – это все придумал человек для своей комфортной жизни, иначе ему было тяжело. Природа всегда была и будет сильнее нас, потому что она была тем, с чего и начался мир. Разве может быть творение сильнее своего творца? Чтобы победить ее, покорить, подчинить себе, человек веками учил механику, химию, биологию, строил, создавал, разрушал. Природа ломалась, но не покорялась и не покорится никогда. Горам хорошо и без нас. Только нам без них почему-то плохо.

Ритка задумалась, замолчала: пожалуй, во многом он был прав. Никогда еще ей не доводилось бывать в горах, но даже самое начало похода, несмотря на снег, слякоть и внезапно увеличенный километраж, увлекло ее настолько, что она ничуть не жалела, что оказалась здесь. В далеком начале курса, когда они еще толком не прошли никаких технических занятий, Георгий Петрович рассказывал, почему именно горы всегда манили и будут манить людей из больших городов: в комфортной квартире, в тепле и уюте, нет необходимости бороться, преодолевать себя, собственные страхи и слабости. В своей привычной жизни так удобно надевать маски, улыбаться, кому надо, ошибаться, просить прощения и быстро об этом забывать, а вот горы не забывают ничего. Они не любят слабых и не прощают ошибок, но они же доказывают, чего ты стоишь.

По-настоящему хорош не тот, кто сумел дойти до конца маршрута, взобраться на все перевалы и написать красочный отчет, а тот, кто вернулся с самой желанной вершины вниз, чтобы помочь обессилевшему товарищу – или даже незнакомому человеку. Так бывает, что на маршруте встречаются группы, которым нужна помощь, и у всех есть выбор, который не накладывает никакой ответственности, кроме как ответственности перед собственной совестью. Можно пройти мимо, проследовать по своему маршруту, а можно остановиться и помочь, даже если стоит погодное окно, которого вы так ждали, даже если устали сами, даже если много разных других “но”. Нет ценности выше жизни, вот только пока ты жив, ты этого не осознаешь.

Глава 7.

– Привал! – крикнул Георгий Петрович и первым подал пример: положив рюкзак лямками вверх неподалеку от дерева, сел на него и прислонился спиной к стволу. Ребята стайкой сгрудились вокруг соседней сосны, Женя делился с Полиной чаем и остатками печенья с дороги. В лесной зоне, которая началась сразу за дорожным туннелем, и вправду оказалось будто бы теплее и тише: снег шуршал по ветвям деревьев, но не сыпал в лицо, ветер гулял в кронах, но не спускался вниз. Изредка с хвойных макушек тяжело сваливались отяжелевшие шапки сырого снега. Было тихо, от дороги успели подняться на добрых триста метров вверх, и больше не было слышно ни машин, ни гудения проводов, ни ленивого лая деревенских собак.

Вика сидела, съежившись на своем рюкзаке, засунув руки под куртку и обняв себя за плечи. Снег оседал на ее шапочку с помпоном крупными хлопьями, и судя по всему, ей было холодно. Олег разворошил свой рюкзак и протянул ей знаменитую бордовую толстовку. Девушка с благодарностью кивнула, торопливо переоделась. Ритка улыбнулась, хотя этот добрый жест предназначался вовсе не ей: она любила отмечать чужое благородство. Особенно удовольствие – видеть, как те, кто нам дорог, совершают добрые поступки. В таком случае они становятся в наших глазах еще лучше…

После привала идти стало немного легче: то ли снегопад заметно поутих, то ли короткий отдых всем придал сил. Дорога постепенно начинала забирать вверх, петляя вдоль реки, то приближаясь, то удаляясь. В Северной Осетии, несмотря на холодное название, на самом деле оказалось ощутимо теплее, чем в Москве: снег под ногами быстро таял и хлюпал грязью, река и не думала замерзать – бежала по камням, бурля, пенясь и плескаясь на особенно крутых поворотах.

Низкое и хмурое небо ближе к обеду прояснилось, из мрачно-свинцового сделалось светло-серым. Снегопад превратился в легкий серебристый снежок, который, по мере того, как группа уходила выше и выше, оставался лежать на земле все более заметным слоем и вскоре превратился в плотный белоснежный покров. Подниматься по такому было проще и приятнее, чем по грязной расплывчатой дороге, и дело пошло быстрее даже у тех, кто устал.

Еще до того, как выдвинуться на маршрут, Георгий Петрович объявил бесконечную игру на каждый день: кто первым начнет ныть по поводу привалов – тот на следующем дежурстве моет посуду. Разумеется, личные наборы каждый приводил в порядок сам, но, помимо мисок и кружек, оставались еще большие и страшные котелки, которые оттирать в холодной воде не улыбалось никому, поэтому все мужественно терпели и поглядывали друг на друга в ожидании чужой очереди проигрывать. Ритка уже чувствовала, что еще немного – и ее терпение закончится, и, стараясь не отставать от идущих впереди взрослых, поинтересовалась:

– Георгий Петрович, а если я сегодня пообещаю целый день котелки мыть, можно я немножко пожалуюсь?

– Жаловаться можно и даже нужно, – серьезно ответил руководитель. – Нытье – это вопросы про привал каждые пятнадцать минут. А если у тебя что-то случилось, то говорить об этом и просить помощи не стыдно.

– Мне холодно. Даже под рюкзаком никак не согреюсь, – едва слышно прошептала Ритка и покраснела. Конечно же, проявлять слабость она запрещала только самой себе: когда Олег предложил замерзшей Вике свою теплую кофту, это казалось обыкновенной заботой, но Ритка знала, что она такого внимания недостойна. Просить ребят было неловко.

– У тебя есть запасные вещи? Не те, в которых ты собираешься спать, а просто дополнительная одежда?

– Ну… один свитер есть и запасная футболка с рукавом, – смущенно вздохнула Ритка. – Я не думала, что будет настолько холодно…

– Ох, Маргарита, – покачал головой Бойков. – Не курорт же, в самом деле. В горах даже летом редко бывает тепло. Надевай свой свитер, и вот еще, – остановившись, он сбросил рюкзак и вытащил из глубины большой и лохматый пестрый шарф с забавными кисточками. Ритка поблагодарила с десяток раз: второй свитер и этот шарф, смешной, неуклюжий, но такой мягкий и теплый, в который можно было зарыться носом и вдохнуть запах хвои, табака и сухой мяты, творили чудеса, и через недолгое время ей стало так хорошо, будто кто-то обнял.

Почти через час перехода поселки и одинокие домики остались внизу маленькими серыми точками. Когда ребята поднялись чуть выше, облака словно спустились им навстречу, небо стекло вниз и остановилось совсем близко, над головой, что казалось – можно протянуть руку и коснуться влажной и серой пуховой перины. Снег прекратился, но ухудшилась видимость, так, что в нескольких десятках шагов уже трудно стало что-либо разглядеть, а движения оказывались обманчивыми. Женя встал замыкающим, чтобы никто не отставал и не терялся, Георгий Петрович включил фонарь, некоторые ребята повторили за ним, и несколько ярких лучей ввинтились в вязкий облачный сумрак, разбивая туман.

Хлопья снега сменились мелкой моросью, дорога шла бесконечно вверх, широко петляя, идти стало скучно, и ребята перекрикивались, аукались, как только переставали кого-то видеть. Уставшая Ритка плелась в хвосте, мрачно размышляя о том, что пообещала на свою голову мыть котелки на ближайшем дежурстве. Олег и Максим шли по обе стороны от Вики, которая тоже еле переставляла ноги и трекинговые палки, шепотом обсуждая, сколько еще можно вот так вот пройти и не умереть, а ведь еще и одного полного дня не прошло – что уж говорить о десяти будущих.

Полина сняла шапку, зарыв ее в глубину капюшона, расстегнула куртку до самого поясного ремня – идти стало жарко. В который раз ловя себя на тяжелых вздохах и сердце, которое колотилось где-то под горлом, она с завистью взглянула на Бойкова, который словно совсем не устал.

– Как вы так долго выдерживаете! – наконец воскликнула она, в очередной раз споткнувшись и чуть не поехав вниз на скользкой и липкой земле.

– Не думаю о том, что надо выдержать. Просто иду, и все, – пожал плечами Георгий Петрович. – Найдем лес получше и там встанем лагерем. Все устали… Давайте я у вас возьму гитару.

– Ну уж нет, – засмеялась Полина, подтянув лямки рюкзака и подкинув его на пояс поудобнее. – Я ее взяла, мне и тащить. Да она не такая уж и тяжелая.

– Гитара – это общественное снаряжение. Она ваша, но слушать-то будут все, – резонно заметил Бойков. – Давайте, давайте. Иначе вы в первый же день не дойдете.

– Вы настолько в меня не верите? – Полина немного обиженно хмыкнула, однако остановилась и отвязала инструмент. Бойков приладил гитару к своему рюкзаку, закрепил сверху карабином.

– Если вы задали вопрос о том, как все это выдержать, значит, устали, но не можете прямо об этом сказать. Это похвально, что вы хотите подавать пример ученикам, но не надо так делать в ущерб себе. Чтобы вести за собой других, надо самому быть уверенным в собственных силах.

– Осуждаете меня? – вздохнула Полина. Георгий Петрович, поглядев на нее и увидев вовсе не строгую учительницу, а уже взрослую, но еще такую наивную девочку, мягко тронул ее за плечо.

– Нет. Запомните, что помощь – это дружеский жест, а не признание слабости, и никогда не стесняйтесь ее просить.

Полина смущенно улыбнулась и покраснела, но ничего не ответила. Она привыкла всегда и за все отвечать сама, потому и взвалила на себя этот турклуб, и в любых отношениях старалась так, будто все это надо одной ей. На ее семью никогда не приходилось рассчитывать, даже когда она сама была ребенком: вырастили – и на том спасибо, поступала она сама, на работу устроиться тоже никто не помог. В Москве, конечно, жили родственники, с которыми она хорошо общалась, но старалась не докучать и лишний раз не навязываться: все равно они редко бывали в городе… Полина надеялась, что в будущем обретет свой надежный тыл, но парни почему-то сбегали после недолгого знакомства, да и ей на самом деле мало кто нравился по-настоящему, чтобы навсегда и счастливо. Был Миша, которого, как ей казалось, она впервые полюбила совсем по-другому, но снова была вынуждена со многими трудностями справляться сама: Миша то на работе, то в командировке, то с друзьями, то с родителями, а она – одна и одна. Может быть, потому, что привыкла и не просила внимания. А может, и потому, что Мише так было удобно.

Полина, к своему несчастью, знала, что она для многих удобная, но ничего не могла с этим поделать. Наверное, поэтому она так смущалась и краснела, когда Георгий Петрович или Женя проявляли обыкновенную заботу: не привыкла быть нужной кому-то другому. Едва подумав об этом, она снова почувствовала, как вспыхнули алым цветом щеки: тогда, четыре года назад, когда они были совсем чужими, их знакомство и недолгое общение на Алтае ни к чему не обязывало, они даже не обменялись номерами, но снова встретились в Москве, когда Полинины отношения с таким треском рухнули – но она не знала, что чувствует Женя. Он, конечно, сказал, что рад, но не было ли это простой вежливостью и радостью встречи, узнавания после долгой разлуки? Именно так она старалась и думать, чтобы не мечтать о лишнем.

В горах о чувствах можно было не переживать: их и без того всегда с избытком. Здесь главное – справиться, вернуться живыми и здоровыми, хорошо выполнив свою задачу. А чувства – дело десятое. Трудно жить с людьми долго рядом в одной обстановке, не имея возможности уйти или перестать с ними общаться, если вдруг станет неприятно, а походы – это именно такая обстановка. Вряд ли уж тут будет дело до романтики – не переругаться бы на второй же день.

По дороге в сыром и колючем перелеске идти пришлось недолго: уже через два перехода свернули на широкую и разбитую травянистую колею, которая тянулась мимо крошечного заброшенного поселка. Покосившийся плетень, в котором прорех было больше, чем прутьев и бревен, не скрывал щербатых окон и держащихся на честном слове дверей, ворот и калиток не было вовсе, а каждый второй дом пустовал и поблескивал разбитыми окнами, мокрыми от растаявшего снега.

– У кого-то дыра в безопасности, – указала Вика в сторону плетня, который видел не то Великую Отечественную, не то просто Отечественную.

– Слава богу, хоть что-то у них в безопасности, – мрачно пошутил Олег. И приступ хохота на добрых пару минут вынудил группу остановиться.

– Поаккуратнее шутите с местными, – кивнул Женя в сторону висящего на плетне высохшего и побелевшего от времени пустого коровьего черепа с торчащими вперед рогами. Девчонки, взвизгнув, отскочили в разные стороны, Вика брезгливо поморщилась и спряталась за спину Олега, Ритка только поджала губы.

– Пойдемте скорее, – окликнул всех руководитель. – Скоро стемнеет.

Дойти последний отрезок негласно решили без привалов: силы у всех были на исходе, откуда ни возьмись налетел сырой и пронизывающий ветер, поэтому даже самые уставшие, скрепя сердце, согласились поторопиться. Широкая грунтовка, вильнув в сторону последнего дома, неожиданно спряталась, среди редких деревьев завиляла почти незаметная тропка. Стараясь не отставать, все шли след в след, сопя и поскальзываясь, и спустя минут двадцать Георгий Петрович остановился на небольшом выполаживании, прикрытом ельником и редким, молодым березняком с обеих сторон: и у реки, и у склона.

– Все. Хватит на сегодня, – он по привычке сбросил рюкзак, но, вспомнив, что у него едет хрупкий пассажир – гитара, – поймал его у самой земли и положил аккуратно. – Парни за дровами, девочки ставят лагерь.

– А у девочек за дровами ходить – лапки? – возмутился Максим, который только успел без сил плюхнуться на рюкзак. Олег раздраженно цокнул и закатил глаза, Ритка с Викой притихли. Они бы и рады помочь, но после долгих подъемов и спусков туда-сюда ноги вообще отказывались шевелиться, не то что ходить…

– Пичугин! – сердито одернула его Полина. – Руководитель сказал, значит, берешь и делаешь.

– А вы не командуйте, – лениво огрызнулся Максим. Было видно, что пререкаться по-настоящему он не собирается, только щетинится зачем-то.

Георгий Петрович вспомнил, что именно этот паренек в самый первый его визит в турклуб спорил с ним на узлы. Все тот же хмурый взгляд исподлобья, будто бы за секунду до боевой стойки и обороны любого своего мнения, даже неправильного. Упрямство – это тоже неплохо, но только направленное в нужное русло.

– А слабо свалить вон ту сосну? – прищурился руководитель, указав на торчащий чуть поодаль огромный ствол с растопыренными во все стороны кривыми, словно когти чудовища, ветками. Он уже давно приметил отличный сухостой для костра, но хотел, чтобы ребята и сами поучились организовывать быт в реальных условиях.

– Так пилы нету, – в последний раз вяло отбил атаку Максим.

– Нету слова нету, а пила у меня, – пошутил Бойков. – Пойдем, попилим, что-то мне холодно сидеть.

Распутав железные зубцы пилы-цепочки, они обошли сосну с разных сторон. Ствол, хотя и сухой, выглядел довольно массивным, и Максим озадаченно запрокинул голову. Наверное, думал, что зря на этот раз ввязался в спор. Олег и Женя ушли за хворостом и крупным валежником: их фонари мелькали в другой стороне, а на поляне слышалась возня, хихиканье и звонкое щелканье алюминиевых дуг от палаток: девочки тоже не сидели на месте.

– Возьми ручку и встань так, чтобы цепочка была натянута, – послышался голос руководителя из глубины сумерек. – И каждый раз, когда я буду отпускать, тяни на себя, только резко не дергай.

С обреченным вздохом Максим взялся за пилу. Поначалу зубцы заедали, цепляясь за кору, от них отскакивали крупные щепки, но вскоре, когда острое заточенное железо вгрызлось в подгнившую древесину, работа пошла споро, так что он только успевал оттягивать зубастую ленту в свою сторону, когда та ослабевала. Вскоре сверху почудилось какое-то движение, зубцы совсем перестали цепляться.

– Шаг вправо! – крикнул Георгий Петрович и налег на сосну плечом. – Дерево!

Максим поспешно отскочил подальше. Сосна скрипнула, поддалась и с громким треском обрушилась, подняв в воздух облако из опилок и снега. Терпко запахло влажной древесиной. Сложив пилу в чехол, Георгий Петрович подхватил обеими руками один конец будущего костра.

– Макс, поможешь?

Это было не распоряжение, а просто просьба, и Максим мог бы отказаться, но совесть бы не позволила… Он поспешно кивнул, тоже подхватил бревно и закинул себе на плечо. С минуту-другую было трудно даже стоять, но потом руководитель подобрал нижнюю, тяжелую часть сосны и включил свой фонарь поярче, давая сигнал шагать в лагерь.

А потом было шумно и весело: девочки уже поставили палатки, натянули от ветра штормовые оттяжки, из мелкого хвороста и веток покрупнее, что принесли Олег с Женей, собрали костер и теперь пытались его поджечь. Увидев восхитительную сосну, ребята чуть не передрались за пилу, и Георгий Петрович по очереди пилил со всеми, показывал, как упереться в бревно ногой, чтобы оно не скользило, как не клевать носом вперед, чтобы не защемило спину, куда отвернуться, чтобы опилки не летели в лицо. Вике все-таки попало в глаз, мальчишки оттирали ей оба глаза снегом и ледяной водой из речки, а Ритка почти сама мужественно разделалась с тремя поленьями.

– Ну, все, поиграли и хватит, – Бойков наконец спрятал пилу, когда с сосной было покончено и бодрые лесорубы рвались распилить что-нибудь еще. – Отдохните, а там и ужин. Завтра вам спина спасибо не скажет.

В первый вечер показательное дежурство провели Полина и Женя, поэтому обошлось без казусов: каша не пригорела, овощи разварились, костер ни разу не потух, только разгорелся сильнее, когда с него сняли готовую еду. Маленький котелок с кипятком для чая грел помятые бока между двумя бревнами, и, заметив, что все уже поели и кое-как вычистили посуду снегом и травой, руководитель принес два самых больших бревна, оставшихся от сосны, соорудил костер-нодью, подкинул внутрь дров поменьше, и золотой цветок огня вспыхнул с новой силой.

Глава 8.

После вкусного и горячего ужина ребята разомлели: горный холод и непривычные перепады высот давали о себе знать. У всех гудели натруженные ноги – от пройденных километров и плечи – от рюкзаков, мягкий, обволакивающий невидимыми теплыми объятиями жар костра словно расплавил все внутри, не позволяя подняться, и Бойкову вполне справедливо казалось, что все дети страшно рассердились на него в тот момент, когда он сказал, что пора перебираться в палатку. Костер он разрешил оставить, при условии, что ночью в него не свалится какой-нибудь шальной ботинок или носок, – огонь не только дарит лагерю тепло и свет, но и отпугивает диких зверей, которые могут прийти и поживиться остатками ужина.

Час был еще не слишком поздний: благодаря тому, что в городе отрабатывали бытовые задачи вроде постановки палатки и приготовления еды, с дежурством справились быстро. В большой палатке с просторным тамбуром, которая изначально рассчитывалась только на детей, всем удалось устроиться удобно: Георгий Петрович принес согревшийся чай, Полина расчехлила гитару, из теплой уютной квартиры послышались восхищенные перешептывания. Никто не знал, что она умеет играть, школьники увидели ее с инструментом только перед самым выездом на маршрут, а потому всем было любопытно. В конце концов, ведь так интересно узнавать своего учителя как простого человека с такими же успехами и слабостями, талантами и промахами.

Гитара звякнула, когда тонкие и хрупкие пальцы молодой учительницы тронули струны. Прикрыв глаза, Полина подкрутила колки, пробежалась по струнам сверху вниз, взяла пару аккордов и вдруг запела – так мягко и нежно, как умела и говорить, и улыбаться.

– Мы с тобою недели на две отстаем от весны, Как улитки по склону, мы тащим свой дом за спиной. Голубой ледопад у закрученной ветром сосны Нас к себе приковал застывающих слез чистотой. Мы с тобою недели на две превратились в ручей, Пусть порой даже мудрые горы не верят глазам; И как всякий ручей, он и общий и он же ничей, И дорогу себе среди скал пробивает он сам.

Внимательный руководитель заметил, что Олег аккуратно приобнял за талию сидевшую рядом с ним Вику. Девушка слегка вздрогнула и напряглась, выпрямила спину, будто по линеечке, но даже не обернулась. Поймав хмурый взгляд руководителя, она тоже насупилась и на сантиметр отодвинулась от Олега – незаметно, но очень ощутимо разорвалась между ними незримая ниточка связи, еще даже не успевшая окрепнуть. Бойков отвернулся и краем глаза увидел, как Олег разочарованно скрестил руки на груди и спрятал их под теплым жилетом.

– Мы вернемся на грешную землю, паломники гор, Остановится пламя судьбы – ледопад голубой. Мы вернемся с трудом, но сейчас не о том разговор – Мы с тобою недели на две стали сами собой… [1]

Тишина повисла лишь на мгновение, пока дрожали в темноте палатки последние звонкие ноты. С легкой, блуждающей улыбкой Полина смотрела сквозь гитару. Георгий Петрович негромко зааплодировал первым, и тогда все словно ожили, разразились настоящие овации.

– Полинка, ты просто чудо! Никогда такого хорошего голоса не слышал, – глядя на девушку щенячьими глазами, молодой доктор не скупился на комплименты, но, даже несмотря на их обилие, звучали они на удивление искренне: то ли благодаря его сияющему восторженному взгляду, то ли тихому, неожиданно оробевшему голосу. Полина Сергеевна смутилась, хотела убрать инструмент, но он перехватил ее руку у грифа; на короткий миг их пальцы соприкоснулись, и девушка отдернула кисть, точно обжегшись. Гитара оказалась в руках у доктора. В ответ на его молчаливо приподнятую бровь – “можно мне?” – Полина кивнула и уткнулась носом в колени, пряча от проницательных ребят вмиг вспыхнувшие алым цветом щеки. Ей никто и никогда не говорил, что она красиво поет, гитара считалась детской блажью, поэтому она и скрывала от всех это незатейливое умение.

– Передо мною горы и река… Никак к разлуке я не привыкаю. Я молча, как вершина, протыкаю Всех этих дней сплошные облака.

Женя скорее говорил под перебор струн, чем пел, да и песни Визбора не предполагали непременно абсолютного слуха и голоса: они были хороши и так, своим уютным и теплым, как вязаный свитер и кружка чая, спокойствием и такой забытой, ласковой нежностью, какую редко найдешь даже между родными людьми. Ритка и Вика, которые никогда таких песен не слышали, во все глаза смотрели на Женю, боясь упустить хоть словечко, Полина мечтательно положила подбородок на скрещенные руки, мальчишки не знали, куда опустить глаза, чтобы не показывать, что им тоже вообще-то понравилось, хотя и не рэп, и не зарубежные плейлисты.

– Мой друг, я не могу тебя забыть! Господь соединил хребты и воды, Пустынь и льдов различные природы, Вершины гор соединил с восходом И нас с тобой, мой друг, соединил.

Из щелей между тамбуром и землей тянуло сырым и прохладным ветром, но пронизывающе холодно стало не от этого. Шевельнулись далекой, но такой знакомой болью давно и надежно спрятанные в глубине чувства. Шевельнулись – и опасно кольнули в сердце. Бойков знал эту песню очень хорошо.

– Когда луна взойдет, свеча ночей, Мне кажется, что ты идешь к палатке. Я понимаю, ложь бывает сладкой, Но засыпаю с ложью на плече. Мне снится платье старое твое, Которое люблю я больше новых. А дело не во снах и не в обновах, А в том, что без тебя мне не житье… [2]

Струны пели будто сами по себе, звеня негромко и нежно, и тихий Женькин тенор выводил слова старой, давно забытой песни. Ребята завороженно слушали, не смея пошевелиться, чтобы не помешать этим красивым словам и нотам. Осторожно выбравшись со своего места между девочками, Георгий Петрович в темноте не сразу отыскал молнию тамбура, торопясь и путаясь в чьих-то брошенных в кучу ботинках, поспешно выбрался из палатки и резко задернул брезентовый полог.

Вдруг отчего-то стало душно и тесно в груди, сердце колотилось, как после стометровки, и, запрокинув голову в низкое темное небо, он просто стоял и глубоко дышал, не замечая ни холода, ни того, что выскочил на снег в кроссовках. Колючий зимний воздух проникал привычной ледяной прохладой под кожу. И от этих ледяных иголок было снова мучительно больно.

Дойдя до костра, Бойков тяжело опустился на бревно и, рассеянно глядя в огонь, протянул к нему руки, совсем заледеневшие. А вот глазам стало горячо, и он зажмурился до темных кругов. Песня не виновата, нет…

Но та палатка, неизменная спутница всех походов, то самое старенькое, выцветшее от многочисленных стирок голубое платье, и даже то, как она порой вставала раньше него, успевая искупаться в реке, и он, отгибая полог тамбура, видел ее мягкую, чуть полноватую и такую нежную фигурку в застиранном, заплатанном, но все еще красивом платье цвета неба. И будущее у всех этих походов было – черноволосое, как он, улыбчивое, как она, угловатое, шустрое, смешливое, не в пример им обоим, тихим и немногословным. “А просто без тебя мне не житье…” – понятно, почему некоторые песни остаются в веках, пускай даже такие простые и незамысловатые, на трех пронзительных и рвущих душу аккордах.

Боже, как они были счастливы и как он этого счастья не ценил! Уезжал на полгода, на три месяца, уходил в экспедиции, искал что-то, какое-то золото, алмазы, титан. А ведь настоящее золото было совсем рядом. Потому что не в деньгах счастье и даже не в карьерных высотах – все свои высоты он привык брать с веревкой, ледорубом и надежными руками товарищей, – а в том, что с этих высот его всегда ждали дома. Писали телеграммы, когда не было мобильных, звонили в каждую удобную минуту, когда появлялась связь, и к его возвращению всегда устраивался настоящий праздник. Он и сам ради них старался, как мог.

Когда человеку есть, ради чего стараться, есть, куда и к кому тянуться, он будет жить, прикладывать усилия, карабкаться по своему склону. Но бывает и так, что подводит самая надежная страховка, обрывается ниточка, на которой держались планы, мечты и надежды, и у самого края вдруг оказывается, что больше и держаться не за что. Страшно не висеть над пропастью – страшно знать, что тебе больше незачем цепляться за ее край.

Надо было, надо было бросить к чертовой матери вахтовую работу сразу, как только на пальце появилось обручальное кольцо и жизнь должна была измениться. Теперь он, конечно, работал в офисе и никуда надолго не уезжал, но и от кольца остался только легкий, почти незаметный светлый след: горный загар так прикипел к его жестким и смуглым рукам, что не исчезал больше никогда. Слишком много осталось этой памяти, но и избавляться от нее Георгий Петрович не хотел. И порой казалось – все это ложь, страшный сон. Такое ведь уже было, ему давно приснилось, что на дежурстве он почему-то должен был спасти их и не успел на вызов. Проклятый сон оказался почти пророческим.

Знакомый тонкий запах ванили и чья-то маленькая теплая ладонь на плече заставили его открыть глаза, и так не хотелось возвращаться из воспоминаний обратно, в эту холодную и мрачную зиму. Полина присела на край бревна рядом, догорающий костер бросал на нее золотистые блики и длинные тени. В руках у нее была его синяя штормовка.

– Я вам куртку принесла. Что ж вы так убежали, – с легким укором проговорила Полина и, встретив в ответ опустошенный, обессиленный взгляд, только испуганно прижала штормовку к груди. Но, когда ветер вновь всколыхнул костер и тени исчезли, она ахнула:

– Вы что… плачете?

Бойков поспешно вытер глаза. Пальцы остались влажными.

– Это я от дыма, – тихо сказал он. Но Полина заглянула ему в лицо, и ее тонкие брови тревожно слетелись к переносице. Она невесомо, едва ощутимо тронула его руку с потемневшими от напряжения венами, легонько погладила сухую и теплую ладонь и подсела ближе.

– Что случилось? Не переживайте, я никому не скажу.

Он и сам не мог бы объяснить, почему нужные слова вдруг нашлись, почему не застряли болью в горле, как это бывало обыкновенно. Может быть, стоило наконец избавиться от этой боли, что засела глубокой и острой занозой, ведь всем известно, что одним махом пластырь срывать легче, чем мучить самого себя медленно и долго.

– Четыре месяца назад, в августе, быть может, вы даже слышали, – голос вдруг сделался чужим и хриплым, словно сорвался. – Авария на выезде из Красногорска. Камаз…

– Да, я что-то слышала, – учительница нахмурилась и потерла лоб, словно напряженно вспоминала. – Говорили, что водитель камаза уснул недалеко от перекрестка, выскочил на встречку. Снес легковушку и…

– Снес легковушку, – эхом повторил Бойков. – Я мог быть за рулем. Но так вышло, что был мой отец. Я в это время дежурил на работе. А еще там были моя жена… и дочка. Они просто ехали с дачи. И не вернулись домой.

Голос дрогнул и сломался окончательно. Бойков медленно провел по лицу ладонями, размазывая пепел, и запрокинул голову, потому что вновь стало трудно и жарко дышать.

– Знаете… Я вообще очень люблю Визбора, но эта песня всегда была особенной, как будто про меня и Олю написанной. Посмейтесь надо мной, Полина, скажите, что я чертов сентиментальный дурак. И что давно пора отпустить, а я все глубже и глубже закапываю себя в воспоминания. Что…

Договорить он не успел: вскочив, Полина обхватила его голову руками и притянула к своему теплому свитеру, сладко пахнущему шоколадом и овсяным печеньем, крепко обняла, прижалась щекой к его растрепанным волосам, гладя по спине, напряженным плечам. Он не видел ее лица, но почувствовал, что она тоже плачет, беззвучно всхлипывая.

– Георгий Петрович, миленький! Простите! Простите меня, пожалуйста! Проклятая гитара, зачем я ее взяла только. И Женька не знал…

Он мягко отстранился. Взяв Полину за руки, опустил рядом с собой. В свете костра, совсем тихом и угасающем, увидел мокрые дорожки на ее веснушчатых щеках и вытер их тыльной стороной ладони. Она всхлипнула и прикусила губу, глядя на него такими испуганными глазами, как будто сама сказала что-то не то.

– Перестань. Это ты меня прости, – прошептал Бойков, обняв ее дрожащие плечи. – Не стоило ничего говорить… Ты замерзла совсем. Иди в палатку, – он вдруг перешел на “ты” и, набросив ей свою штормовку, подкинул в костер еще немного дров.

– А вы? – зябко закутавшись в теплый капюшон, девушка тревожно обернулась. Он сидел, устало ссутулившись и положив подбородок на сцепленные замком руки, и задумчиво смотрел в огонь, где вновь заплясали живые и горячие лепестки.

– Я посижу немного. Ложитесь спать. Уже поздно.

Из палатки еще доносилось веселое бренчание струн, голос Жени на разные лады и редкие взрывы хохота. Догадываясь, что руководитель больше ничего не скажет и уж точно не потерпит к себе жалости и сочувствия, Полина молча ушла в палатку – только заскрипел тонкий слой снега под ее легкими кроссовками. Сквозь дрожащий воздух, раскаленный огнем, ее высокий и стройный силуэт сделался расплывчатым, будто ненастоящим, и Бойков в очередной раз протер глаза, но слез уже не осталось. За эту минутную слабость, что он никогда себе не позволял до сих пор, обжигало стыдом, но в то же время на душе стало странно легко и спокойно, будто он окунулся в ледяную горную реку, нырнул с головой, захлебнулся в течении, коснулся опасного, острого каменистого дна – и вновь очутился на поверхности, и смог дышать полной грудью, и хотя еще не приносила эта мнимая свобода радости и облегчения, все равно за этот разговор он был Полине по-настоящему благодарен.

Когда хитрый огонь доел последние угли и попытался перескочить на сухую траву, Бойков забросал его остатки снегом, поднялся, потянулся, разминая затекшую спину после долгой работы с пилой. Снег, казалось, и не думал останавливаться: метель успокоилась, и ей на смену пришли легкие серебристые иголочки, почти незаметные в ночном воздухе, оседающие хрустящим инеем на палатку, одежду. После костра едко и терпко пахло дымом и пеплом, на губах остался странный привкус горечи, и, встряхнувшись от холода, Георгий Петрович приглушил фонарь и отошел недалеко от лагеря. Палатка оставалась в зоне видимости, вне электрического и природного источников ночь оказалась намного светлее, чем была пару часов назад.

Вокруг, такие родные, близкие и знакомые, дремали в беззвездной снежной тишине великаны-трехтысячники, подпирая низкое и мягкое небо каменными плечами. Сверившись с картой, руководитель маленького отряда окинул взглядом перевальные взлеты, что вздымались хребтом напротив: зона леса плавно перетекала в обнаженные травянистые склоны, кое-где виднелась осыпь, а на высоте больше шестисот метров зловеще торчали черные скальные сбросы. Из долины, снизу, можно было подумать, что снег осел этакой сахарной пудрой, припорошив вершины и немного осыпавшись по кулуарам, но на самом деле эта сахарная пудра вполне могла быть глубиной по колено, а где и больше. Снежные шапки на торчащих отрогах казались ненастоящими, вылепленными.

И вдруг одна из таких снежных шапок, то ли потревоженная резким порывом ветра, то ли не выдерживающая собственной тяжести, рванулась вниз и исчезла, взорвалась белым облаком. Клубы стремительно понеслись по склонам, набирая скорость и разрастаясь, и до другого конца ущелья долетело страшное, глухое эхо лавины, похожее на долгий раскат грома издалека.

Георгий Петрович спрятал карту и, задумчиво сунув руки в карманы, долго смотрел на белеющий, будто светящийся в темноте склон, откуда минутой ранее сошла лавина. В этот раз горы бросали слишком много вызовов…

____________

[1] А.Гейнц, С.Данилов "Голубой ледопад"

[2] Ю.Визбор "Передо мною горы и река"

Глава 9.

Выбираться из палатки наутро было тяжелым испытанием. В квартире за ночь потеплело от дыхания и близости товарищей, и даже расстегнуть спальник казалось страшным делом. А еще девчонкам уступили самые теплые места, в серединке палатки, и, кое-как выкарабкавшись в тамбур через сонные коконы чужих спальников, Ритка зевнула, зябко поежилась от холода и поскорее нырнула в теплую пуховку. Олега в палатке не было: по вчерашней договоренности, он был дежурным, но Вика, которую назначили вместе с ним, почему-то еще спала. Посмотрев на время, Ритка удивилась: подъем для дежурных был пятнадцать минут назад!

Девочка наклонилась к подруге, встряхнула ее за плечо. Вика пробормотала во сне что-то неразборчивое, нахмурилась и накрылась спальником с головой. Ритка еще несколько раз попыталась ее поднять, но успеха не добилась и вылезла на улицу сама.

От вчерашней непогоды не осталось и следа: узкую долину с крутыми стенками заливали голубые утренние сумерки. Рассвет еще только занимался вдалеке, солнце нарисовало над горами огненную черту, и на огромных, черных спинах каменных великанов-трехтысячников нежно золотился снег. Морщины их древних лиц, глубокие кулуары, вымытые ручьями, ветрами и временем, теперь бережно укрыла зима. А небо было чистым-чистым, без единого облачка, и такой прозрачной, хрустальной синевы, словно поверхности моря, Ритка не видела еще никогда.

С их места ночевки сегодня виднелось далеко. Утро было еще слишком ранним и темнота скрывала всю красоту, но черные скалы в предрассветных сумерках, величественные, хотя и изогнутые сосны и ели, шумящая внизу речушка не нуждались в ярком свете: ночь делала их еще мрачнее, сильнее, загадочнее. В такие минуты казалось, что там, далеко, надежно прячась от ненужных глаз, живет кто-то еще, о ком людям не дано знать.

Костер медленно, но верно разгорался: Олег раскопал сугроб, успевший засыпать костровое место за ночь, подложил щепы и теперь пытался раздуть искорки, но те были то ли слишком сырые, то ли слишком слабенькие, чтобы превратиться в настоящее пламя. Огонь иногда вспыхивал, но на большие дрова перепрыгнуть ему еще не хватало сил. Когда Олег в который раз медленно и осторожно подул на тлеющие угольки, Ритка подошла поближе, помахала над костром разделочной доской. Ветер подхватил пепел и закружил его, словно обрывки бумаги.

– Погоди, ты не так делаешь, – Олег перехватил ее руку и направил слегка под углом от костра. – Махать надо снизу вверх, чтобы поддавать кислород вниз, огонь зарождается там. И главное – не против ветра, чтобы не полетело в лицо. Вот теперь можешь еще разок.

Ритка послушно принялась разжигать угли с помощью доски, пока Олег на них дул и подкладывал вниз те поленья и щепки, что прогрелись и стали посуше. Они почти не разговаривали и старались шуршать по лагерю потише, но в хрупкой предутренней тишине каждый хруст ветки, каждый треск поленьев казался громким, и вскоре тент маленькой палатки, двушки, отполз в сторону, а к неудачному костровищу вышел руководитель. Зачерпнул пригоршню чистого снега, протер лицо и встряхнулся, прогоняя остатки сна.

– Какие вы молодцы. Уже костер сделали, – похвалил он, и в ту же минуту огонь, словно радуясь добрым словам, взвился вверх. Ритка захлопала в ладоши, Олег усмехнулся, снисходительно глядя на ее восторг. – Не понял, а почему Маргарита дежурная?

– Вика спит, а мне нетрудно, – пожала плечами девочка. – Там пока все спят. Минут двадцать у них еще есть, мы пока начнем готовить.

– Начинайте, – кивнул Бойков. – Я до реки, воды принесу.

Из вчерашних запасов воды Олег вскипятил половину котелка и попросил Ритку следить за кашей. Овсянку Ритка варить умела и любила, а мешать большой палкой, чтобы не пригорало, оказалось даже весело. Искоса поглядывая на Олега, который распиливал большую сосновую ветку в одиночку, она улыбалась. Раньше она не задумывалась об этом, но теперь понимала, что он ей нравится и вряд ли она сможет что-то поделать со своими чувствами. Всякий раз сердце вздрагивало и ухало куда-то вниз, если их взгляды пересекались, если она видела ямочки на его щеках и искорки в глазах неясного серо-зеленого цвета. Вот только так, как она смотрела на него, он смотрел на Вику Малахову, а Ритка если не знала точно, то догадывалась, что Вика ему не ответит тем же.

Пока овсянка варилась, остальные кое-как выбирались из большой палатки, возились в тамбуре, сонно бродили по лагерю. Женя наскоро сделал зарядку, скрылся в лесу, потом вернулся с охапкой хвороста, и костер весело разгорелся с новой силой: теперь ребята могли позавтракать в тепле, и Полина смотрела на него с благодарностью. Было приятно, что он без напоминаний обо всех позаботился, хотя негласных правил, известных любому походнику, не знал.

Бойков сидел чуть поодаль, задумчиво рассматривая карту. Перевалы, о которых он размышлял накануне вечером, на карте обозначались не очень высокими и не самыми крутыми, но снизу, из долины, перевальный взлет выглядел круто, на добрых тридцать-сорок градусов, которые в зимних условиях без систем и карабинов лезть страшно, да и опасно. Если возвращаться и идти в обход, то появлялся риск снова потерять время, а его и так было в обрез. Бойков скреб карандашом щетину и измерял расстояние двумя пальцами: по всему выходило, что ни с одними, ни с другими перевалами не удастся срезать оставшиеся лишними семнадцать километров.

Полина тихо подошла, села рядом и протянула ему кружку, в которой дымился ароматный ягодный чай. После сна, в теплой и слегка помятой одежде, растрепанная, раскрасневшаяся от легкого морозца, со своими детскими веснушками, она выглядела такой милой и домашней, что, глядя на нее, решительно невозможно было хмуриться. Бойков молча кивнул.

– Вы как? – спросила девушка шепотом, и он не сразу понял, что она совсем не про холод и не про усталость. Безразлично пожал плечами, но потом спохватился, ответил.

– Все хорошо. Как вам спалось? Никто не замерз?

– Нет, мы очень даже славно выспались. Олежка перед сном сказал, что девочкам надо лечь в серединку, Макс немного поворчал, боялся застудиться у стенки, но ничего, обошлось, никто даже не просыпался.

Руководитель посмотрел на свою команду. Уже давно, еще в начале тренировок, он понял о подопечных многое: Олег – идеалист, но слишком принципиальный, Вика – нежная, хрупкая городская девочка, которой захотелось приключений в скучной и размеренной жизни, Максим – разгильдяй и индивидуалист, слишком привыкший к комфорту, Ритка… про нее сложно было сказать что-то определенное, уж очень она была тихой и незаметной. Бойков знал, что она добрая и безотказная, и что это ей порой очень мешает жить без груза за душой.

Ритка с Олегом оттирали снегом и камнями остатки овсянки, намертво примерзшие к котелку, Вика собирала вещи, Максим воевал с палаткой, пытаясь вместить ее в мешок, Женя забрасывал костер землей и снегом. Нечаянно встретившись взглядом с руководителем, он смущенно улыбнулся и отвел глаза, делая вид, что очень занят утаптыванием снега вокруг пепелища.

– Полина, хотите, мы с вами поменяемся местами в палатках? – вдруг спросил Бойков, не глядя на нее. Та недоуменно вскинула брови, но проследив, куда указывал его взгляд, тоже с трудом удержалась от улыбки.

– А как же… Это ведь ваша палатка, – смутилась она.

– Ну и что. Она часто ходила в походы с моими друзьями, если им нужно было что-то полегче, чем монстры-четверки. А я могу и с детьми, мне все равно.

– Только если вам удобно… – замялась девушка, но по ней было видно, что она очень рада такому предложению, о котором сама попросить бы не осмелилась. Георгий Петрович усмехнулся краем губ и, отставив кружку на бревно, подвинул к своей напарнице карту, ткнул карандашом в небольшое желто-зеленое пространство рядом с вьющейся ниточкой реки и темнеющими коричневыми хребтами.

– Мы сейчас здесь, – заметил руководитель, и дальше карандаш двинулся правее, к ледникам и истоку реки. – Вот здесь ночью сошла лавина. Это метров пятьсот, может, триста до перевала Геологический. С Геологического было бы логично выйти в долину реки Архондон, так как где-то в середине долины начинается наш нормальный маршрут. Но я думаю, что через Геологический мы не пойдем.

– Из-за лавины? – нахмурилась учительница.

– В том числе из-за нее. По статистике, чаще всего лавины сходят в первой половине дня или поздней ночью, поэтому, если мы сейчас придем под этот перевал, то рискуем оказаться под самым страшным ударом.

– А разве они не разлетаются по склону? Я думала, что наоборот, вверху в нее попасть намного хуже.

– Нельзя сказать, где лавина опаснее, наверху или внизу. Это стихия, которая опасна безусловно, – задумчиво проговорил Бойков, прищурившись от яркой белизны и оценивающе глядя на далекий склон перевала Геологического. – Наверху, в месте возникновения, у нее повышено внутреннее растягивающее напряжение. Это значит, что она протащит по склону, а потом за счет силы так называемой волны впечатает в толщу снега и под давлением просто закопает. А внизу это уже тонны снега и мощность огромной скорости. Фраза о том, что она сносит все на своем пути, это не просто красивые слова. Самостоятельно выбраться из лавины крайне трудно… Также у нас имеются крутые склоны минимум на тридцать градусов и открытые скальные сбросы сразу после зоны леса. Мы даже сами можем случайно спустить лавину за счет крутизны и неизвестной глубины снега. Поэтому на перевал Геологический не пойдем… Я бы, конечно, сходил его летом или в мае, выглядит интересно. Но точно не с детской группой.

– А у нас есть другие варианты? – встревожилась Полина и тоже взглянула на карту. – Можем спуститься по этой же дороге и, например, через поселок…

– Зачем ходить туда-сюда. Перейдем через реку вот здесь, – Бойков начертил маленькую линию в том месте, где река петляла под зелеными, менее устрашающими перевалами. – Если за три года ничего не изменилось, то я там лично сухую сосну видел. Потом поднимемся и по-хорошему увидим тропу, – карандаш, не касаясь бумаги, проскользил вдоль зеленой зоны, – это перевал Фуга, у него склоны попроще. И спустимся к поселку Архон. Надеюсь, что к обеду успеем траверсировать Фугу.

На маршрут вышли уже через четверть часа: пока руководители обсуждали дальнейший путь, ребята с наблюдением и помощью Жени собрали лагерь и свое снаряжение. Дорога вниз была несложной: на всю долину раскинулся ясный и тихий день, лицо и руки пощипывал легкий морозец, тонкий и хрупкий слой снежка на склонах вокруг искрился и переливался. До нужного поворота добрались довольно быстро. Объявив привал, Георгий Петрович сходил до реки на разведку, с удовольствием обнаружил, что сосна все еще лежала там, где он ее и помнил с похода трехлетней давности.

Первым перешел Женя, за ним – Полина. Из-за выпавшего снега ступать приходилось аккуратно, крепко упираясь в трекинговые палки и передвигаясь мелкими шагами. Полина на середине даже губу закусила от волнения, наблюдая, как пенится в полуметре под ногами ледяной поток, но у самого края обернулась и помахала рукой ребятам, чтобы те не видели, как ей было страшно. Женя протянул руки, она доверчиво шагнула вперед, он подхватил ее, легко, как пушинку, и опустил на землю.

Полинины руки оказались на его плечах, и с минуту-другую, пока по бревну переходил Максим, они с Женей так и стояли друг напротив друга, замерев; сильно стучало сердце, и даже шум реки почудился глухим и далеким, будто в мире не осталось ничего, кроме пересечения темных и светлых глаз, сильных, надежных рук, сомкнувшихся на поясе, растрепанных русых волос, случайно защекотавших висок.

Вдруг за спиной громко хрустнул снег; Полина, вздрогнув, поспешно отстранилась, заметив на лице своего ученика насмешливую улыбку, и Женины ладони медленно, словно нехотя соскользнули.

Пока девочки переходили, Олег помогал им вскарабкаться на бревно, Ритка даже задержала его руку чуть дольше, чем того было достаточно, а дойдя, обернулась на противоположный берег и помахала рукой, довольная собственной храбростью, но Олег шнуровал ботинок, и тогда Георгий Петрович помахал ей в ответ – чтобы не огорчать.

– Я пойду? – Олег поставил ногу на торчащий крепкий корень и оперся на палку. Бойков придержал его за рукав.

– Минуту. Олег, я тебя попрошу кое о чем, ладно? – и, когда паренек недоуменно вскинул одну светлую бровь, Бойков наклонился поближе и негромко сказал: – Не обижай Маргариту. Она не заслуживает.

– Чем это я ее обижаю? – насупился тот.

– С Викой ты вежлив и обходителен, а от нее все время отмахиваешься. Поверь, это заметно. Если вы когда-то до похода поссорились, сейчас самое время помириться. Горы дарят нам не только красивые фотографии и счастливые воспоминания, но и настоящих друзей.

– А мне никто ничего не дарит. Только забирают все время, – резко отозвался Олег и, ловко подтянувшись одной рукой, пошел через реку.

Бойков посмотрел вслед яркой желтой штормовке. Олег был недоверчив и замкнут, и хотя его порядочные поступки не позволяли усомниться в воспитании, что-то с этим воспитанием было не так: как будто он вырос в недоверии и к людям, и к миру. А когда идешь в поход, горам нужно, в первую очередь, доверять, не меньше, чем самому себе – быть может, эти камни, которые видели само время, знают намного больше, каждому дают такие испытания, которые ему нужны, и посылают на маршрут таких людей, которые должны встретиться. Каждая встреча, каждое знакомство – это новый урок от них, который не сравнится ни с каким школьным, потому что в школе научат всему, кроме настоящей жизни.

Поэтому Бойкову так пришлась по душе идея с турклубом: то, чего не хватает во многих школах – это как раз такие уроки о настоящем, прошлом и будущем, рассказ без лишних слов и пресловутого пафоса о дружбе и верности. И чем раньше эти чувства коснутся живого, еще не зачерствевшего сердца – тем лучше, тем скорее они там сохранятся и прорастут добротой и любовью. Не только романтической – к кому-то одному, но и любовью ко всему миру.

Отец учил его: береги то, что любишь, и люби то, что тебя окружает. Тогда ты будешь беречь мир, а он, в свою очередь, сбережет тебя. В любви и заботе жить легче, потому что каждому чувству требуется выход. И Юрка ему верил, видя, с какой любовью живет отец. Он любил маму, в молодости носил ее на руках и на склоне жизни ухаживал, когда она была уже больна. Любил свою работу, чертил карты с таким вдохновением, будто не перерисовывал уже изученное и исхоженное, а создавал новый мир, особенный, свой. Любил и его, Юрку, и потом – всех тех, кого любил он сам. И поэтому в тот воскресный вечер без лишних расспросов вызвался отвезти жену с дочкой в город, даже ничего не сказав сыну, которому в ночь поставили дежурство – чтобы он за своих девочек не беспокоился.

Бойков тяжело вздохнул. Взъерошил волосы, отбросив упавшие на лоб пряди, и решительно шагнул на бревно через реку.

Снизу штаны и ботинки обдало брызгами. Солнце блестело на чистейшей поверхности воды, отчего он на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза – мир неожиданно показался таким ярким, будто все краски хлынули на него одновременно. Пронзительно-голубое небо, белоснежные склоны, иссиня-черные, мокрые скалы, свежая, умытая зелень хвои и даже светлый, исчерченный золотистыми потеками старой смолы мощный сосновый ствол.

– Георгий Петрович! – с противоположного берега донеслись голоса Жени и Полины. – Все в порядке?!

Бойков поднял голову. Переступил по золотому стволу, еще раз окинул взглядом сверкающие снежные панорамы вокруг.

– Иду! – отозвался он и быстро, не глядя себе под ноги, зашагал вперед.

Глава 10.

Тропинка на другом берегу оказалась вполне читающейся на местности дорогой. И если от реки пришлось немного вскарабкаться вверх по кустам и зарослям, то, добравшись до нее, можно было идти, не переживая о том, чтобы случайно заблудиться, упасть со склона или неожиданно провалиться в снег по колено.

Для зимней версии Кавказа снега было на удивление немного: Бойков помнил и такие походы, когда тропежка по колено была основным способом передвижения, а чтобы устроить ночевку, приходилось по два часа махать лопатой. В лыжных походах он себя не пробовал, разве что очень давно, в зимних геологических экспедициях по молодости: как-то так вышло, что большинство его друзей были альпинистами или заядлыми пешеходниками, поэтому для него тоже правда была только в ногах и дорогах. В дни с долгими переходами он особенно любил такие часы, когда можно было просто шагать под ясным бескрайним небом и ни о чем не думать. Голова без мыслей становилась пустой и легкой, груз прожитых лет, вины и стыда за все ошибки, мог сравняться с рюкзаком, а впереди был только маршрут, в котором он был уверен, и дороги – простые ли, трудные, но всегда такие разные и никогда не ведущие к одной точке, даже если сходящиеся вместе.

Женя тоскливо поглядывал на ребят, сбившихся в стайку. По такому несложному рельефу как будто вообще не было смысла идти замыкающим, потому что отстать и потеряться на широкой и открытой тропе представлялось довольно сложно, чтобы влипнуть в какую-нибудь неприятность, тоже требовалось постараться, и идти сзади просто так было скучно, но отказать в просьбе руководителю он просто не мог. За исключением собственных теплых вещей и толстого спальника, обнаруженного в ходе археологических раскопок у деда в гараже, рюкзак у него был не особенно тяжелым, и Женя просто наслаждался прогулкой, вертя головой по сторонам и боясь упустить хоть одну вершину.

На Алтае тоже было красиво, но тогда стояло сырое и жаркое лето, от густого воздуха, который, казалось, можно резать ножом, дышалось тяжело, а здесь – наоборот, каждый вдох – полной грудью, до боли в легких, до белых звездочек перед глазами. Словно кристальная белизна, раскинувшаяся на много сотен километров вокруг и сияющая под солнцем, очищала не только природу, дремлющую в ожидании весны и тепла, но и каждого, кто хоть раз имел счастье прикоснуться к ней самым сердцем.

– Что, нравится? – раздался вдруг совсем рядом негромкий голос с доброй усмешкой. Женя моргнул, обернулся. Полина, замедлив шаг, пошла рядом с ним, бодро переставляя трекинговые палки. Он же в этих палках до сих пор путался, а поэтому на обыкновенной дороге и вовсе убрал их, прицепив снаружи к рюкзаку.

– Да. Очень, – признался он и улыбнулся, тряхнув головой и откинув назад волну светлой челки. – Я, кроме Алтая, гор не видел.

– И поэтому с нами напросился? – молодая учительница лукаво улыбнулась, взглянув на него из-под ресниц. У нее был необычный для девушки взгляд: смелый, прямой, открытый, и оттого Жене все время было некуда от него деваться: почему-то он все время смотрел ей в глаза, и от этого становилось волнительно и весело. Как игра, правила которой известны только двоим.

– И поэтому тоже.

Мельком взглянув на щебечущих в десятке метров впереди школьников, Женя прикоснулся к рукаву белой куртки Полины, почувствовал, как дрогнула, но не выскользнула ее ладонь – приятно теплая, даже в такой зимний день.

– И не только поэтому. Я просто думал… Понимаешь, – он хотел взъерошить волосы по привычке, но рука наткнулась на шапку, – я за четыре года успел забыть Алтай. Ноги помнят подъемы и спуски, плечи помнят рюкзак, а такой памяти, которую хочется хранить всю жизнь, в том походе было мало. Но все это время я помнил тебя, хотя мне осталось только имя. Номер попросить я не успел, а ты, наверное, и не хотела его давать…

Девушка помолчала, хмурясь. Это было ей совсем не к лицу, и Женя, забежав вперед, подмигнул:

– Эй, ты чего? Я же так… несерьезно.

Полина сняла шапочку, растрепав длинные светлые волосы. Солнце блестело на ее русых прядях, будто живое, текучее золото. Женя с трудом удержался от того, чтобы к нему прикоснуться.

– Это похоже на сказку, которая происходит не со мной, – смущенно откликнулась девушка. – Встреча через время, разлука, такие странные чувства…

– Ничего бы странного не было, сложись ситуация чуть иначе, – подмигнул Женя.

– Мы поехали на Алтай с молодым человеком, и, несмотря на все то, что произошло хорошего, было бы странно давать телефон другому парню. Верность – это не просто отсутствие измен, это даже отсутствие мыслей об измене. Но знаешь, я потом жалела. Жалела, что мы с тобой потерялись. Думала, что никогда больше тебя не увижу… А потом закрутилась и забыла.

– Поля… А если бы его не было? Ну, я имею в виду – с тобой?

– Ну, его и нет, – пожала плечами она. – Он… в общем, мы разошлись.

– Серьезно?

– Ты даже как будто рад, – усмехнулась Полина с грустью. Женя рассмеялся и кинул в нее пригоршней снега:

– Ты всегда была немного королевой драмы… Знаешь, мне правда жаль, что тебе пришлось через такое пройти, – добавил он уже без шуток. – И не подумай, что я радуюсь и хочу воспользоваться положением. Просто я очень удивлен, что жизнь так повернулась. Может быть, для чего-то нам нужна была эта встреча. Во всяком случае, хуже нам обоим она точно не сделает.

– Жень, – Полина взглянула на него строго, совсем по-учительски. – Ты хороший человек, и я не хочу тебя обижать, но даже если бы у меня к тебе были чувства… От Мишиного предательства я никак не отойду. У меня до сих пор такое ощущение, что он толкнул меня в спину с обрыва. Вокруг какая-то пустота, а я в ней зависла. Не могу ни вверх, ни вниз.

Он ничего не ответил, только молча и рассеянно кивнул. Полина еще тогда показалась ему хрупкой, но стойкой, и сейчас ей нужна была поддержка, как никогда. Женя готов был отступить тогда, видя, как незнакомый парень ее обнимает, берет за руку, как они фотографируются вместе, замечая, как Полина ищет его глазами в группе, если волнуется, – но не сейчас, когда этот парень причинил ей боль. Он бы мог помочь, если бы она позволила. Он и песню ту вчера сыграл для нее, потому что все эти четыре года не мог ее забыть и на самом деле считал, что поход свел их вместе тогда впервые – свел и сейчас. Но почему-то прямо посреди припева ушел Георгий Петрович, а вслед за ним и Полина, оставив его наедине со школьниками, которые таких песен не то что не пели, а никогда и не слышали, – и его рассказ не удался.

В горах вообще сложно не поверить в сказку, мистику, чудо. Каждый называет это по-своему, но в походе, в этом совершенно другом мире, душа и сердце всегда нараспашку, и мир сам идет навстречу, если ты готов его принять. Поднимаясь на непростую вершину, преодолевая километры дорог, человек восхищается не столько окружающей красотой, сколько тем, что эта красота – рядом с ним, и что больше нигде такого не встретишь. Поэтому охотно верится и в то, что, пройдя свой трудный перевал, поднявшись наверх, туда, где облака лежат под ногами, как снег, как пуховая перина, ты не спустишься прежним, да и ни один из тех, кто шел вместе с тобой, не останется по другую сторону этого перевала.

Женя не был наивным мальчишкой: к двадцати семи годам жизнь все-таки чему-то учит, – но он точно знал, что у него есть шанс, главное – не спугнуть возможность и дать Полине время, чтобы она увидела это сама. А быть может, она и не увидит, и не захочет что-то менять – в этом ни она, ни он не будут виноваты. То, что ты идешь с кем-то рядом, еще ни к чему не обязывает – но заставляет невольно быть к своему спутнику терпимее и добрее, иначе дорога окажется трудней самого крутого склона.

Вскоре подъем спрятался в зону леса и сделался скучным: густые ветви скрывали обзор на горы, тропа сузилась и начала круто забирать вверх, петлять и вести напролом через кусты. Летом здесь было наверняка проще: знай обходи деревья и иногда покрепче опирайся на палки на травянистом склоне, но сейчас, зимой, обойти деревья получалось только по снегу, даже на своем должном месте тропа практически исчезала, так что в конце концов пришлось делать ее самостоятельно. Попробовать тропежку и ощутить собственными ногами море снега хотелось всем, но не все выдерживали долго: нога в тяжелом ботинке резко проваливалась в сугроб, из-за того, что снег был сырой и плотный, вытаскивать ботинки оказалось довольно трудно – и так много метров вперед и вверх, десяток за десятком. Быстро уставали и становились в конец даже мальчишки, так что больше всех тропили Женя и Георгий Петрович, и тогда уже всем стало не до разговоров.

На самом краю зоны леса, у огромного и лихо закрученного куста рододендрона – горной орхидеи – сделали привал. Полина не могла использовать рюкзак в качестве сиденья из-за прикрученной к нему гитары, и Женя с удовольствием подвинулся на своем, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы они могли посидеть вот так, молча, спина к спине, как можно дольше. Ребята в унисон взвыли, рухнув на рюкзаки прямо посреди пробитой накануне тропы, и несколько минут стояла поразительная тишина: одни смотрели в снег, другие – в небо, щурясь от яркого солнца. Кое-кто даже надел очки.

– До седловины осталось метров двести, – обрадовал Георгий Петрович, сверившись с картой на телефоне. – А погода замечательная, за что ей большое спасибо. Так что, если вы очень устали…

Ответом ему был синхронный тяжкий вздох.

– …Если вы очень устали, можем посидеть не десять минут, а двадцать. Пока вы у нас не уснули на холоде, предлагаю поиграть. Обычно в туристический “снежный ком” играют с именами, когда группа знакомится. Но мы с вами уже знакомы, поэтому посложнее. Надо назвать любой топоним и сказать, что вы с собой берете – но вещь должна начинаться на ту же букву, что и топоним. А следующий по кругу участник называет ваш выбор и добавляет свой. Допустим, я иду на Казбек и беру с собой кошки. Маргарита?

– Зовите меня просто Ритой, – улыбнулась девочка. – А то уж больно серьезно. Так… вы идете на Казбек и берете кошки. А я в… или на? В общем, иду в Тункинские гольцы и беру с собой тент.

– Молодец, запомнила, – похвалил Бойков, вспомнив их разговор в первый день. – Тент в Тунках, кстати, незаменимая вещь. Там очень сыро.

– Георгий Петрович идет на Казбек в кошках, Ритка в Тункинские гольцы берет тент, я иду на сплав на реку Битюг и беру с собой байдарку, – подхватил игру Олег. Максим под шумок перетащил свой рюкзак поближе к Вике, чтобы не сидеть с краю.

– О, да в наших рядах появились водники, – подмигнула Полина. – Битюг – это же Воронежская область?

– Да, она. Папина родина. Мы с ним там сплавлялись, – тихо проговорил Олег, и от Бойкова не ускользнуло, как по его лицу промелькнула тень.

– Как будто с именами было бы проще… – задумчиво поскребла нос Вика. – Георгий Петрович на Казбек берет кошки, Ритка идет в эти… как их… Тункинские гольцы с тентом, Олег – на сплав по Битюгу на байдарке, а я иду на Памир и беру палатку.

– Мне конец, – прокомментировал сидящий последним Женя, демонстративно схватившись за голову. Полина расхохоталась и снисходительно взяла роль замыкающего на себя.

Глава 11.

За игрой время пролетело незаметно, и через двадцать минут привала, а потом еще двадцать – финального отрезка подъема группа оказалась на седловине перевала Фуга – сравнительно невысокого, меньше трех тысяч, но из-за снега довольно нелегкого. Лесная зона осталась далеко внизу, с обеих сторон склона, и взгляду открывалась бескрайняя земля, изрезанная долинами, хребтами и острыми носами вершин. Зимой горы были совсем другими: и летом, когда проводится большинство походов, и в мае, да и вообще в любой сезон на них можно встретить снег, но в конце декабря вся Осетия, весь Большой Кавказский хребет был словно посыпан сахарной пудрой и сверкал серебром и лазурью под слепяще ярким солнцем.

Тихий, маленький перевал прятался в окружении более высоких хребтов и пиков, словно смотрел на них снизу вверх, как первая трудность и первое достижение. Ритка достала объектив и подошла к Олегу, который стоял на краю выполаживания, сталкивая вниз пушистый искрящийся снег, и робко тронула его за плечо:

– Красиво стоишь. Можно я тебя сфотографирую?

Олег дернул бровью, нахмурился, хотел было огрызнуться, но вдруг вспомнил – “она не заслуживает”. И правда… за что он так с ней? Он понимал, что нравится тихоне и скромнице Рите Якушевой, но ему всегда были симпатичны другие девушки: более яркие, смелые, веселые. Ему самому в характере этого не хватало, и он тянулся к тем, кто был бойчее, заметнее. А Ритка, одноклассница, отличница, которую он подтягивал по математике и физике, казалась серенькой посредственностью.

Но девочка сейчас так мило и открыто улыбалась, стоя с фотоаппаратом, что у Олега что-то дрогнуло внутри, и он не удержался от ответной улыбки.

– Давай. А можно так, чтоб не только мое лицо, но и горы были четкие?

– Конечно!

Ритка просияла не хуже обласканных солнцем вершин, присела на колено и принялась увлеченно настраивать объектив. Что-то подкрутив, вскинула его к плечу и поддержала ладонью снизу. Фотографировала она долго – но Олег даже забыл, что вообще-то он стесняется позировать и на фотографиях обычно получается, как истукан с острова Пасхи. Постепенно присоединились и все остальные, даже руководителя не пришлось уговаривать, и тогда Ритка, пристроив объектив на камень, включила таймер, подбежала ко всем, юркнула в серединку. Олег, стоявший сзади, приобнял одной рукой ее, другой – Вику, и через секунду объектив щелкнул вспышкой.

– Поздравляю вас с первым перевалом, – сказал Георгий Петрович, пока все грелись чаем и собирали рюкзаки. – Фуга на самом деле в снежной обстановке не самая простая, первой категории сложности. И вы все с подъемом отлично справились.

– Ур-ра! – Ритка захлопала в ладоши, остальные подхватили, принялись хлопать друг друга по рукам.

– Не такой уж и страшный наш черт, – заметила шепотом Полина, пока дети были увлечены своей первой победой. – Вы когда про газ, продукты и тридцать километров сказали, я, честно говоря, испугалась, а теперь вроде и ничего…

– Погодите, это нам еще с погодой везет, – мрачно откликнулся Бойков. – Я сколько хожу по Осетии, а это уже, наверное, больше, чем седьмой раз, – никогда не держится стабильно. В горах нет уверенности ни в чем, никогда не знаешь, что готовит тебе следующий перевал. Особенно, если идешь в новых для себя условиях.

– Ну, тогда я знаю, какое желание загадывать сегодня, – подмигнула учительница. – В горах все сбывается в тысячу раз быстрее и надежнее. Я на Алтае загадывала, чтобы… а, впрочем, неважно. Главное, что исполнилось.

– Не тратьте такое важное желание на добрую погоду, – невесело усмехнулся руководитель. – Это не зависит ни от чьей воли. Горы нельзя уговорить, но с ними можно договориться. Попросить что-то и дать обещание взамен.

– Я слышала, что на вершинах часто что-то оставляют.

– Жертвы горе не нужны, – пожал плечами руководитель. – А вот тишина, спокойствие и уверенность в завтрашнем дне – очень даже. В том, что ее ручьи и склоны останутся чистыми и нетронутыми, что никто не потревожит тех, кто здесь живет, что после незваных гостей она будет такой же, какой природа ее создала.

– Вы о них так говорите, как будто они живые.

– Все может быть, – уклончиво ответил Бойков. – Природа живая. А значит, живое и все то, что в ней есть. Леса, реки, те же горы – это ее дети, а мы здесь – чужаки. И разумеется, она будет защищать своих детей, если увидит, что мы для них представляем угрозу. Непогода, лавины, камнепады, шторма и бури…

Полина нахмурилась и отступила на шаг. Георгий Петрович говорил вполне серьезно, да и до этого, уже спустя целый месяц знакомства, она не помнила, чтобы он когда-либо шутил, но и сейчас его слова были не похожи на правду.

– Вы серьезно? – тихо спросила она. – И что, все, кто ходит в горы, верят в эту…?

– Чушь, вы хотели сказать? – Георгий Петрович многозначительно приподнял бровь. – Знаете, в нашей пятерке на Памиро-Алай было в общем-то не смертельно сложно и страшно, – неожиданно добавил он, помолчав, и взглянув вдаль. – Но сначала в группе перевелись вегетарианцы. Потом оптимисты. Ну а потом и атеисты закончились.

Полина ничего не ответила. Только блеск далеких снежных шапок вдруг показался ей не манящим, а заманивающим, и солнце уже не светило тепло и ласково, а опасно било по глазам.

– Нам пора, – сказал Бойков, взглянув на часы. – Иначе до Архонского перевала сегодня не дойдем.

– А что, есть шанс дойти? – недоверчиво покосилась Полина.

– Группа если не сильная, то как минимум старается. Дойдем до Архонского – будет максимально удобная ночевка. Ну а если осилим подъем на Архонский Северный – нагоним график.

Перевалы в большинстве своем были покрыты снегом, но на дорогах чуть ниже его не было и в помине: зимний сезон в этом году выдался теплым и влажным, и, когда время перевалило ближе к обеду, по горным грунтовкам изредка даже проскакивали машины местных, сигналя бодро шагающим туристам. Идти по дороге, и зимой и летом проезжей, было нетрудно, и ребята продолжали играть то в слова, то в города. Весной и летом здесь была зона альпийских лугов, зимой траву присыпало снегом, которого, впрочем, по мере спуска становилось все меньше и меньше. Солнце, прикрытое спустившимися облаками, уже не так отчаянно било по глазам, к обеду влажность нагнала тучи, и снова пошел мелкий снег. Падая на пожухлую с осени, но все еще местами сочно-зеленую траву, он укрывал ее крупными хлопьями, ложился мягким, ровным пуховым одеялом.

Спустя час пути впереди замаячила полуразрушенная, разбитая деревня – совсем как те поселки выше Мизура, которые встречались группе в первый день, пожалуй, даже еще более забытые и угрюмые. Размытую мокрую дорогу было решено обойти по снежному склону, да и лишний раз испытывать судьбу, ходить мимо подозрительных, покинутых домов желания не было.

Идти по пологому склону перевала Нижнехолстский было несложно. Последовав примеру Жени, Полина тоже убрала палки, привязав их к рюкзаку снаружи, и теперь они шли рядом, но не разговаривали. Женя запоздало смущался своей утренней откровенности, Полина просто не знала, стоит ли снова ворошить эту тему.

Поначалу она была очень рада, что в круговерти серых будней и огромной Москвы она встретила старого знакомого, но знакомство из прошлого могло принести новые беды. Женя был веселым и легким на подъем: попросили провести занятие – он сразу же откликнулся, предложили пойти в поход – взял пару лишних выходных без раздумий и махнул рукой на давнюю привычку отмечать Новый год дома. Но скрывалось ли что-то за его извечной беззаботной улыбкой и легкостью, такой, которую редко сейчас можно встретить у вечно занятых, хмурых и обремененных собственными тайнами людей?

Как сама Полина жила те четыре года после Алтая, что изменилось в ней, тихой и скромной, обыкновенной учительнице? Она не рвалась к карьерным высотам, зная, что в школе мало чего сможет добиться, – просто хотела семьи, в будущем – своих детей, тихого, незаметного, но такого нужного счастья. Однако после похода что-то изменилось раз и навсегда. Все время Миша, ее молодой человек, был злым и уставшим, ругал ее, что она потащила его в горы: по его мнению, лучший отдых был на пляже под зонтиком, а она такого терпеть не могла, и один из немногих отпусков, что им удалось провести вместе, оказался безнадежно испорчен Мишиным нытьем. Полине так понравились горы, что ссоры с парнем отступили на второй план, но все-таки ей было обидно: зачем нужна красота, если ею не с кем делиться? Миша этой красоты не понимал.

А увядшие горные колокольчики и лишние карамельки она потом еще долго находила по всем своим вещам: то в спальнике, то в клапане рюкзака, то в кармане штормовки. Женя любил барбариски и вечно таскал их с собой – так и сейчас, у него из кармана штанов предательски торчал знаменитый зеленый фантик.

Именно горы помогли Полине измениться. Из тихой и скромной она превратилась в сильную девушку, которая знает, чего хочет – наверное, это и напугало Мишу. Оглядываясь назад, она понимала, что свадьбу, семью и совместное будущее хотела только она, а Мише с ней было просто приятно проводить время, да и то не всегда. Поэтому, когда она его устраивать перестала, он быстро нашел другую. Прав был Георгий Петрович: рано или поздно это все равно бы произошло, и хорошо, что до того, как они оба успели кардинально изменить жизнь друг друга.

Настоящая любовь – это всегда двое, а Полина училась привыкать к одиночеству – и ей это удалось. Одна, без Миши, она пошла в школу специального обучения альпинизму и горному туризму, в рамках зачетного похода сходила с новыми друзьями на Эльбрус. Ощущения были непередаваемые: весь мир, кажется, у твоих ног, – и она решилась пройти блок инструкторства, который завершался тоже восхождением, на этот раз – на Казбек. И за последние два года горы стали ей знакомы, а вот человек, которого она считала родным и близким, сделался чужим. Он обвинял ее в опасном увлечении, а сам курил, как паровоз, и отказывался вместе с ней делать зарядку. Ворчал, что если она переохладится на своих восхождениях, то не сможет родить детей – но сам так ни разу и не заговорил о семье. Обещал когда-то, что они будут счастливы, но почему-то все чаще Полина была счастливее одна.

Девушка понимала, что нельзя сравнивать любовь к человеку и любовь к природе: это два совершенно разных чувства. Всякая любовь, добрая и терпеливая, делает человека лучше, но иногда одна любовь может противоречить другой, они не уживаются в одном сердце, и в таком случае после долгой борьбы выживает только та, что сильнее: по воле самого человека или же из-за стечения обстоятельств, – так или иначе, самой большой, самой сильной всегда останется одна. Полина любила родителей, любила свою маленькую и уютную школу, даже несмотря на высокие требования от руководства, любила бренчать на гитаре в тишине и мягком сером полумраке московского вечера, любила горы, хотя бывала там совсем немного… А любила ли она Мишу? Если любишь – то простишь все, забудешь о своей гордости… Можно ли простить то, что он сделал? А главное – хотела ли она этого сама, или переживала по инерции, просто потому, что за пять лет успела привыкнуть к этим отношениям и боялась чего-то другого?

Нырнув глубоко в собственное прошлое, девушка даже не заметила, как подъем постепенно сделался выше и круче, а спустя еще полчаса – вывел на широкое неровное выполаживание, скрытое от глаз облетевшими вишневыми деревьями. Перевал Нижнехолстский после взятой Фуги оказался совсем не сложным, от перевала – так, одно название, небольшой и сравнительно пологий зеленый хребтик, соединяющий две долины. Однако, несмотря на небольшую высоту, он был не менее впечатляющим; а быть может, сердце, распахнутое навстречу новому, готово было восхищаться любой красотой.

Снежные вершины, окружающие маленький перевал, поднимались вдалеке искрящейся на солнце серебряной короной Северной Осетии. Удивительное переплетение летней зелени, осенней прохлады, зимних красок и весеннего солнца отрывало от реальности, путало картину мира, и казалось, что здесь и сейчас не существует больше времени – только этот воздух, которым никак нельзя надышаться, эти изумрудные травы, укрытые чистейшим нетронутым снегом, эти свинцовые тучи под ногами, такие близкие и такие пушистые, что на них хотелось наступить и утонуть, как в сугробе.

К вечеру постепенно холодало, легкий морозец, пришедший сразу вместе с тем, как солнце начало садиться, пощипывал нос и оставленные без рукавиц ладони, как будто те самые искры, что сверкали на снегу и на льду ясным солнечным днем, ожили и превратились в острые льдинки. Полина поглубже закуталась в шарф, ребята, тихо отдыхающие на своих рюкзаках, тоже принялись поднимать воротники штормовок и кутаться потеплее. Однако время отдыха затянулось, а руководителя на седловине не было, да и на склонах тоже: местность выглядела широкой, открытой, далеко уйти он бы не успел, да и зачем…

– Женя, ты Георгия Петровича не видел?

– Минут пятнадцать назад видел, а что? – тот поскреб редкую пробивающуюся светлую щетину. Полина встревоженно нахмурилась.

– А то, что его уже нет здесь пятнадцать минут.

– Ну мало ли, чем люди на привалах занимаются, – резонно заметил Женя.

– Я все понимаю, но…

– Он говорил мне, что отойдет. Ритка Якушева тоже слышала.

– Женя, я волнуюсь! Скоро совсем стемнеет.

– Ладно-ладно, – примирительно поднял руки он и, откашлявшись, сложил их рупором: – Дядь Юра-а-а!!!

– …Здесь! – приглушенно отозвался знакомый голос, как будто совсем недалеко. Полина вздохнула с облегчением, и через пару минут Георгий Петрович действительно вернулся на небольшое плато, как-то рассеянно озираясь по сторонам, и сразу же махнул медику группы:

– Жень, пойдем со мной. Полина, скажите детям, чтобы включили фонари, и начинайте петь.

– Что? Петь? – изумленно вскинула брови девушка.

– Петь, кричать, что угодно, чтобы вас было слышно как большую и шумную группу. Это важно, – нахмурился Бойков, когда она с сомнением обернулась на подростков, которые вряд ли согласятся просто так петь. – Если здесь появится кто-то, кого здесь быть не должно… Вот, – из внутреннего кармана штормовки Бойков вытащил нечто, похожее на петарду, и вручил Полине. – Срываете крышку, дергаете петлю, бросаете вперед. И убегаете вниз по склону.

Полина крепко стиснула его руку и тревожно заглянула в глаза.

– О чем вы? Кто может…

– Без паники. Все нормально, – Бойков мягко и успокаивающе положил руку ей на плечо. – Мы кое-что проверим. С сигналкой вы в безопасности.

– С чем?..

– Эта штука – фальшфейер, сигнальная ракета, – кивнул он на подобие петарды. – Если нас не будет через десять минут, уходите с перевала.

– А вы?!

– Полина, с вами дети. Их безопасность превыше всего, – строго сказал Георгий Петрович.

Прижав к груди сигнальную ракету, Полина проводила мужчин тревожным взглядом, и вскоре с седловины перевала послышалось громкое и страшно фальшивое пение. Жене просто так сидеть наскучило, и он с готовностью поспешил за руководителем. Вниз по холму вела уже протоптанная пару минут назад тропинка, за деревьями она петляла, и в мягком, влажном снегу было истоптано все вокруг. Сумерки уже поднимались из долины наверх, медленно ползли по склонам, и простой и красивый перевал отнюдь не выглядел таким привлекательным. День и ночь в горах по-своему красивы, а вот сумерки, холодные, серые, мрачные, словно мост между разными мирами и временами, – тоскливы и тревожны.

Георгий Петрович включил фонарь, и яркий луч ввинтился в серые тени, придав все же некоторой уверенности. Рядом с глубокими и явственными следами от трекинговых ботинок кружились еще какие-то цепочки, менее глубокие, но не менее ясные. И у этих следов ботинок не было – зато были характерные подушечки и загнутые бороздки от когтей. Женя прикусил губу от волнения, тоже включил фонарь и провел лучом вдоль следов Георгия Петровича, рядом с которыми тянулась цепочка, отнюдь не похожая на отпечатки человеческой обуви.

– Вот тебе, батюшка, и Новый год, – прошептал он, разглядывая крупные свежие следы.

Глава 12.

Георгий Петрович стоял, скрестив руки на груди, и светил в темноту, иногда поворачивая фонарь в разные стороны, чтобы выхватить светом побольше пространства вокруг них. Женя ползал по снегу.

– Я же правильно понял… – прошептал он наконец, поднимаясь, отряхиваясь и глядя на руководителя огромными глазами. Георгий Петрович мрачно кивнул.

– Да.

– Волк?

– Два.

– Два?!

– Вот смотри, – Бойков присел рядом, осветил одну цепочку следов и поднес свою ладонь к одному из них. Отпечаток подушечки был размером ровно на половину руки. – Это раз. А это, – луч скользнул немного правее, и следы, составляющие вторую цепочку, по сравнению с рукой Бойкова были поменьше и почаще. – А это два. Снег шел, пока мы поднимались, значит, они в это время ходили где-то рядом. Не исключено, что и сейчас.

– Они людей боятся, разве нет?

– Голодные волки ничего не боятся. Зимой все голодные. Сытый зверь, или, как минимум, не испытывающий угрозы голода, не нападет первым. А волк может. Надо уходить. Значит, так… Дорога до перевала Архонский вполне очевидна, почти трасса. Нам желательно выйти к людям, так что придется буквально бежать. В смысле, с рюкзаками бегать не получится, но – идти как можно быстрее.

Тем временем десять минут прошло, и с перевала доносились уже не песни, а крики: Полина и мальчишки звали руководителя и медика, и они, переглянувшись, пошли обратно. На седловине было еще светло, но в долинах, внизу, заметно стемнело, и Георгий Петрович, подхватив свой рюкзак, сказал:

– План таков. До перевала Архонский нам нужно дойти как можно раньше, желательно засветло. Надеюсь, что повезет с дорогой, так как лучше подняться на Архонский Северный. В округе могут быть дикие животные, поэтому обязательно движемся плотной группой и шумим. Если кто-то замечает нечто подозрительное, слышит нехарактерные звуки – вой, рычание, быстрые шаги – сразу кричите. Идем так… Женя и Олег впереди. Максим, Вика и Полина, вы держитесь в центре. Я замыкающим, Рита со мной. Вопросы?

Вопросов не было, все только тревожно переглядывались и перешептывались. Женя первым зашагал вперед, Олег, гордый тем, что его поставили в сильное звено, поторопился его догнать, следом стали спускаться Максим и Вика под наблюдением Полины. Ритка стояла на гребне, зябко обхватив себя руками, то ли от волнения, то ли от ветра, и ее трясло. Георгий Петрович мягко положил руку ей на плечи, и она невольно прижалась к нему, словно прячась.

– Холодно? – спросил он негромко.

– Страшно, – прошептала Ритка, взглянув на него снизу вверх. Бойков попытался ободряюще улыбнуться: вышло криво. Наверное, отвык.

– Не бойся. Нас двое. А вместе с ребятами – так вообще семь.

Ритка то ли вздохнула, то ли всхлипнула, и шмыгнула носом – даже сквозь теплую штормовку он почувствовал, как вздрогнули ее узкие плечи.

– Хочешь, я возьму тебя за руку?

Видно, Ритке было все-таки не просто страшно, а очень страшно: она даже не могла связать двух слов, только потерянно кивала и дышала часто и испуганно, будто за ней кто-то гнался. Взяв ее руку в свою, Георгий Петрович почувствовал, как тонкие холодные пальчики крепко вцепились в его ладонь. Ну и ладно. Ему не трудно, а она, может быть, почувствует себя под защитой.

Помня просьбу руководителя добраться до Архонского перевала засветло, Женя не просто быстро шел, а мчался, будто опаздывает на поезд. Высокий длинноногий Олег от него не отставал, отчего всем остальным пришлось на самом деле практически бежать. К счастью, дорогу от перевала Нижнехолстского до Архонского действительно можно было сравнить с трассой: неподалеку от начала подъема ко второму мимо группы даже проехало два автомобиля с шумными, веселыми компаниями: видно, желающих отметить Новый год в горах было не так уж и мало.

Шли быстро, без привалов. Спустя час-другой страх Ритку немного отпустил, во всяком случае, она уже не дрожала и могла спокойно ответить на вопрос. Однако Георгий Петрович по-прежнему оглядывался и держал в кармане нож и наготове под курткой фальшфейер: что в безлюдной, что в сельской местности неожиданная встреча была вполне возможна.

На Архонский перевал успели, к счастью, когда день еще не уполз окончательно за далекие хребты. Солнце село, но небо еще было светлым, серым и чистым, таким низким, будто натянутым среди самых высоких пиков. Перевал даже сложно было назвать таковым: он представлял собой широкую и пологую площадку, к которой вела автомобильная дорога. Неподалеку от основной седловины, удобно устроившись в открытых багажниках больших внедорожников, небольшая, но веселая компания местных уже готовилась отмечать.

– С наступающим! – закричал один из них, молодой чернобородый мужчина. – Присоединиться не хочешь?

– Нет, спасибо! – громко отозвался Георгий Петрович и обернулся к Жене с Полиной. – Нам тут спокойно переночевать не дадут. Не перевал, а проходной двор. Поднимемся выше. Люди здесь есть, и этого достаточно.

Архонские перевалы шли в связке: первый, простой – Нижний, верхний, он же Северный – потруднее. Дорога, что вела к нему, вскоре сворачивала с автомобильной в сторону и вела вверх по гребню. Снега внизу почти не было, и склоны больше походили на осеннюю кавказскую природу, однако без снега было несколько страшнее: не осталось видимых звериных следов, да и окружающая тишина, изредка нарушаемая криками и хохотом с нижнего перевала, казалась необыкновенно тяжелой, давящей, словно огромное одеяло, навалившееся со всех сторон.

Ночь ползла в гору из долины вслед за маленькой группой, уставшей от страха, измотанной долгим переходом. За минувший день им удалось пройти двадцать с небольшим километров, но без акклиматизации и хорошей привычки дорога то вверх, то вниз, то по склону, то по снегу, то по разбитой колее стала почти для всех настоящим испытанием. А поэтому радости от еще одного взятого перевала не было вовсе: едва дойдя до более-менее ровной площадки, Ритка без сил рухнула на рюкзак, то ли смеясь, то ли всхлипывая. Страх, сковавший ее от неизвестности и напряжения еще на предыдущем перевала, с которого они так спешно уходили, никак ее не покидал: глядя на встревоженных Полину и Женю, на особенно посерьезневшего руководителя, Ритка понимала – что-то очень плохое уже случилось или вот-вот может произойти. Тревога неизвестности была хуже всего и теперь, когда позади остался переход и непростой подъем в сумерках по гребню – и она расплакалась, свернувшись клубочком у своего рюкзака.

Ей казалось, что слезы – это стыдно, особенно теперь, когда уже все хорошо и бояться почти нечего. Закрыв себе рот обеими ладонями, Ритка задыхалась от всхлипов и вся сжалась, съежилась, словно желая сделаться еще меньше и незаметнее. Чьи-то сильные руки мягко, но настойчиво встряхнули ее, взяв за плечи, и, когда она не отреагировала, развернули и прижали к распахнутой куртке. Уткнувшись носом в чей-то теплый свитер, она почувствовала легкий, едва уловимый запах табака, хвои и незнакомой, терпкой горечи трав. Те же руки ласково гладили ее растрепанные волосы, и Ритка, совсем обессилевшая от страха и усталости, вцепилась в чужую штормовку и самозабвенно разрыдалась.

Осторожно прикрыв яркий свет фонаря, подошла Полина.

– Ставьте лагерь, прячьтесь в палатку, – тихо сказал Бойков в ответ на еще не заданный вопрос. – Мы пока здесь… Успокоимся и придем.

– До курантов два часа, – с улыбкой сказала учительница.

– Как раз время для дежурных.

Ритку вновь окутала тишина и крепкие, надежные объятия теплых рук. Слезы неожиданно закончились, вырвавшись наружу одним потоком, и, опомнившись, она тут же смущенно отстранилась, всхлипнула в последний раз. Тихий и ласковый горный ветер смахнул со щек соленые капли, словно погладил.

Георгий Петрович сидел рядом и молчал, только опустил руки, когда Ритка немного успокоилась. И она, осмелившись поднять глаза, вдруг увидела в его взгляде задумчивую печаль.

– Как ты?

– Устала просто, – вздохнула девочка. – И волновалась очень… Извините меня, кажется, я тут самое слабое звено…

Вместо ответа Бойков встал сам и, придержав Ритку за локоть, помог подняться и ей.

– Пойдем, пройдемся. Ты ведь не дежуришь? – она покачала головой, и тогда он увлек ее ниже вдоль подножия горы, все так же придерживая за плечо.

Ночь быстро вскарабкалась по склонам, но, несмотря на заливающую все вокруг черноту, страшно не было. Спящие в белом безмолвии днем, ночью горы словно оживали, и в шелесте ветра и плеске ручья можно было услышать неразборчивый, неясный шепот, в далеком крике одинокой ночной птицы – отзвуки местных песен. Ветер осушил последние слезы, и внутри стало так же тихо, как и снаружи, только мягко и глухо билось сердце, почувствовав свободу.

Слева поднималась громада горных вершин – каменная стена Дашсар и грозно вздымающегося за ним хребта Кариухох, и огромные, молчаливые отвесные скалы, будто развалины средневековых замков, отделяли маленькую группу туристов от целого мира, который казался таким привычным, безопасным и знакомым. Но почему-то после всего пережитого в безопасности Ритка чувствовала себя именно здесь и сейчас: рядом были люди, которым она могла бы не раздумывая доверить свою жизнь, друзья, которых она знала, как себя саму, и не было ничего, кроме дорог и троп, хребтов и перевалов, снега и ветра, и этого бескрайнего, бездонного черного неба. Звезды блестели на нем, будто художник тряхнул кистью с золотой краской.

Георгий Петрович стоял рядом, спрятав руки в карманы и запрокинув голову. Прямо у него за спиной, словно ориентир, раскинулась на полнеба Большая Медведица, но он почему-то смотрел не на нее, а в сторону крохотного, почти незаметного и наверняка безымянного созвездия всего из двух звезд.

– Мне стыдно, что я так не сдержалась, – Ритка несмело тронула его за рукав. – Но вы, наверное, знаете, как это – когда совсем не осталось сил.

– Жизнь каждый день дает нам испытания, и хорошо, если проблемы решаются всего лишь слезами, – негромко проговорил Бойков. – Конечно, слезы – это не выход, но важный шаг к тому, чтобы пропустить настоящие чувства через себя. Перебороть их, пережить. Не бывает так, что человек все время счастлив. Но иногда именно боль заставляет его почувствовать себя живым.

– Вы меня не осуждаете? – Ритка улыбнулась с облегчением.

– Конечно нет, – удивился Бойков. – Только камни не плачут. Слабость нельзя осуждать. Каждый на нее имеет право, и тогда человека надо подхватить, поддержать. Так ему можно помочь, а не закопать еще глубже в отчаяние. Любые чувства временны, любая боль, усталость и страх… все проходит, Рита. И это пройдет. Через год ты сама над собой улыбнешься, вспомнив первый поход, – он, наконец, обернулся к ней и, приподняв ее подбородок, пристально посмотрел в глаза. – Ты очень сильная девочка. Только стесняешься своей силы… А кем ты хочешь стать?

– А вы смеяться не будете?

Бойков серьезно качнул головой.

– Следователем, – усмехнулась Ритка. – Сильные девочки – это какой-то парадокс. Может быть, поэтому я не могу так же, как Вика. Просить и принимать помощь, быть слабой, когда это нужно. Только когда совсем не выдерживаю и срываюсь – вот как сегодня.

– Вика играет такую роль, какую, ей кажется, в данной ситуации выгодно. А ты – такая, какая есть, такому человеку роли не нужны и подстраиваться под чужие желания и мнения не идет, – серьезно сказал Георгий Петрович. – Сильные девочки – это настоящее сокровище, которое не всем дано разглядеть, и стесняться этого не надо.

– Вы же разглядели, – неловко улыбнулась Ритка.

– Ну так и мне давно уже не шестнадцать. Для каждой силы и слабости свое время. Придет и твое. Не суди по первому впечатлению, а слушай сердце. Помнишь, как Сент-Экзюпери сказал?

Девушка кивнула с улыбкой. То, что зорко сердце, а не глаза, она знала еще с детства, из книг. Но в мире, где все торопились жить, чувствовать и принимали важные решения так, будто расплачивались за покупку в магазине, а не за будущую жизнь, иногда приходится трудно, если слишком долго думать и искать эти самые чувства, которые помогут выбрать правильный путь. Ритка подумала – поэтому в походах жизнь выглядит проще и понятнее: здесь ничего не решают ни деньги, ни хитрость, здесь с каждого слетают маски, обнажая истинную натуру человека. Сильный останется сильным и поможет тем, кто будет нуждаться, слабый пострадает сам и подставит тех, кто окажется рядом. И на самой красивой вершине, и на самом страшном скалистом склоне, каждый покажет свое настоящее лицо, когда чувства будут искренни до предела.

Быть может, за этим и идут люди в горы, это и ищут среди трудностей и опасностей, на перевалах и изумрудных озерах – настоящих себя? Таких, которые потерялись за множеством масок, ставших привычными, за ложью и лестью, блеском достатка и тех достижений, вдруг оказавшихся ненужными, когда встает вопрос жизни и смерти, да и любого другого непростого выбора. Горы ничему не учат и ничего не говорят – они не умеют, но каждый человек уносит от них особенный, личный урок.

За спиной раздался негромкий хруст заиндевевшей травы. Ритка вздрогнула и обернулась.

– У вас там производственное совещание? – весело окликнула их Полина. В свете фонариков у нее поверх шарфа поблескивало два ряда зеленой мишуры. – До курантов остался час!

Глава 13.

Новогодняя ночь совсем не была похожа на типичное представление об этом празднике: ни елки, ни мандаринов, ни даже привычного москвичам глубокого мягкого снега. Склоны горы Дашсар, которая ожидала туристов на следующий день, были только немного припорошены кристальной белизной, и в густой южной ночи, в свете фонариков, чистейший и очень тонкий слой снега поблескивал, словно драгоценные камни.

Дежурные, Максим и Вика, торопились: то забудут перекрыть доступ газа к горелке, из-за чего та будет шипеть еще долго без огня, то расплескают кипяток для горячего супа, то уронят чью-то миску вниз по склону – ходить за улетевшими вещами приходилось Жене, потому как остальные вздрагивали, вспоминая предупреждение руководителя о диких зверях. Но вскоре все было готово: котелок с супом остывал под крышкой, наполненной снегом, аромат ягодного чая заменял запах мандаринов, девчонки, толкаясь и шепотом споря у одной доски, поспешно резали салат, Максим пытался тащить какие-то вкусняшки из бумажного пакета, за что был с позором изгнан в другой угол палатки.

– Ну, вот и все. Настоящий новогодний ужин. Только елки не хватает, – заметила Полина, с улыбкой окинув взглядом тесную, но такую теплую и уютную “квартиру” большой палатки, которая преобразилась до неузнаваемости, из обыкновенного походного дома став домиком сказочным.

– Елки? Хм… – Георгий Петрович задумчиво поскреб подбородок. – Пять минут. Сейчас будет вам елка.

Он зашнуровал ботинки, накинул штормовку, захватил нож. Полина и девочки закричали вслед что-то протестующее, но он сделал вид, что не услышал, отыскал с фонарем тропу, которую они сами же протоптали парой часов назад, и пошел вниз. Тревога насчет диких зверей временно отступила: от того страшного перевала ребята успели уйти далеко, да и в округе не наблюдалось ни новых следов, ни подозрительных звуков. Звуки доносились только от веселой группы снизу: кто-то хохотал, кто-то кричал, слышался звон бокалов и приглушенная современная музыка из колонок. С перевала, к счастью, их слышно почти не было.

Спустившись на выполаживание между связкой перевалов, Бойков осмотрелся. Узкий луч фонаря выхватывал из темноты невысокие, молодые елочки с изогнутыми от крутых склонов корнями и разлапистыми нижними ветками. Срезать нижние ветви с елок не запрещалось ни официальным, ни лесным законом: дерево росло, нижние ветви становились гуще и шире, со временем перекрывали доступ к солнцу новым растениям, поэтому ель, как и яблоню, обрезать не возбранялось – стоило только делать это аккуратно, секатором или острым лезвием, под наклоном – чтобы не травмировать лишний раз кору. Выбрав деревца постарше, пошире и потемнее, Бойков срезал несколько нижних ветвей – руки сразу же терпко запахли смолой и хвоей, а еловый букет, прижатый к плечу, приятно покалывал подбородок и щеку холодными иголками.

Неожиданно от машин отдыхающих раздалась громкая ругань, и пронзительный женский визг прорезал звенящую морозную тишину. От неожиданности рука дрогнула, нож выскользнул в снег и исчез. Чертыхнувшись, Георгий Петрович присел на корточки, принялся шарить по снегу и пожухлой траве, но знакомой костяной рукоятки нигде не было видно, нож прошел сквозь снег, как сквозь масло, и пропал. Жаль, хороший был, совсем новый. Долго задерживаться Бойков не стал: обещал ребятам пять минут, а сам пропадает уже довольно долго. Нож можно поискать и утром, если пораньше встать. Куда больше опасений вызывало неведомое происшествие на соседнем перевале.

Визг промелькнул, словно вспышка, и все стихло за минуту, даже музыка звучала по-прежнему навязчивыми битами, вот только тишина вдруг показалась тревожной и тяжелой. На всякий случай приглушив ладонью яркий свет, Георгий Петрович связал елку репшнуром, осторожно, стараясь не слишком громко скрипеть по снегу, поднялся обратно на седловину нижнего перевала. Одна машина, стоявшая ближе к дороге, закрывала вторую, и разобрать в темноте, что там происходит, было невозможно. Постояв немного и не дождавшись ничего необычного, Бойков стал тихо подниматься обратно, к своему лагерю. Разве что разговоры у незнакомцев совсем стихли, но – быть может, люди просто ждали Нового года.

За то недолгое время, что руководитель отсутствовал, ребята успели преобразить лагерь еще сильнее. На крышу большой палатки Женя повесил беспроводную гирлянду из маленьких золотистых лампочек, прикрепив ее за штормовые оттяжки. Яркий свет, приглушенный плотным тентом, пробивался в палатку, пронизывая ее насквозь тонкими, едва заметными нитями, и казалось, что это звезды тянут к людям свои лучи. Внутри, зацепив пушистые хвостики за крючки для фонарей, Полина украсила палатку рядами зеленой и серебристой мишуры, и от неяркого света фонариков она блестела таинственно и загадочно. Поэтому, когда вернулся Георгий Петрович с импровизированной елкой, а вместе с ним в палатку вошел густой и терпкий запах хвойного леса, девчонки, не сговариваясь, восторженно ахнули: настоящий праздник!

В палатке-пятерке всемером было немного тесно, зато шумно и весело. Гирлянда над тентом то вспыхивала, то плавно гасла, и золотистые тени от нее скользили в темноте, придавая усталым лицам мягкости и необъяснимой, чудесной тайны. В те минуты никто не думал о том, что Полина – учительница, которую следует бояться, что Георгий Петрович – хмурый и строгий инструктор, которого следует стесняться, что Женя всех замучил повторять один и тот же анекдот в десятый раз, что Максим много ворчит и огрызается не по делу, что между Олегом и Риткой остались недомолвки – всем было хорошо, и горы обступили маленький уютный лагерь с трех сторон, словно закрыв его от чужого и враждебного внешнего мира.

Полина с помощью девочек разлила горячий суп и разложила по мискам салат, который не подразумевался в раскладке и стал сюрпризом для всех, кроме нее самой – она это и придумала. Домашнее печенье с имбирем и корицей никого не оставило равнодушным: даже Вика, которая старательно соблюдала фигуру и не ела выпечку, аппетитно хрустела имбирными пряниками.

– Поленька, ты волшебница, – прошептал Женя, коснувшись ее светлого локона и ласково заправив его за ухо. Полина напряженно улыбнулась, перехватив его руку, которая уже потянулась было обнять за плечи:

– Мы все постарались.

– Но твое печенье – просто сказка!

– Сказка – в принципе то, что мы здесь оказались… Но я рада, что тебе понравилось, – так же тихо отозвалась она. Доктор опустил руку и незаметно для ребят прикоснулся к ее мягкой и теплой ладони. Полина слегка сжала его пальцы и отпустила, и тогда Женя все-таки придвинулся к ней поближе, его рука осторожно скользнула на ее талию, и он почувствовал совсем рядом легкий и сладкий аромат ванили, корицы и свежезаваренного чая.

– …Пять, четыре, три, два, один! – хором скандировали ребята, а потом, на мгновение задержавшись над землей, зимняя ночная тишина взорвалась таким громогласным “ура!”, что Полина невольно втянула голову в плечи и зажмурилась. Женя включил бой курантов на телефоне, наверняка скачанный заранее, и время, замерев на двенадцатой секунде, словно остановилось сделать глубокий вдох – и снова пошло. Все кричали, смеялись, гремели кружками. Ритка тихо улыбалась, незаметная рядом с яркой хохотушкой Викой, но в ее вечно серьезных глазах блестела радость. Женя положил подбородок на плечо Полине, и она, словно забыв о своих переживаниях, прислонилась щекой к его щеке, и приглушенные огоньки гирлянды отражались звездочками в их глазах, словно расплавленное золото. Бойков смотрел на свою маленькую и такую счастливую команду, и хотя праздник добрался даже до горных перевалов, хотя всем было весело и даже те, кто не ладил, сумели хотя бы на время об этом позабыть, на душе у самого руководителя было тревожно и сумрачно.

В зрелом возрасте он никогда не отмечал Новый год вне дома: последние восемнадцать лет точно знал, как, где и с кем будет его встречать, но только в этот день все было по-другому. И в который раз тоскливая, нудная боль кольнула в сердце: никогда больше этого не будет, и, наверное, никогда больше и никого он не сможет поздравить с такой же искренней радостью. Зачем тогда все это, блеск, мишура…

Он улыбался через силу, отвечая на поздравления ребят и желая им в наступающем году исполнения желаний, стойкости, смелости и, конечно же, любви. Старался не хмуриться и не уходить в себя, чтобы не портить никому праздник своим лицом мрачнее тучи. Не уходил только потому, что понимал: Полина обязательно пойдет следом, снова будет расспрашивать и пытаться поддержать. А здесь и сейчас ей куда больше нужно быть рядом с другим человеком. Кто знает, быть может, действительно каждому из них для чего-то особенного необходим этот поход.

Впрочем, любой поход в чем-то особенный и в чем-то важный. Из большого похода никто не возвращается прежним: все уносят с собой ту частичку гордости за себя и любви к тем, кто шел с тобой рядом, сладкий вкус победы – над своим страхом, над слабостью и недостатками. Кто однажды поймет, в чем он был неправ, и увидит со стороны, за что он может себя похвалить, – тот научится гораздо глубже понимать и чувствовать других. Ведь главный ключик к миру – это знание себя настоящего: нельзя познавать мир, не познав себя, равно как невозможно прочесть книгу, не зная букв. А в походах, наедине с самыми искренними эмоциями и чувствами, маски всегда слетают.

– А теперь – салют! – объявил Женька и первым выскочил из палатки, даже не удосужившись завязать ботинки. С веселым шумом и гомоном ребята потянулись за ним, даже Полина, которой, судя по всему, уже хотелось спать, тоже вышла на улицу, закутавшись в пуховку. Выхватив что-то из-под полы куртки, Женя отбежал на десяток метров от палаток, вскинул вверх руку, и, не успел Георгий Петрович и рта раскрыть, как в бархатное черное небо взвился ярко-красный огненный столп искр. У Жени в порыве восторга невольно вырвалось ругательство, дети засмеялись, Полина с улыбкой покачала головой, глядя на молодого доктора, как на большого ребенка. Фальшфейер в руках у Жени полыхал безумно красным, и, дождавшись, пока он перестанет опасно брызгаться искрами, парень снова поднял руку вверх и принялся им размахивать, как флагом – от ярко-красного пламени в воздухе небо даже посветлело, как будто вновь вернулся закат, из черного плавно перетекало в фиолетовый. А вершина Дашсар, такая близкая и отвесная на первый взгляд, наверху сделалась красной.

Вдруг снизу, с первого Архонского перевала, тоже донесся приглушенный и резкий хлопок. Музыка стихла, но вслед за этим ничего не последовало.

– Что это? – шепотом спросила Ритка, стоявшая к Бойкову ближе всех.

– У них тоже салют, – отозвался руководитель, немного помолчав. – Наверно, услышали наш и решили ответить.

Ритка тревожно нахмурилась, взглянув на него в отблесках красного огненного облака, но Бойков изо всех сил принял невозмутимый вид. Он был почти полностью уверен, что внизу не палят салюты и уж тем более давно не отмечают Новый год. Но чтобы это проверить, нужно было уложить спать ребят и оставить их под присмотром Полины и Жени, но так, чтобы и они ни о чем подозрительном не думали. А может быть, лучше всем вместе?.. Но Бойков и сам не был уверен в своих догадках, поэтому пока ни с кем странной мыслью не делился.

Красная сигнальная ракета догорела и погасла, плюясь во все стороны последними искрами. Женя, смеясь, сунул руку в снег – взял ракету слишком близко и обжег пальцы. Пока мальчишки оттирали его несчастную руку снегом, Бойков прошел по краю седловины, делая вид, что просто любуется окрестностями, и осторожно заглянул за край кулуара. В темноте без луны и звезд трудно было сказать что-то наверняка, но ему показалось, что на нижней седловине остался один автомобиль. Нахмурившись, Бойков задумчиво потер переносицу. Что-то здесь было не так.

Из тревожных раздумий его вырвали легкие шаги по снегу за спиной. Полина подошла к руководителю и с такой знакомой лукавой улыбкой положила ему на плечи пушистую мишуру. Бойков невесело усмехнулся, но снимать не стал. Чтобы не обижать эту милую и непосредственную девушку, взял и обернул мишуру вокруг шеи на манер шарфа – даже два хвостика спустились вниз.

– С Новым годом, Георгий Петрович, – мягко проговорила Полина, взяв его за обе руки. – Я не знаю, чего вам пожелать, поэтому просто желаю счастья. Его пожелать легче всего, потому что оно у каждого свое. И знаете, я верю, что вы будете счастливы. Пусть не сразу, но обязательно будете.

– Полина, спасибо, дорогая, – ответил Бойков тихо и серьезно. – А вам я желаю всего самого доброго и теплого внутри и снаружи. Такого, какая вы сама. Ваше счастье зависит от вас самой, поэтому желать счастья бессмысленно – я только желаю, чтобы у вас хватило сил его не упустить.

Без лишних слов Полина шагнула к нему и крепко обняла, прильнув щекой к затвердевшей от холода штормовке. Георгий Петрович на миг растерялся, но обнял ее в ответ. Запрокинув голову и глядя в бездонное черное небо, он мысленно добавил: “И пусть Тот, кто простит и спасет – если Он для вас, конечно, есть – поможет вам сохранить сердце открытым, а не измерять всю жизнь мерилом одного предательства”.

– Пойдемте в палатку? Холодно стоять, – поежилась девушка, и руководитель согласно кивнул. Да, пожалуй, чужие проблемы хотя бы сегодня пускай останутся чужими. Нельзя портить детям праздник, нельзя их пугать и волновать – после дневной “пробежки” от перевала до перевала они и так натерпелись, бедная Ритка даже плакала.

В последний раз обернувшись на нижний Архонский перевал и не увидев ничего необыкновенного, Бойков последовал за руководительницей турклуба и вернулся в лагерь, в тамбуре большой палатки задержался у своего рюкзака, а Полина, как и договаривались, ушла в маленькую палатку. Помня о том, что им предстоит встречать такой значимый день в походе, он еще в Москве подумал: ребят надо порадовать, помочь им увидеть прекрасное в этой не совсем обычной обстановке, равно как было бы невежливо заявиться в гости с пустыми руками. Из внутреннего кармана рюкзака он достал маленький холщовый сверток.

– Друзья, ну какой же Новый год без подарков, – Бойков неловко кашлянул и улыбнулся одними глазами: так было легче, чтобы не оставаться совсем уж серьезным. – А на Новый год в походе, по старой доброй традиции, дарят подарки, связанные с туризмом. Пусть эти маленькие ледорубы напоминают вам о том, что каждое восхождение начинается с маленького шага к заветной вершине.

Он раздал юным туристам четыре латунных брелка-ледоруба, привязанных замысловатым узлом к колечку крепления. Мальчишки поблагодарили смущенно и скомканно, девчонки непременно захотели его обнять, Ритка свой брелок сразу прицепила на штормовку, рядом с молнией, хотя он был достаточно тяжелым.

– Боюсь, не потерялся бы, – улыбнулась она в ответ на удивленные взгляды ребят. – В городе, конечно, сниму. А тут жалко.

Уставшие долгим дневным переходом и неожиданно поздним отбоем, подростки уснули быстро: Максим, огорченный тем, что ему опять пришлось спать у стенки, от всех отвернулся и обиженно засопел, Ритка тихонько, незаметно пристроилась щекой к плечу Олега, а тот улегся на спину и сделал вид, что не заметил. К руководителю сон не шел: как только наступила тишина, в голове сразу же закрутился рой мыслей. И про странных местных на нижнем перевале, и про этот неприятный звук, который напомнил ребятам короткий салют, а самому Бойкову – кое-что другое, отнюдь не праздничное, даже наоборот…

Впрочем, сегодня он обещал не портить никому настроение – даже себе. Новый год – он был уверен – принесет новые победы и промахи, проблемы и успехи, печали и радости. А пока что перед трудным днем следовало хорошенько выспаться.

Глава 14.

С утра шел снег. Крупными хлопьями он оседал на землю, на палатки и оставленные снаружи вещи, укрывая все вокруг мягким и пушистым ковром. Ритка в ту ночь плохо спала и вылезла из палатки первой, когда было еще очень темно, будто они и вовсе не ложились спать. Утро в горах встретило девушку пронзительной тишиной – казалось, было слышно, как падает снег с тихим шорохом. Вокруг маленького лагеря высокой безмолвной крепостью поднимались горы: стена Дашсар, словно руины древнего замка, возвышалась совсем рядом отвесной черной громадой, как будто отделяя прошлое до этого похода – от будущего, которое ждет их впереди и в котором никто из них не будет прежним.

Наверное, для этого и идут люди в горы, потому и рвутся прочь из своего замкнутого городского мира: поднявшись на вершину однажды, ты либо больше никогда на нее не вернешься, поняв, что такая высота тебе не по плечу, либо, наоборот, спустишься, чтобы потом подниматься снова, выше и круче, каждый раз оставляя у подножия все то прошлое, которое хотелось бы переписать и исправить. Многие думают, что это горы меняют людей, но на самом деле это не изменения происходят, а открывается настоящее лицо.

В ожидании рассвета и общего подъема, который был объявлен на два часа позже, Ритка слепила снеговика, приделала ему вместо носа оставшийся от вчерашнего салата огурец, к ручкам-веточкам пристроила трекинговые палки. Пока раздумывала, стоит или не стоит надеть ему на голову лишний котелок, из большой палатки тихо, стараясь не разбудить остальных, выбрался руководитель. Зябко встряхнувшись и спрятав руки в рукава пуховки, он окинул взглядом медленно светлеющие окрестности, увидел на краю склона снеговика-туриста, усмехнулся.

– Головного убора не хватает, – заметил он.

– Я ему котелок надеть хотела, но мало ли, вдруг нельзя, – смутилась Ритка.

– Почему нельзя, все можно, – Георгий Петрович с трудом сдержал улыбку. – Развлекайся, только потом забрать не забудь. Я схожу вниз ненадолго. Нож вчера посеял, хочу поискать.

– Погодите, я с вами, – забыв о лысом снеговике, Ритка захватила палки и поспешила за руководителем. – Я боюсь тут одна!

Георгий Петрович ненадолго остановился, задумался. На самом деле он планировал не только поискать нож – после ночного снегопада это и вовсе казалось безнадежным занятием, – но и проверить, не случилось ли чего-нибудь накануне на нижнем Архонском перевале. Брать с собой девочку могло быть опасно… впрочем, в таком случае не опаснее ли ей будет оставаться одной, пока все спят?

– Ладно, пошли, – кивнул он. – Не отставай.

Ритка и не отставала. С утра склон показался проще, чем виделся накануне: при тусклом сером свете едва начинающегося дня отчетливо читалась натоптанная тропинка, снег за ночь присыпал склон по обе стороны, на высокой траве, кое-где одиноко торчащей из-под неглубокого покрова, намерз полупрозрачный серебристый иней. Спустившись до седловины перевала Архонского нижнего, Георгий Петрович осмотрелся: от вчерашнего праздника не осталось никаких следов, зато следов по всему перевалу виднелось бесчисленное множество, как будто ходили недавно. Зрение его не обмануло: машина и вправду осталась одна, внедорожник поменьше. Следы шипованных шин, ведущие по дороге вниз, заметно припорошило снегом: судя по всему, обладатели первого внедорожника уехали еще ночью. Повсюду обнаруживали себя последствия давешнего веселья: блестки от хлопушек, обугленные палочки бенгальских огней, сожженные спички, пробки от бутылок. Неподалеку от внедорожника было разлито что-то темное – наверное, вино.

– Это вы здесь вчера елку взяли? – Ритка огляделась и увидела молодой хвойный пролесок. – А как ваш нож выглядел?

– Ага, здесь… Складной, с белой костяной рукояткой, на ней этнические узоры, гравировка.

– Красиво, – задумчиво протянула девочка.

– Да он просто хороший был. Легкий, удобный, точился быстро. В прошлом году в Карелии подарили… Ладно, сейчас я здесь проверю и пойдем. А то ребята нас потеряют.

Бойков обошел по краю ельник, заметил пару елок, с которых накануне срезал ветки, даже прошел мимо бугра, откуда осматривал этот самый хвойный пролесок, вот только ножа нигде не нашлось. Были следы, старые и свежие, был всякий мусор, оставшийся от вчерашних гостей перевала, словом, все, что угодно, только не нож. Огорченно вздохнув, Бойков выпрямился, отряхнул рукавицы, озадаченно посмотрел под ноги.

– Сквозь землю он провалился, что ли?

– Эй, дядя! Не это ищешь? – неожиданно громкий голос с заметным южным акцентом окликнул с седловины, и, резко обернувшись от неожиданности, Бойков увидел молодого парня с густой черной бородой, того самого, что предлагал присоединиться к шумной и веселой компании. На раскрытой ладони у него блеснул нож, белая гравированная рукоятка была знакомой. Бойков протянул руку, но парень засмеялся и отступил.

– Э-э, нет. Я нашел, теперь мое.

– Отдайте, пожалуйста, – спокойно попросил Георгий Петрович. – Это подарок.

– А ты себе новый купишь. А этот мне гора подарила. Значит, мое, – черные глаза на смуглом лице сверкнули опаснее лезвия. Парень подбрасывал нож, любуясь изящной северной гравировкой, пока тот не сложился как-то сам собой и не скользнул к нему в рукав.

– Хотите, поменяемся? – руководитель зашел с другой стороны. – Я вам спортивный отдам, облегченный, на брелке. Он вам будет даже полезнее.

– Не-ет. Мне гора подарила. Таким подарком не разбрасывайся.

Парень снова засмеялся, и что-то нехорошее почудилось Бойкову в этом громком, неприятном смехе. У руководителя за плечом пряталась, приглушив фонарь, Ритка, и подвергать ее опасности он не мог, а друзья из Карелии, наверно, не сильно обидятся.

– Ладно, оставьте себе, – вздохнул Бойков. – С Новым годом.

С этими словами, подтолкнув девочку в сторону подъема на верхний перевал, он пошел следом за ней, изредка оборачиваясь: уж очень странный этот парень, мало ли, что ему еще взбредет в голову. Но тот стоял, скрестив руки на груди и небрежно опираясь на капот внедорожника, и молча смотрел вслед уходящим туристам, и от этого пристального, жгучего взгляда вдоль спины пробежал мерзкий холодок. Поглубже закутавшись в штормовку и спрятав руки в карманы, Бойков вслед за Риткой вышел к лагерю: дежурные уже проснулись и занялись завтраком, разожгли горелку и теперь топили палкой снег в остатках воды. Подойдя ближе, Георгий Петрович увидел, что дежурят Олег и Максим.

– Максим, а где Вика? – нахмурился он.

– Вика спит, – буркнул Макс, не глядя на руководителя. Тот неодобрительно покачал головой.

– Это похвально, что ты заботишься о девочке. Но у нас все-таки не просто прогулка, а учебно-тренировочный поход. И я, и Полина Сергеевна не раз говорили, что все обязанности мы будем делить поровну, независимо от того, кто из нас мужчина, а кто девушка. В походе все друг другу товарищи, и по-хорошему, все должны уметь справляться хотя бы с базовыми вещами, такими, как приготовить завтрак.

Максим закатил глаза и, резко сунув палку в котелок, так что оттуда выплеснулась вода, обернулся к руководителю:

– Георгий Петрович, имейте совесть! Вчера мы из-за ваших опасений почти семнадцать километров отмахали по горным дорогам. Вика устала, а Олегу за нее подежурить не сложно!

– Все устали, – резонно заметил Бойков. – И я тоже. Но вчера эта мера была необходима. На предыдущем перевале большой риск встретить волков. Если ты мне не веришь, спроси у Жени – он сам видел следы.

– Так зачем нам тогда сегодня так же уставать? – недовольно воскликнул Максим. – Новый год, в конце концов! Да и мы вон как убежали, тут-то волков нет!

– Волков, может, и нет, но дело-то не в них, – руководитель присел рядом, помешал растопленный снег и убавил мощность горелки, чтобы поэкономнее расходовался газ. – Знаешь, зачем нужны учебно-тренировочные походы и практические занятия прямо в них?

Максим покачал головой, обхватив колени и положив на них подбородок.

– Если со мной или с Полиной, не дай бог, что-то случится, каждый из вас должен обладать базовыми навыками выживания. Каждый из вас, а не вы вместе, пополам, на двоих и так далее. Неважно, какого ты пола, возраста и опыта – горы суровы, и они не пощадят никого, если вдруг что-то пойдет не так… Два года назад в тайге погибла моя коллега, Лиза Елисеева. Ей было тридцать три, она была отличным геологом, прекрасно знала медицину, не раз ходила в тех местах и в экспедиции, и в походы. Но так вышло, что нас очень подвели прогнозы. Из той экспедиции я бы тоже мог не вернуться, но мне просто повезло, как и тем, кто смог дойти до конца и выйти к людям. Несколько дней шел дождь, а таежный дождь – это просто стена воды. У тебя мокнет все, не остается ни одной сухой вещи, несмотря на гермомешки и дождевики. Мы разбрелись по реке, отмывали пробы. А ночью ударили заморозки, крепкий минус. У Лизы всегда были проблемы с разведением огня под дождем, и сама она сделать костер не смогла. А если бы смогла, у нее было бы время дотерпеть до того, как мы к ней придем. Но когда мы пришли и попытались ее отогреть, было уже поздно.

– Почему вы оставили ее одну, если знали, что у нее такие проблемы?

– У каждого из нас был свой участок. Неподалеку от нее работали другие, кто мог бы прийти к ней раньше. Я не знаю, что случилось в километре ниже, но у человека, который работал выше по течению, река утащила рацию. Возможно, Лиза ему звонила, но он не слышал. Мы уже никогда этого не узнаем.

Бойков задумчиво смотрел в кипящую воду, словно вновь увидел густой и непролазный таежный лес, где идти со скоростью пятьсот метров в час, пробираясь сквозь завалы – вполне удачная скорость, широкую и бурную сибирскую реку, в которой геологи не раз поморозили руки, палатку, полную воды, брошенные на берегу пробы и слабый, еле живой костер, то и дело затухающий под льющимися с неба потоками. Он не сразу заметил, как рядом с импровизированной кухней собрались и Олег, и Ритка, и у парней на лицах явственно читалось тревожное недоверие, а Риткины широко распахнутые глаза говорили все за нее.

Походы и рабочие экспедиции, разумеется, отнюдь не одно и то же. Но что-то в них всегда оставалось общим: умение говорить с природой, становиться ее частью, как и было заведено испокон, слушать ее и слышать – но и этого порой оказывалось недостаточно, когда природа играла против. Бороться с ней никогда не стоило: это бессмысленно, ведь нельзя остановить дождь, прекратить разлив рек, отогреть что-то там, наверху, что вызывает резкие заморозки. Но можно подстраиваться, а для этого – уметь справляться с малейшими трудностями даже в условно комфортное время. Если ты не можешь выйти из палатки пораньше, когда держится относительно добрая погода и нет необходимости ни спешить, ни изобретать какие-то способы выживания, – разве сможешь преодолеть себя в более трудную минуту? Люди проверяются в мелочах, и если даже с мелочью человек не может справиться, что уж говорить о серьезных трудностях, когда выбор приходится делать далеко не всегда в свою пользу.

В жизни бывают такие вещи, которые заставляют полностью изменить взгляд на мир. Однажды преодолев порог страха, боли, неуверенности, человек раз за разом сможет снова и снова переступать через себя, и даже когда совсем не останется терпения, он найдет в себе силы сделать еще один шаг – если будет уверен, что там, за последним километром, за самым крутым перевальным взлетом, за самой опасной вершиной его ждет что-то новое. Человек без цели не живет вовсе, а без умений, чтобы эту цель достигнуть, он как птица без крыльев: летать и хочется, а не получается, и выжить гораздо труднее, и стыдно вроде как за свою неспособность взлететь, подняться хотя бы выше собственного роста.

И если с детства не прививать человеку эти навыки и понимание ценности умений, если позволять ему расти, как цветку в теплице под искусственным солнцем, которое светит и греет даже в самые лютые морозы, то он и вырастет, как тот цветок: красивым внешне, с неповторимым узором на листьях и прекрасным цветом нежных лепестков, вот только внутри у него не будет того самого стержня, который заставляет держать стебелек прямо, как бы ни было тяжело и больно. Дикие, невзрачные одуванчики пробьются сквозь асфальт, а тепличный цветок погибнет от малейшего порыва холодного ветра – потому что не умеет, потому что не научили.

После таких разговоров всем сделалось немного не по себе. Когда Вика, наконец, выбралась из палатки, сонно кутаясь в теплую пуховку, никто не стал ей выговаривать за то, что проспала подъем и Олег подежурил за нее. История, которую рассказал Георгий Петрович, удивила и немного напугала ребят: они даже подумать не могли, что и так тоже бывает, что опасности и смерть на самом деле ходят так близко, что иногда их можно почувствовать физически. Однако Максим, не удержавшись, все-таки громко сказал, наверняка чтобы услышали все, а не только виновница:

– Больше за тебя никто дежурить не будет. Я выговоры слушать не хочу, а ты учись сама!

– Да пожалуйста, – буркнула Вика, отвернувшись от товарищей и собирая вещи.

На маршрут первого января вышли сравнительно поздно. График нагнать почти удалось в счет вчерашней неожиданной почти пробежки на десять километров, к тому же, из-за праздника накануне легли спать поздно, и Георгий Петрович никого не торопил: километраж по плану был не очень большой, световой день стал немного дольше, чем был в начале зимы, и осталось время на то, чтобы спокойно подняться на вершину, которая ждала ребят уже с предыдущего дня.

Первое время дорога, ведущая из лагеря к вершине вьющейся, едва читаемой ленточкой по снегу, была нетрудной: небольшой уклон, неглубокий снег, редко попадающиеся камни, словно вросшие в землю и затянутые пушистым мхом. Стена высоких скал казалась неприступной, но, чем ближе ребята к ней подходили, тем больше возможностей появлялось на нее забраться, да и отвесный травянистый склон на подъеме к вершине уже не казался настолько крутым. Снег лежал не везде – собирался в небольших углублениях и маленьких кулуарах, его нужно было обходить, петляя, и вскоре, когда ребята устали самостоятельно искать пути обхода, все пристроились за взрослыми: идти цепочкой было проще.

Тем временем склон становился круче и круче, и после первого привала уже не получалось подниматься напрямик, “в лоб”: намного безопаснее стал траверс. Низкие, тяжелые облака, с темно-лиловым брюхом, набитым снегом, гуляли так низко, что казалось – их можно коснуться, если протянуть руку. А потом по склону пополз густой серый туман: он тоже выглядел живым, во всяком случае, мелкая, едва заметная морось, то ли мелкий дождь, то ли крохотные снежинки, двигалась сама по себе сверху вниз, накрывая маленькую группу все сильнее и сильнее, пока видимость не ухудшилась до трех шагов. Георгий Петрович велел всем держаться друг за другом так, чтобы все время видеть спину идущего впереди товарища, включить фонари и изредка перекрикиваться, чтобы не потерять идущих последними.

Облако ползло вниз с вершины, и перед последним участком, финальным рывком подъема, проходящим мимо скал по крутой осыпи, решили отдохнуть. Полина устало пристроилась щекой к плечу Жени, остальные увлеклись перекусом, и, улучив момент, Ритка подошла к Георгию Петровичу: он сидел дальше всех от дороги.

– Мне кажется, зря вы ему нож отдали, – негромко заметила девушка, сев на камни рядом с руководителем. – Подозрительно все это, не находите?

– Неприятно, конечно, но что поделать, – пожал плечами Георгий Петрович. – Не стану же я отнимать силой. Отдавать он явно не хотел.

– Просто теперь против вас могут быть улики, – Ритка понизила голос до шепота. Заглянула в лицо Бойкову, но тот оставался невозмутимым, только недоуменно приподнял одну бровь. – Преступление было совершено в том районе, где ходила наша группа, к тому же, буквально на нашем маршруте. Если будут расследовать, то вас как руководителя обязательно допросят. Подозревать можно кого угодно, но ваш нож… если он попадет к полиции, у вас не будет возможности защититься. К тому же, вы уходили вниз на перевал, один, и никто из нас не сможет подтвердить, что вы там делали. Нет, разумеется, никто не станет говорить против нарочно, но для полиции важно алиби, а не просто слова. А нас с вами не было.

– Погоди, Маргарита, – Бойков наклонился поближе и, нахмурившись, взял ее за плечи. – Какое преступление?

Девушка взглянула на него удивленно, как будто он должен был догадаться сам.

– Там, у машины… Это не вино разлили. Это была кровь. И вчера, когда Женя запустил ракету, я слышала выстрел. Вы тоже его слышали, но, скорее всего, просто не хотели нас пугать. Сложно понять, что конкретно произошло, но явно эти ребята там не Новый год отмечали.

Георгий Петрович задумчиво провел ладонью по лбу. Вдоль спины проскользнул страшный, колючий холодок. Не зря Ритка хотела стать следователем: он бы сам никогда в жизни так не сопоставил детали…

Глава 15.

– Ты думаешь, он умышленно украл у меня нож? – задумчиво спросил Бойков. Ритка пожала плечами.

– Я бы не списывала и такую версию. Нашел, кого удачно подставить.

– Откуда он мог знать, что найдет чужой нож на перевале? Я более чем уверен, что они меня не видели, когда я ходил за елкой.

– Случайность, – начала загибать пальцы Ритка. – Удача. Совпадение. Тем более, что вы и не особенно сопротивлялись.

– Никто не знает, что у местных в голове. Лучше не нарываться на конфликты. Если ты так считаешь, то он вполне мог быть вооружен. Я бы с ним поругался, и что тогда?

– Понятия не имею, – прошептала девушка. – Но кажется, что теперь мы все в опасности.

Георгий Петрович взглянул на нее серьезно, двумя пальцами приподнял ее подбородок и столкнулся с испуганным и тревожным взглядом больших серых глаз.

– Не надо бояться. Даже если что-то случится, все вместе мы справимся. Ты мне веришь?

Ритка опустила глаза и ничего не ответила. Конечно, хотелось бы верить в то, что это действительно всего лишь совпадение и на самом деле местному парню просто понравился красивый и острый карельский нож. Однако обстоятельства говорили сами за себя: кровь у машины, выстрел, приглушенный шумом сигнальной ракеты, вторая машина, которая так и осталась на месте – вероятно, если кто-то погиб, то это был водитель. Невольно поежившись, Ритка обхватила колени руками и задумчиво уставилась в ползущее по склону горы облако: и на душе, и в голове был точно такой же серый туман из тревожных мыслей, мрачных и вязких.

Подъем на вершину, крайний отрезок между скальными сбросами и крутым травянистым склоном, особенной технической сложности не представлял: руководитель и Женя остались последними, подстраховали на крутом и скользком склоне всех по очереди, потом Георгий Петрович вскарабкался по камням свободным скалолазанием и сверху протянул руку младшему товарищу.

Неожиданно облако оказалось внизу, словно пуховая перина, и перед глазами распахнулся невероятный простор. Снеговые тучи, тяжелые, а оттого бродившие совсем низко, тянулись между вершин, и казалось, что по ним можно ходить, не утопая. Пики-трехтысячники и горы повыше величественно возвышались над этим серым пухом, блестя и переливаясь на солнце белоснежным покровом и голубыми льдами. И словно больше не осталось в мире ничего, кроме отвесных серых скал и сияющих под кавказским солнцем вершин, а там, под облаками, текла совсем другая жизнь.

Вскарабкавшись на скалу, Ритка задохнулась от восторга. Пыталась поймать кадры поинтереснее, но фотоаппарат не передавал всей живой и суровой красоты, и в конце концов она опустила объектив, легла на камни, запрокинув голову, и раскинула руки, смеясь – только ветер играл ее темно-русыми прядями, путая в них редкие снежинки. И это ощущение свободы, полета захватило ее с головой, и не хотелось возвращаться обратно в город, в замкнутое среди трасс и бетонных многоэтажек пространство. В городе нет этого пронизывающего насквозь свежего и чистого воздуха, этой прохлады, ласкающей лицо и руки, этого неистово голубого неба и яркого солнца – будто такая красота не может добраться до людей, которые не хотят к ней прийти сами.

Кто-то подошел сзади, поскрипывая снегом; вздрогнув, Ритка обернулась и увидела Максима. Он тоже пришел на скалы ради красивых кадров – только на пленочный фотоаппарат.

– Подвинься, – проворчал он, забираясь к девушке. – И вообще… не лежи на холодном. Камни ледяные.

Ритка улыбнулась и легко спрыгнула со своего гнездышка, уступая место однокласснику. Максим всегда был хмурым, частенько ворчал, ни с кем, кроме Олега, близкой дружбы не водил, а потому ребята знали о нем не слишком много: после тренировок в турклубе он никогда не оставался на лишних полчаса, чтобы попить чай и пообщаться, в поезде то ли случайно, то ли нарочно взял билет в соседний вагон, во время переходов все больше молчал и наблюдал за окружающей природой. Если бы не вечно хмурые брови и мрачное выражение лица, его можно было бы назвать симпатичным, как героя со страниц фэнтези: длинные, до подбородка, светлые волосы, собранные в короткий узелок на затылке, зеленые глаза, тонкие и вечно поджатые обветренные губы.

Максим вырос с одним отцом. Мама, красивая, заносчивая журналистка, их бросила, когда он учился в третьем классе: семья помешала карьере. Отец воспитанием мальчика почти не занимался, и Макс рос, как сорная трава, допоздна бегал во дворе с мальчишками, потом сам записался в секцию вольной борьбы – не понравилось, через полгода бросил и увлекся фотографией. Пленка стала его страстью, на цифровые фотоаппараты он смотрел с презрением, сам возился ночами, проявляя снимки, вешал у себя в комнате на стены. Ритка один раз была у него в гостях, когда он сильно болел и ее, как самую безотказную, просили отнести ему контрольные по истории, алгебре и геометрии – и она даже прониклась уважением к этому молчаливому и замкнутому парню со странным хобби. Правда, Максим ничего и никогда не рассказывал и не делился сам, а она и не стремилась общаться, если видела, что ей не рады.

Максим, заняв ее место, лег на камни и вытянул вперед руки, потом поймал свет, прищурился, щелкнул камерой. Ненадолго отняв ее от лица, хмуро взглянул на Ритку:

– Сфоткать тебя?

– Меня? – удивленно переспросила девушка. Рука сама собой невольно потянулась поправить волосы, выбившиеся из-под забавной шапки с косичками. – Я же некрасивая. И позировать не умею.

– Да ладно тебе… нормальная, – вдруг пробормотал Максим смущенно и снова спрятался за камерой, и этот странный ответ от него прозвучал лучше сотни красивых комплиментов. – Встань у края, только близко не подходи… Ого, а у тебя за спиной Казбек, ты в курсе?

Ритка обернулась, и порыв ветра шутливо растрепал ее волосы. Спящий вулкан поднимался в серо-голубой дали, как снежная шапка среди многих таких же, едва заметно возвышаясь над остальными пиками. А там, за ним, будто больше не было ничего – только голубые просторы и снег, снег, снег…

Максим, сделав несколько кадров, молча спрыгнул с каменных подмостков и ушел. Девушка хотела было пойти за ним, сказать что-то ободряющее, спросить, почти впервые за полгода знакомства поговорить, но все слова неожиданно забылись, а вопросы из головы показались глупыми. Она села на полюбившийся камень, обхватила колени руками и закрыла глаза, подставив ветру раскрасневшиеся щеки и нос.

Пока ребята фотографировались и увлеченно практиковали скалолазание везде, куда могли добраться, Полина расчехлила гитару, устроилась на краю между двух высоких камней и сидела, задумчиво перебирая струны. Тихую и нежную мелодию от ветра было почти не слышно, и Женя осторожно сел рядом, спустив ноги с обрыва. За эти три дня на маршруте, пока они шли рядом, обсуждали горы, перевалы, школу, которая иногда снилась Полине в кошмарах, спортивный диспансер, где Женя работал хирургом, все время вместе было хорошо и спокойно не только говорить, но и молчать. Жене нравилось смотреть, как Полина утром, собираясь с силами, колдует над костром и котелками, как вечером она кутается в пуховку, пряча нос в пушистый белый шарф, как наблюдает за своими подопечными, но никого не ругает, не читает нотаций – все это успело надоесть ей еще на уроках. И ему казалось, что даже если после этого похода их дороги разойдутся – а судя по тому, что Полина взаимного интереса почти не проявляла, скорее всего, так и произойдет, – он навсегда запомнит ее улыбку на фоне скалистых снежных гор, нежный перебор струн, все те перевалы, на которые они поднялись вместе.

Георгий Петрович на вершине так и не отдохнул: пока все были увлечены красотой новогоднего Кавказа, он обошел плато наверху, посмотрел по карте несколько вариантов спуска, из своего рюкзака достал веревку, карабины и систему страховки. Теперь он жалел, что взял одну систему на всякий случай: “всякий случай” не заставил себя долго ждал, спуск обещал быть не самым простым и веселым. Облака гуляли по долине, то поднимались вверх, то стекали вниз, окутывая склоны хребта вязким серым туманом, и спускаться по скалам в такое молоко было неприятно даже ему – что уж говорить о детях, которые поднялись на гору первый раз в жизни.

У глубокого кулуара, где сидели Полина и Женя, торчали удобные вертикальные скалы для того, чтобы провесить станцию. Георгий Петрович закрепил вокруг самой устойчивой скалы петлю из репшнура, в нее встегнул основную веревку и сбросил полную бухту вниз. Из-за густого облака склона не было видно, и он только услышал, как веревка глухо шлепнулась в снег.

– Друзья, давайте собираться, – окликнул он своих младших помощников. – Непогода поднимается. Спуск тут не самый приятный, если будем копаться – застрянем надолго.

Облако ползло вверх по узкому кулуару, втягиваясь в него, как в трубу, и медленно расползалось по вершине, скрывая сверкающие панорамы. Вскоре наверху стало совсем неинтересно, видимость очень заметно ухудшилась, и ребята, огорченно вздыхая, собрались рядом с руководителем. Все переглядывались и перешептывались: никто не хотел рисковать первым.

– Значит, так, ситуация следующая, – начал Георгий Петрович, встав у самого края. – У нас есть одна система страховки, также у каждого из вас есть свой репшнур, у меня и Полины штук семь карабинов наберется. Спуститься мы можем здесь, потому что на травянистом склоне по снегу и вот такой мороси спускаться опасно, а на камнях хотя бы можно организовать перила, – он указал в сторону веревки, которая совсем не ободряюще исчезала в тумане. – Систему я предлагаю отдать Вике, как… самой неустойчивой. Вика, прости, но ты меньше всех была на рельефных тренировках. Остальные могут… надеюсь, что могут спуститься спортивным способом. Чтобы вы не боялись, вдруг рюкзак вас перевесит и опрокинет, рюкзаки спустим отдельно. Например, Женя останется последним наверху, вы ему оставите вещи, а он их привяжет и рычагом отправит вниз. Схема ясна?

Ребята задумчиво кивали, глядя то на посерьезневших старших, то на исчезающую в облаке веревку. Спуск выглядел неприятным и довольно страшным, в густом сером тумане даже не было видно, куда делать следующий шаг, а скальные сбросы, пусть небольшие, но отвесные и явно скользкие, выглядели устрашающе. Георгий Петрович обернул веревку вокруг плеч и спустился на обрыв.

– Я пойду первым и остановлюсь где-то на середине, – добавил он, оценивающе посмотрев вниз. Подергал веревку, проверяя, не слетит ли станция и не вырвется ли из земли скала при сильном натяжении, удовлетворенно кивнул. – Если у вас что-то пойдет не так, кричите, мы придумаем, как вам помочь. За мной пойдет Полина, она спустится до конца и будет ждать вас внизу. Женя поможет спустить рюкзаки, но это позже. Как только вы отойдете от веревки и убедитесь, что она не упала после вашего спуска, кричите, что перила свободны. Только, пожалуйста, погромче – непогода ухудшает не только видимость, но и слышимость.

С этими словами он перегнулся за обрыв и через несколько шагов исчез в облаке. Еще недолгое время сверху было слышно, как под его ботинками скрипит снег и осыпаются мелкие камни, а потом стало тихо. Веревка дернулась и замерла.

– Перила свободны! – послышался хрипловатый голос руководителя откуда-то из глубины, словно из бездны. – Полина!

– Да! – крикнула она, перегнувшись в кулуар.

– Вам до конца!

– Принято! – отозвалась девушка. Точно так же, как Бойков, она проверила, крепко ли держится станция, уперлась ногами в сыпучий край и ловко съехала вниз. Ребята не без опаски смотрели, как веревка то ослабевает, то вновь натягивается, дергается и ездит по склону из стороны в сторону, пока, наконец, голос Полины не послышался еще дальше и тише.

– Перила свободны!

– Понял! – крикнул Женя и придержал Вику за плечи, пока она пыталась закрепиться на опасном краю. Система страховки крепко обхватила ее ноги и талию, Олег, немного знакомый с узлами, помог завязать подвижный схватывающий, и Женя дал отмашку. Вскрикнув от неожиданности, Вика спрыгнула с края. Страховка поймала ее, и минуту-другую она просто висела над обрывом, судорожно дергая веревку, но то ли от страха, то ли от лежащего на склонах снега твердо встать и упереться ногами в стену ей не удавалось. Женя ругнулся сквозь зубы и натянул веревку у станции. Заметив это, Бойков подхватил свободный конец, взял обеими руками.

– Вика!

– Я боюсь! – всхлипнула она.

– Расслабься, не дергай веревку! – закричал Георгий Петрович, сложив руки рупором. Снизу вверх кричать было плохо, ветер подхватывал и уносил вниз, и половина сказанного не долетала. – Не трогай перила! Доверься страховке!

– Тут держаться не за что!

– Мы тебя держим! – крикнул он и со своей стороны тоже натянул веревку так, что та дернулась и замерла, прямая и тугая, как струна. – Расслабь узел!

– Как?!

– Растяни его! Ты в перчатках?

– Да!

– Руками возьмись за веревку! Как только ты ослабишь узел – поедешь вниз! Получилось?

– Не знаю! – Вика уже почти рыдала, ее голос странно дрожал и срывался. Олег, поежившись от сырости и ветра, закатил глаза:

– Интересно, она хочет, чтобы мы тут до утра торчали? Ясно же сказали – расслабься и не дергай веревку…

– А ты возьми и расслабься, когда висишь над пропастью и высоты боишься, – мрачно ответил Максим. – Ты думаешь, она просто так с нами на скалодром не пошла?

– А зачем тогда в горы лезть, раз высоты боится?

– Не думала, что так будет, – отрезал Максим и, неожиданно скинув рюкзак, полез вниз, цепляясь руками за камни и отыскивая на ощупь углубления и выступы, куда можно поставить ногу. Женя даже крикнуть и остановить парня не успел, а потом уже было поздно: тот скрылся в густом моросящем облаке. Ритка с трудом удержалась от того, чтобы испуганно вскрикнуть, прикрыла рот ладонью. Но вот веревка вновь пошевелилась, словно проверяя собственное натяжение. Из облака раздались неясные, приглушенные голоса и шорох осыпающихся камней.

Максим, поскальзываясь и чудом не срываясь, добрался до Вики. Ему никогда не нравилась эта девочка, которая практически ничего не могла сделать без посторонней помощи, и он не понимал, почему большинство мальчишек в параллели смотрят ей вслед восторженными глазами. Красивой она, по его мнению, не была: самая обыкновенная девчонка, каких много – блондинка с аккуратным каре и большими голубыми глазами, в носу маленький, скромный гвоздик пирсинга, одевается стильно и с иголочки, даже в поход. С техникой у нее действительно все было очень плохо. Если уж сравнивать двух девчонок, которые оказались в их группе, общаться с Риткой, простой и понятной, Максиму было куда больше по душе, но ее, новенькую и никому не знакомую, все избегали, и он тоже – чтобы не выделяться. Хотя именно Ритка приходила к нему с контрольными, когда он валялся месяц с пневмонией, а не Вика, которой он несколько раз даже дарил цветы – на праздники, разумеется, не без повода. И Ритка, а не Вика, в любое время дня и ночи готова была ответить на вопрос про домашнее задание и даже помочь. Конечно, никакой помощи от Вики Максим не ждал – она сама была из тех, кому постоянно надо помогать, но ни малейшей благодарности, ни капли интереса он не видел.

Однако, когда он понял, что Вика вот-вот сорвется в истерику и тогда ей помочь будет в два раза сложнее, Максим полез к ней сам. Ситуация оказалась несколько хуже, чем он предполагал: скала заканчивалась отвесным сбросом и выходила вперед склона, торчала над ним. Вероятно, в тумане Вика испугалась, сбилась с прямого пути и наткнулась на эти скалы, хотя будь она чуть повнимательнее, этого бы не произошло. Добравшись до отвесного выступа, Максим убедился, что стоит уверенно, и протянул руку однокласснице:

– Держись!

Вика беззвучно всхлипывала, повиснув на страховке, и до руки его даже не смогла дотянуться. Ворча себе под нос и ругая всех блондинок на свете, Макс подобрался к девочке, схватил веревку, подтянул ее к себе. Вика вцепилась в него обеими руками, словно утопающий в спасательный круг, и он почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Глава 16.

Крепко прижав Вику к себе, Максим пытался стремительно соображать. За самоуправство и слишком поспешное решение спускаться его по голове не погладят ни Полина, ни Георгий Петрович. Хотя пока снизу никто не кричал – возможно, они еще не поняли, что произошло, и если все обойдется благополучно, то ругать не будут. А если не удастся спуститься? Георгий Петрович казался ему слишком осторожным, как будто раз обжегся на молоке и теперь дует на воду. Но, как бы ни хотелось постоянно с ним спорить, – все время он оказывался прав. И с узлами, когда раз за разом повторял одно и то же – вот и пригодилось. И с сосной, когда все устали, но он заставил мальчишек разжигать костер – если бы не было костра, ни один вечер не стал бы настолько уютным. И сейчас не просто так провесил веревку – спускаться по мокрым скалам просто так было как минимум страшно, в худшем случае – опасно. Максим уже не раз чувствовал, что поскальзывается и оступается, а теперь Вика нечаянно дернула его за собой, и они оба сорвались с устойчивого камня: к счастью, Максим успел схватиться одной рукой за ее страховку.

Пока они вдвоем болтались в воздухе, Максим освободил веревку из щели между камнями, расслабил схватывающий узел, как и говорил Георгий Петрович. Но Вика намертво вцепилась в веревку, и это не сработало. По ее лицу катились слезы. Максим сердито встряхнул ее, взяв за капюшон, и она посмотрела на него так испуганно, как будто он ее ударил.

– Слушай сюда, Барби, – он рывком притянул ее вплотную к себе и заговорил тихо, сквозь зубы. – Ты сейчас отпускаешь руки и просто молча съезжаешь вниз. Это не страшно, на тебе система, Женя сверху держит, Георгий Петрович снизу. Чего тебе еще надо? Отпускай!

От неожиданности Вика разжала пальцы. Мышцы напряглись, стали каменными. Держать и себя, и ее оказалось очень тяжело, и, в конце концов, руки соскользнули, не выдержав напряжения, и Максим рухнул с высоты скальных сбросов, а Вика с визгом пролетела на страховке несколько метров вниз и скрылась за туманом. Инстинктивно сжавшись, он проехался по крупной скользкой осыпи, до крови ободрал плечо, разорвав штормовку, и скатился по травянистому склону, мокрому и скользкому от снега. Сверху ему уже кричали, но слов разобрать не получилось, и Максим только отозвался, что все в порядке, и попытался встать. Это оказалось непросто: болели ушибленные колени и спина, и первые несколько шагов он сделал, держась за скалу и с ужасом думая, что дальше идти не сможет.

Веревка то натягивалась, то скользила по склону: кто-то следующий начал спускаться, но Максим ничего не соображал, в голове вертелась только одна мысль – надо уйти от обрыва. С каждым шагом стискивая зубы от боли в коленях, он кое-как перелез скальный пояс и, наконец, выбрался на более пологое место, без сил опустился на снег и заскулил.

Неожиданно яркий свет ударил в глаза; невольно вздрогнув, Максим зажмурился, но тут же сильные руки подхватили его:

– Вставай, Макс, не лежи на снегу. Давай-давай, вставай сам, я же тебя не подниму.

– Георгий Петрович, это вы? – щурясь от яркого луча, Максим тер глаза, цеплялся за чужую куртку и все никак не мог заставить себя встать ровно, колени подгибались сами собой.

– Я, ну кто же еще.

– Только не ругайтесь, пожалуйста… Я сам за нее испугался, она ж не умеет ничего…

– Потом поговорим. Держись за меня.

Повиснув на его руке и отчаянно стараясь не хромать, Максим покорно поплелся следом. За это время остальные ребята успели спуститься, Женя сдернул веревку, Полина тревожно осматривалась по сторонам, а Ритка, едва увидев их, бросилась навстречу:

– Вы целы? Слава богу!

Стесняясь держаться за руководителя на глазах у остальных ребят, Максим кое-как встал сам, выпрямился, поморщился, пытаясь бесстрастно перетерпеть боль в колене. Увидев, что его нога и рука не совсем в порядке, Женя взял инициативу в свои руки, велел ему снять куртку, осмотрел. Нажал на плечо под ключицей, заставил поднять руку, потом присесть. Закатав верхнюю штанину, ощупал колено и одобрительно кивнул головой.

– Максим, тебе ногой двигать не больно? – спросил он, глядя пареньку в глаза неожиданно серьезно. Максим покачал головой: не хотелось перед одноклассниками выставлять себя слабаком, к тому же, боль и вправду постепенно утихала.

– Точно не больно в колене? – строго повторил Женя, пока доставал из аптечки хлоргексидин и обрабатывал небольшую ссадину. Максим подтвердил. Тогда Женя отошел:

– Ну, раз все в порядке, тогда вставай.

Максим повиновался, и встать оказалось неожиданно легко. Колено, правда, еще немного ныло, но он уже был уверен, что точно сможет идти дальше, а слабая, почти незаметная боль пройдет после недолгой передышки. Стало стыдно за то, что раскис и заставил всех волноваться.

Пока доктор осматривал его травмы, Георгий Петрович успел провесить еще одну веревку на следующий отрезок и вернуться. К тому времени Максим уже и оделся, и кое-как снегом оттер грязные потеки на зеленой куртке. Руководитель взглянул на довольного собой доктора немного удивленно:

– Что это было?

– Эффект плацебо, который работает иногда лучше всяких таблеток и лекарств, – подмигнул Женя, убирая аптечку в клапан. – На самом деле любая боль существует только у нас в голове. Тело не знает, что ему больно, пока мозг не подает такой сигнал. А если его блокировать и запутать инстинктивные ощущения, то и значительная часть боли – та, которая не позволяла телу полноценно функционировать – исчезнет, потому что прекратится болевой сигнал. Да, это не совсем привычная медицина. Никакой магии, обыкновенная психология.

Все засмеялись, испытав облегчение, и даже Бойков улыбнулся краем губ. Максим натянул шарф повыше, чтобы никто не видел его смущения, и встал с краю, пока руководитель привязывал станцию – он помог держать карабины.

После второго спуска длиной метров сорок камни неожиданно закончились: осыпь по-прежнему оставалась крутой и скользкой, но все чаще из-под нее выходил травянистый склон, и больше не было скал, за которые так удобно вешать перила. Приходилось спускаться с элементами самостраховки: покрепче вбивать в снег ботинки, не отрывать от склона трекинговые палки. Шедшие впереди все время вынуждены были ловить тех, кто только спускался до них и поскальзывался на мокрой траве. Облако, словно издеваясь, ползло следом, поливая холодными потоками: мелкая морось, больше похожая на туман, превратилась в сырой снег, а потом и в дождь, когда спустились чуть ниже.

Когда ненадолго остановились отдохнуть, Георгий Петрович сверился с картой, прикрывая ее от воды своей штормовкой, и неодобрительно нахмурился: где-то здесь, по траектории их спуска, склон снова выходил к скалам, и спускаться по ним без страховки было совершенно небезопасно. Уходить на разведку в таком тумане не стоило: потеряет группу – потом только потратит время, пытаясь их найти, даже с фонарем. Идти на авось тоже не самое лучшее решение: в тумане скалы можно и не заметить, а судя по длине сбросов на карте, они довольно-таки немаленькие.

В конце концов он нашел компромисс: вручив Жене бухту веревки, взял ее свободный конец и отправился вниз, попутно ее разматывая. Если не вспомнит траекторию, как возвращаться – сможет подняться по импровизированным перилам. Схему с веревкой проверили годы походов с Костиком, только условия были более суровые: не туман, а непроглядная метель, не пологие склоны горы, чуть-чуть не дотягивающей до трехтысячника, а подъем в связке на Казбек. Костя Маликов ходил не впервые и знал дорогу, но из-за сильного снегопада на спуске в лагерь они слегка заплутали и вышли на ледник, а в условиях плохой видимости был шанс улететь в трещину. Тогда им было около тридцати лет… Бойков еще не набрался достаточного опыта восхождений, и Костя велел ему сидеть на месте, а сам, заменив веревку связки на другую бухту, подлиннее, просто исчез в снежной пелене. Вернулся спустя добрых полчаса по веревке и собственным следам: Бойков успел замерзнуть и обругать его самыми страшными словами. Но благодаря проторенной тропе друзья благополучно обошли трещины и спустились с ледника.

Задумавшись о прошлом – таком беззаботном и полном приключений, – Бойков не заметил, как дошел до обрыва, и вовремя спохватился, поскользнувшись на присыпанной снегом траве. Веревка натянулась, и он с удовольствием отметил, что Женя все это время следил за ситуацией, не забывал про него, даже оставшись рядом с Полиной. Все-таки Бойков надеялся, что, несмотря на внешнюю замкнутость Полины, у них все получится: не зря судьба в виде турклуба вновь случайно свела их дороги. Терять время из-за старых обид и недомолвок, особенно в их возрасте, когда все впереди – особенно печально.

Пройдясь по краю обрыва и осторожно столкнув несколько некрупных камней, Бойков убедился, что скальные сбросы невысокие: в нескольких местах – около метра, и при должной осторожности ребятам их можно пролезть без страховки. Если кто-то – Женя или Полина – сможет поддержать сверху, а он сам подхватит снизу, то получится почти безопасно. Ну а после этих скал ничего сложного: по пологому травянистому склону, как по мокрому и заснеженному лугу, выйти на дорогу, к поселку Цмити, а от него – в Фиагдон, который в сравнении с остальными местными деревнями можно было смело считать не поселком, а маленьким городком. Там была проложена хорошая асфальтированная дорога, проведено электричество, встречались дома даже выше, чем в два этажа. Лет шесть назад Бойкову с группой пришлось там даже заночевать: ждали заброску, водитель подвел, вовремя не приехал, а когда стемнело и пошел дождь – вовсе ехать отказался. Они тогда поставили палатку неподалеку от трассы, спрятав ее за деревьями, утром водитель приехал, но Бойков ничего высказывать не стал: ночевка вышла комфортной, а пережить одно утро без завтрака было не так уж и трудно.

Сейчас же, в непогоду, ветер и снег с дождем, ночевать возле трассы совершенно не улыбалось. Правда, возлагать большие надежды на местных тоже не стоило, особенно после того, что произошло на Архонских перевалах, но и вариантов было немного. Прикинув, что пять километров до поселка они пройдут за три часа, а может быть, даже быстрее, Георгий Петрович пошел обратно, придерживаясь за веревку, и мысленно порадовался, что вспомнил Костика и его любимую технику самостраховки в тумане.

Когда он вернулся, настроение в группе преобладало упадническое. Вика и Ритка, тщетно пытаясь укрыться от холода и пронизывающего ветра, с двух сторон прижались к Жене, обе дрожали, спрятав руки под куртку и нос – в высокий воротник штормовки. Максим держал гитару, пока Полина искала ее влагозащитный чехол, Олег сидел на своем рюкзаке мрачнее тучи, зябко уткнувшись лицом в колени.

– У меня, в общем-то, неплохие новости, – кашлянул Бойков. – Скалы небольшие, и мы их спокойно пролезем, если сможем друг друга поддержать. А там до поселка останется пять километров, совсем пустяки.

– Это вам пустяки, а я больше не могу, – заявила Вика. Женя успокаивающе тронул ее за плечо, но она только сильнее сжалась под его рукой. – Я вчера устала, сегодня с погодой какой-то ужас! Ну сколько можно?

– Мы же в поход пошли, а не на курорт приехали, – попыталась урезонить ее Полина. – Ты ведь знала, что будет непросто. Должна была к этому морально подготовиться.

– Вы не рассказывали, что так будет! – вскинулась Вика. – Картинки в интернете – это вообще не то!

Полина, сочувствующе взглянув в сторону Бойкова, развела руками. Она знала, что она не самый талантливый педагог, и боялась только усугубить ситуацию попыткой успокоить чуть не плачущую Вику. На помощь неожиданно пришел Женя. Аккуратно отстранившись от Риты, развернулся к девочке, взял ее за обе руки и совершенно серьезно заглянул в лицо:

– Викуль! Хватит. Слезами тут не поможешь, только сама сильнее устанешь и нас расстроишь. Георгий Петрович не виноват, не он эти скалы туда поставил. Видишь, мы все тут замерзли, и у него куртка мокрая, и шнурок развязался… Дядя Юра, завяжите, кстати. Осталось немного, скоро придем, будет ночевка, выспимся. Не держи зло. Держи конфетку, – и, вытащив из кармана неизменную барбариску, протянул ей. Вика улыбнулась сквозь слезы, размазала по щекам мокрые и грязные дорожки. Карамельку взяла, но есть не стала, спрятала в карман. И, когда Женя с очаровательной улыбкой галантно подал ей руку, покорно поднялась без его помощи и первая пошла вперед, боясь, что снова сядет от усталости, и тогда больше никакими силами поднять ее будет невозможно.

Полина взглянула на Женю с благодарностью, и он только шире заулыбался: готов был терпеть хоть десять подобных плакс, только чтобы она на него еще хоть раз так же посмотрела. Ритка, уставшая, промокшая и замерзшая, как будто впала в анабиоз: только шла, куда направят, согласно кивала на все вопросы, но ничего не отвечала. Георгий Петрович и Женя немного разгрузили обеих девочек, забрали половину общественного снаряжения к тому, что уже несли сами, и хотя Рита и Вика ощутили это не сразу – идти стало немного легче.

Возле скал группа снова остановилась. Все вещи, что остались вне рюкзаков, насквозь промокли, сидеть стало холодно, и, несмотря на усталость, привала никто не захотел. Женя вызвался помочь с веревкой, но станцию на этих скалах повесить бы не получилось: слишком маленькие камни были наверху, выступов не хватало, и крепить веревку было просто не на что. Видимость из-за дождя и тумана была нулевой, и Бойков сам пожалел о своем решении спускаться траверсом: просто опасался вновь наткнуться на тех, кто ночью стоял на Архонском перевале, а в условиях непогоды и дождя со снегом, в случае чего, от них было бы трудно уйти и увести уставших ребят.

Неожиданно в горах человек оказался страшнее природы: что делать с дождем, скользким спуском и скалами, Бойков в принципе знал. Не был абсолютно уверен, что это безопасно, поэтому старался, как мог, и даже Максима, который испугался за Вику и нарушил требование дожидаться команды о свободных перилах, ругать не стал – сделал вид, что забыл. Однако, как поступить в случае конфликта с незнакомцами, которые могут быть еще и вооружены – он понятия не имел. Так получилось, что служба в армии обошла Бойкова стороной: в свое время не взяли из-за плохого зрения, а потом призывной возраст прошел. Ближе к сорока годам он решился на коррекцию и не пожалел – очки были беспощадно выброшены. А вот с оружием обращаться так толком и не научился. Хотя до некоторых времен этот вопрос совершенно его не интересовал…

Впрочем, оставалось надеяться, что плохая погода отпугнет желающих забираться в горы. К тому же, новогодняя ночь осталась позади, а в праздники местные вряд ли захотят бродить по туристическим маршрутам.

Глава 17.

Придерживаясь за острые края, Бойков сперва столкнул камень: тот ударился о твердую поверхность и не покатился, условная “земля” была где-то рядом. Тогда он спустил ноги с обрыва и осторожно спрыгнул: оказалось довольно высоко. Свой рост он знал точно: метр семьдесят семь, а значит, скалы высотой два метра с небольшим, и мимо тех мест, где было максимально низко, группа, вероятно, в тумане промахнулась. Пройдя несколько шагов в разные стороны, вперед, назад и убедившись, что он стоит надежно и в случае падения не рискует улететь в пропасть, Георгий Петрович включил фонарь и поднял луч вверх – это был условный сигнал, что можно спускаться остальным.

В густом сером облаке почудилось неясное движение. Голоса, доносившиеся сверху, разобрать было трудно, но Бойков узнал голос храброй Ритки. Она раздумывала, что сделать сначала: скинуть рюкзак или спуститься самой.

– Рюкзаки оставляем! – крикнул Бойков, сложив руки рупором. – Женя их скинет в последнюю очередь. Держись за край, опускай ноги и прыгай!

– …Высоко! – донеслось сверху. – Я боюсь!

– Нормально! – откликнулся Георгий Петрович и тут же мысленно хлопнул себя по лбу, вспомнив, что Ритка, в отличие от некоторых, росточком метр с кепкой. – Прыгай, я тебя поймаю!

Сверху снова поговорили. За шорохом дождя голоса были слышны, словно из-за глухой стены.

– Точно? – недоверчиво поинтересовался голос из тумана.

– Конечно, – заверил Бойков и для надежности подошел вплотную к скалам, вытянул руки вверх, в густом облаке нащупал мокрые и грязные подошвы Риткиных трекинговых ботинок, казавшихся такими тяжелыми для нее, маленькой и худенькой. – Давай!

Инстинктивно вскрикнув, девочка отпустила край скалы и рухнула вниз. Георгий Петрович подхватил ее на руки, аккуратно опустил на землю и улыбнулся одними глазами:

– Ну вот и все. Молодец.

Ритка, смущенно покрасневшая, отошла за выступы, чтобы не мешать. Таким же образом Бойков поймал Вику, которая трусила еще сильнее, потом Максима: тот сам спуститься не рискнул, побоялся еще раз повредить колено, вполне резонно предположив, что тогда он точно не дойдет маршрут до конца. Высокий Олег легко спрыгнул сам, Полина тоже отлично справилась, и потом они втроем кое-как спустили вниз рюкзаки: Женя подавал сверху, Бойков принимал.

Восхождение на вершину, которая не добирала до трехтысячника какой-то полусотни метров и по всем описаниям и отчетам казалась несложной, без определенной категории, далось непросто в условиях непогоды. Подняться было намного легче, чем спуститься, и Полина знала о том, что чаще всего в горах туристы погибают именно на спуске: силы у всех уже на исходе, концентрация уходит в ноль после тяжелого пути наверх, к тому же, во второй половине дня обыкновенно сильнее портится погода.

За туманом никто не заметил, как по склонам вскарабкалась сырая и холодная ночь. Теперь фонарям было вдвойне тяжело пробивать не только туман, но и темноту, и хотя дальше путь не представлял особенной технической сложности, вся группа держалась одной цепочкой, след в след. Вика совсем выбилась из сил и теперь с трудом переставляла ноги, как будто подошва ее ботинок сделалась свинцовой. Женя и Олег вынуждены были идти сзади и следить, чтобы она не упала, даже почти полностью разобрали ее рюкзак по двум своим, но идти в прежнем темпе после двух дней, трудных и полных неожиданностей, Вика уже не могла.

И лишь когда впереди слабо замаячили огни фар и уличных фонарей размытыми, неясными желтыми пятнами, и Полина, и все остальные вздохнули с облегчением: дошли, спустились, справились! Больше не будет этого липкого и вязкого, как туман, страха бесконечности, пустоты, неизвестности. Ведь если подумать, то страшнее всего на этом спуске были не скалы, а бездна под ногами. Не туман, густой и плотный, как завеса, а пустота, скрывающаяся за ним. Непогода, медленное движение в связи с трудным рельефом, скользкие острые камни, паника Вики, случайная травма Максима, с которой он, тем не менее, совершенно героически шел дальше.

Полина смотрела на своих ребят, промокших, уставших, замерзших и совсем потерявших надежду на то, что еще может быть тепло и уютно, и невольно проникалась уважением к каждому из них. Еще такие юные, но такие смелые, несмотря на все трудности, обиды и ссоры, готовые прийти друг другу на помощь, даже забыв о том, что где-то там страшно, опасно, высоко. А Женя… как он умел поддержать и успокоить! И с Максимом, растерянным и испуганным, но стесняющимся сказать о том, что ему больно, все обошлось благодаря Жене. И Вика не стала ругаться с ребятами дальше, потому что именно Женя ее поддержал. Улучив момент, пока все подростки не будут смотреть в их сторону, Полина подошла к нему, осторожно тронула за руку:

– Спасибо, Женечка. Если бы не ты, все было бы намного хуже.

– Да я-то что, – смутился тот и взъерошил мокрые светлые кудри. – Это мы все постарались…

Тем временем по обнаруженной колее, широкой, хотя и донельзя размытой, удалось пойти быстрее, и вскоре ребята вышли в поселок, совсем не похожий на все те, что попадались им накануне. Здесь были дома в совершенно приличном виде, новенькие выкрашенные заборы, асфальтированная дорога, что пролегала от одного конца поселка до другого, даже проведенное электричество уже не казалось такой неожиданностью.

Но если все радовались легкой дороге, по которой можно спускаться, не скользя, не спотыкаясь и не рискуя упасть со скал, то руководителя перспектива долго идти по населенному пункту не воодушевляла. Мимо проехал, обдав разбитый тротуар грязью, зеленый внедорожник, и Бойков подозрительно смотрел ему вслед, силясь вспомнить, какого цвета были тот, что остался на перевале, и тот, что уехал накануне ночью. Машина давно скрылась в тумане, уже проехало две других, а он все хмурился и вспоминал. Правда, вместо нужных воспоминаний перед глазами стояла мрачная насмешка молодого чернобородого парня, его скептический, неприятный смех. Встряхнувшись и сбросив воду с капюшона, Бойков сделал вид, что ничего не происходит. Никого пугать нельзя. А с Полиной и Женей они обсудят это наедине, когда все немного отдохнут – иначе его снова сочтут параноиком.

Ритка споткнулась, упала, чуть не пропахав носом асфальт. Разбила в кровь выставленные вперед ладони, порвала на коленке штаны. Попыталась встать, но, пройдя еще недолго, снова споткнулась и обессиленно повисла на руках вовремя подхватившего ее Жени. Он тревожно заглянул ей в лицо, потрогал холодный и мокрый от дождя лоб. Губы у Ритки были сухие, искусанные.

– Рита, детка, – Полина подхватила ее с другой стороны. – Ты в порядке?

– Я больше не могу, – едва слышно прошептала она. – Давайте остановимся, пожалуйста...

Полина умоляюще взглянула в сторону Георгия Петровича. Тот сочувственно покачал головой:

– Мы не можем остановиться прямо здесь. Это поселок, мы прямо на дороге.

– Ну у вас же наверняка в больших и сложных походах бывало подобное! – торопливо зашептала Полина, схватив его за рукав. – Кто-нибудь падал без сил... Сделайте что-нибудь, вы же все знаете!

– Полина Сергеевна, вы педагог. Вы знаете и умеете наверняка немногим меньше моего. А как работать с детьми – еще и побольше, – строго ответил Бойков.

– Завтра поругаете меня за профнепригодность, а пока помогите ей, пожалуйста, – шепотом воскликнула Полина. – Мы ведь и правда не можем встать лагерем здесь!

– Не можем, – мрачно согласился Георгий Петрович, задумчиво посмотрел на чуть не плачущую Полину, на встревоженных ребят, на Женю, который растерянно поддерживал под руки бледную и обессиленную Ритку. – Ладно. Привал. Я приду минут через пятнадцать или раньше. Связь тут ловит, если что.

С этими словами он скинул рюкзак, кое-как привел себя в порядок: оттер руками и салфетками свои забрызганные грязью штаны и штормовку, пригладил растрепанные и прилипшие ко лбу от дождя волосы, а потом, пропустив пару автомобилей, перебежал дорогу, и его невысокая фигура исчезла за плотным слоем тумана. Полина не сводила тревожного взгляда с дороги, Женя задумчиво гладил по плечу Ритку, которая устало опустила голову ему на колени, Максим, не менее уставший, чем все остальные, тихо сел рядом, развернул свою шоколадку и, отломив полоску, подал Ритке. Та кивнула с благодарностью, приняв угощение. Максим молча и неловко тронул ее за плечо и отвернулся.

Бойков шагал по тихой, мрачной и пустынной улице, которая из-за тумана и тусклых, приглушенных фонарей выглядела по-настоящему страшной, и молча ругался на себя за несдержанность. На самом деле он сомневался, что действительно сможет найти людей и попросить помощи, но возвращаться обратно уже было поздно. К кому обратиться, он не знал: сколько ходил по Осетии – ни разу не случалось вот так срочно искать крышу над головой. С товарищами они всегда проходили маршруты полностью, либо идеально укладываясь в график, либо снимая квартиру во Владикавказе на пару дней, что были запасными и не понадобились. Теперь же вопрос ночевки встал ребром, и Бойков винил себя в том числе и за то, что маршрут оказался весьма сложным для детей, и он не рассчитал их подготовки, понадеявшись на то, что новички – если это взрослые, конечно – без проблем пройдут подобный трек, но скидку на возраст и психологическую подготовку сделать забыл. Из всех, кто сейчас был из детского состава, более-менее уравновешенным оставался, как ни странно, Максим: хотя и у него уже была травма, и долго ли он еще выдержит, если не изменятся условия – представить трудно.

Возле одного дома под ноги кинулась маленькая черная собака, захлебываясь лаем. От неожиданности Георгий Петрович отскочил, обдав собственные штаны брызгами из глубокой лужи, и вскоре из-за железных ворот донеслись шаркающие шаги и неразборчивый ворчливый голос. Со скрипом отворилась тяжелая калитка, и собака, оставив в покое незваного гостя, принялась ласкаться к хозяйке и умильно вилять хвостом.

Георгий Петрович приглушил фонарь, чтобы не светить в лицо, и в полумраке увидел женщину. Одета она была в длинное серое платье невнятного кроя с низким округлым воротом и широкими рукавами, меховую телогрейку и теплую пуховую шаль, с двумя растрепанными черными косами, змеями спускающимися до пояса и повязанными вокруг головы неброским лиловым платком. На смуглом лице в сумерках темные глаза поблескивали, о возрасте сказать было сложно: длинные, посеребренные сединой волосы и необычная, сказочная внешность не позволяли дать ей ни сорок, ни шестьдесят лет. Отогнав собаку, она распахнула дверь пошире, взглянув на гостя из-под седых бровей:

– Что стоишь? Проходи.

– Вас, простите, как зовут? – перед этой странной, хмурой и, несмотря на возраст, все еще красивой женщиной Бойков неожиданно смутился и теперь топтался на пороге, не решаясь ни войти, ни выйти.

– Диляра зовут. А ты такой откуда взялся?

– С гор, – усмехнулся Бойков. – С маршрута. Мы туристы, у нас был поход, но погода огорчила и дорога не самой легкой оказалась. Группа у меня там, на дороге, мерзнет, – он неловко оглянулся, словно Диляра могла бы увидеть. – Вы разрешите к вам зайти, погреться? Девочки совсем устали, промокли.

– Отчего ж не зайти, заходи, – степенно кивнула хозяйка. – Ворота запомни, я спать поздно ложусь. А собаку не бойся. Она малая, дурная. Щенок.

– Спасибо! – обрадовался Бойков. – Спасибо вам большое, мы сейчас придем. Чайку попить не найдется у вас?

– Все найдется. Приходи, – хозяйка оставалась серьезной и даже несколько хмурой, но он понял, что она не сердится и совсем не против гостей в столь поздний час. Закрыв скрипучую калитку, он запомнил номер дома и зеленые ворота и побежал обратно. Ребята ждали там, где он их оставил, и казалось, что никто и положения не поменял – настолько все устали и замерзли. Бойков мысленно порадовался тому, что первая часть маршрута у них не очень автономная, в отличие от второй, когда не будет возможности вот так выйти к людям, попросить крова. К горам тоже надо иметь привычку, чтобы одиночество среди камней и снега тебя не пугало.

Вопреки тревожным ожиданиям, полузаброшенный горный дом оказался вполне уютным: низкие потолки, скатная деревянная крыша, на потемневшем от времени и сырости дощатом полу – самодельные вязаные половички и круглые коврики. У одной стены ютилась старая батарея, у другой – изразцовая глиняная печь. Откуда-то из-за двери, вероятно, кухонной, доносился горьковатый аромат жареного масла и картошки. При свете ребята смогли разглядеть хозяйку получше: она была немолода, но и не древняя старуха, вокруг темных, глубоко посаженных глаз собрались ранние морщины, в черных косах старинным серебром блестела седина. Дом казался ей под стать: такой же тихий, мрачный, настороженный, словно прислушивающийся к нежданным гостям.

Полина, опасливо оглядевшись, аккуратно села на край скамьи, покрытой такими же вязаными дорожками. Пока все озирались и неловко топтались по углам, хозяйка принесла настоящий деревенский самовар, повязанную холщовой тряпицей банку с темным вареньем внутри, плетеную корзинку с теплыми сырными лепешками. Бойков и Женя опомнились, помогли ей расправить на столе скатерть, расставить большие плоские тарелки. Светлый травяной чай золотистой струей побежал из резного самоварного носика, по комнате разнесся сладковато-терпкий аромат сушеной брусники, смородины, мяты и чего-то еще, незнакомого, но такого манящего и вкусного. Из печи хозяйка вынула пироги, большие, румяные, круглые, как солнышки – настоящее осетинское национальное блюдо. Даже сонная Ритка немного оживилась, потянулась к горячей чашке.

Дом явно просил мужской руки: деревянная полка для посуды покосилась, на печной дверце нет-нет да отлетала цветастая ручка, но в остальном изба была ладная, аккуратная. Взяв блюдце обеими руками и поклонившись, хозяйка сперва плеснула чаю на порог, а потом отпила сама. Георгий Петрович повторил за ней, только не с блюдцем, а с более привычной ему чашкой. После того, как все расселись и с аппетитом принялись за еду, хозяйка наконец заулыбалась:

– Кушайте, дорогие, кушайте! Устали-то как, а холодно нынче… Ну, ничего, пироги горячие, печка снаружи греет, а пирог изнутри. Кушайте.

– Не страшно тут жить одной? – поинтересовался Георгий Петрович.

– А Диляра не одна. Диляра с мужем, – хозяйка с почтением обернулась на фотографию немолодого, грузного и бородатого мужчины в темном свитере, что висела на стене, на видном месте. Взгляд у него был строгий, из-под густых темных бровей, но не злой. Под бородой пряталась добродушная улыбка: ее выдавали лучистые морщинки в уголках глаз.

– Муж мой, Чале, – грустно улыбнулась Диляра со вздохом. – Погиб два года назад. Сель, говорят, сошел на их стройку. Но он все равно со мной. Вот здесь, – старушка коснулась ладонью груди. – На меня смотрит, от злых людей дом оберегает, и мне говорит. Я бы, может, вас и не пустила. Но кто-то словно мне сказал: пусти, Диляра, они зла не сделают. Им самим уже зло сделали… Как звать тебя, человек с гор?

– Георгий, – слегка старомодно поклонился тот.

– Ах, Георгий! – хозяйка вновь заулыбалась и приветливо кивнула. В ее глубоких темных глазах заискрилось любопытство. – Славное имя, доброе. В наших краях почитают Святого Георгия. И другого бога с тем же именем.

– Уастырджи, – добавил Бойков.

– Точно, точно! – закивала радостно Диляра. – Нам, женщинам, его имени произносить нельзя. Покровитель мужчин – божество Осетии. Всех воинов и странников. И ваш тоже покровитель, значит.

– Горы для всех покровители, если к ним с добром приходить. И все, кто там живет, тоже. Для нас, геологов, горы – не инструмент, а второй дом.

– Геологи люди добрые, – задумчиво вздохнула Диляра. – В то лето мне крышу чинили, двери чинили. И ни деньги не взяли. Только ночевали тут, отдыхать после работы хотели. В этот год погода недобрая, – она понизила голос и оглянулась на окно, за которым уже вновь поливал дождь, шурша по стеклам и бревенчатым скатам. Ночь опустилась в долину, непроглядная темнота скрыла леса и горы, и во всей округе остались только этот дождь да желтый глаз тусклого фонаря над крыльцом. – Горы плачут, реки бегут бурно. Переходить трудно, местные только на конях ходят или по мосту. Просто так трудно. Коня сбивает, конь уплывает. У соседа намедни утонул конь. Жалко…

Подперев смуглую щеку кулаком, старая хозяйка тяжело вздохнула. Все помолчали, сочувствуя ее мыслям. Непогода за стеной будто тоже сочувствовала ей: ветер выл и вздыхал, прячась в ветвях деревьев, ни голоса, ни чужеродного шума не нарушало природной тишины. Полина невольно вспомнила, как она в детстве читала легенды и мифы, где природа и человек были настолько близки, что все их бытие было закономерно и взаимосвязано. Нынешние жители больших городов, быть может, и не помнят, когда последний раз сажали дерево, плели венок из ромашек, пили холодную ключевую воду пригоршнями прямо из ручья. А здесь все совсем по-другому. И даже весь этот дом как будто не построен руками человека, а создан природой из земли, дерева, сухой травы, что сушилась в связках с разноцветными лентами под самым потолком.

Глава 18.

Пока ребята с аппетитом ели горячие пироги, обжигаясь картошкой, сыром и сладким свежезаваренным чаем из горных трав, Полина осматривалась в доме и боялась признаться самой себе в том, что, будь она с детьми одна – никогда бы не решилась вот так напроситься в гости к совершенно незнакомому человеку. Доверять на чужой земле никому не стоило, но на решения Бойкова она могла положиться, а если уж сама попросила его помочь – не стоило воротить нос от предложенного, тем более, что дом и вправду был уютным, а хозяйка – искренне гостеприимной. Полина и сама не заметила, как горячие, румяные кусочки пирогов исчезли с ее тарелки, а чай оказался выпит, и рука сама собой вновь потянулась к носику самовара.

Женя предупредил, взяв кружку из ее рук, налил сам и аккуратно передал. Девушка благодарно кивнула и почувствовала, что раскраснелась: то ли от жара близкого чая, то ли от смущения, когда его сухие и теплые пальцы будто бы невзначай коснулись ее руки.

Горячий ужин, который не рисковал остыть и превратиться в ледышку через пятнадцать минут, теплые бревенчатые стены, к которым можно прислониться, не боясь порвать тонкий брезент, удобная широкая лавка, застеленная старой шалью, а главное – горячая печка с изразцами, дымящийся самовар с чайным блюдцем – этот сон, казалось, вот-вот закончится, и снова придется идти под дождем и снегом, спотыкаться и падать на острые камни, тащить тяжелый рюкзак за спиной. Ритка сидела с закрытыми глазами, обессиленно прислонившись к теплому боку беленой печки, и боялась проснуться, но чай с пирогами был вполне настоящим: во сне нельзя почувствовать вкус, а Ритка наслаждалась каждым кусочком. Старая хозяйка, что сидела прямо напротив, смотрела на нее долгим и ласковым взглядом, как бабушка на провинившуюся внучку. Ритка клевала носом и не знала, в чем она провинилась. Знала только, что сейчас она больше не сдвинется с места, даже если ее за это будут ругать.

То ли травяной чай и вправду обладал магической силой горных духов, то ли от усталости и пережитого волнения просто совсем не осталось сил – так или иначе, но Ритка уснула, уронив голову на руку прямо между чашек и блюдец.

– Умаялась, детка, – вздохнула Диляра, погладив растрепанные и влажные от растаявшего снега Риткины волосы. – Ну ничего, пускай поспит. Сон – лучшее лекарство. В соседней комнате у меня тихо, чисто…

Женя тронул девочку за плечо, попытался разбудить, но Ритка не проснулась. И тогда он аккуратно поднял ее на руки, донес до предложенной хозяйкой постели. Девочка во сне закуталась в одеяло и свернулась клубочком, будто даже теперь ей было холодно, и тогда Диляра подбросила в печь пару поленьев, но заслонка, которая и без того держалась на одном расшатанном гвозде и честном слове, наконец сдалась и громко рухнула на дощатый пол. Диляра виновато улыбнулась:

– Стареем… Дому лет побольше будет, чем мне. Отец Чале моего строил.

– А вы не хотели переехать? – поинтересовался Олег. Диляра грустно пожала плечами:

– А далеко ли от памяти переедешь?

Здесь была ее жизнь, ее любовь, ее юность и старость. Дом помнил всех, кто проходил через его двери, и оставить его означало забыть – а зачем забывать то, что тебе дорого? Молодым этого не понять.

Вскоре чай был выпит, пирог съеден, ребята клевали носом, изредка вскидываясь и протирая глаза, но тут же снова прикладывая голову на плечо друг дружке. Полина первая поднялась со словами благодарности, и вслед за ней потянулись остальные. Лишних кроватей в доме не было, кроме той, где спала хозяйка, и той, что уступили Ритке, заснувшей первой, поэтому ребята улеглись спать прямо на полу, расстелив коврики и спальники. Кто-то выключил свет, и в темноте еще недолго слышались шаркающие шаги хозяйки, поскуливание собаки на улице, привычные деревенские домашние шорохи.

В сухом, теплом доме, сытые и согревшиеся после нескольких холодных ночевок, ребята спали спокойно и безмятежно – даже руководитель, в кои-то веки забыв о своих тревожных мыслях, со спокойной совестью выключил будильник и уснул, ни о чем не беспокоясь. Черный лопоухий щенок свернулся у Бойкова в ногах, словно извиняясь за то, что облаял накануне.

Проснулся Георгий Петрович от того, что лохматая черная морда тыкалась в шею, невесть как расстегнув ему спальник, и пыталась лизнуть в лицо. Посадив шалуна к себе на грудь, он еще недолго повозился с ним, погладил мягкие, стоящие торчком уши, в густой кучерявой шерсти отыскал добрые, доверчивые глазки-бусинки, а когда малыш снова полез целоваться, то был немедленно изгнан с теплого спальника на пол и принялся карабкаться по руке, цепляясь за свитер и неуклюже съезжая. Сделав вывод, что поспать ему больше не дадут, Георгий Петрович поднялся, свернул спальник, чтобы никто четвероногий не вздумал туда забраться целиком, и тихонько выбрался из импровизированной постели.

В рюкзаке, в походном ремнаборе, у него нашлись пассатижи, хомуты, отвертка и даже пара хороших титановых болтиков, а за печкой обнаружились банка с маслом и толстая, жесткая кисть. Закатав рукава и надев флиску задом наперед на манер фартука, Бойков водворил печную дверцу на место, смазал задвижку, закрутил два болта и протер черный металл влажной тряпкой от следов пепла и копоти, так, что заслонка даже заблестела. Покончив с печной дверцей, он приладил к окну ручку, с которой даже делать ничего не пришлось, кроме как пройтись клеем по краям. А покосившаяся полочка для посуды могла и подождать: без молотка тут не справиться, а никто из ребят еще не проснулся.

Дом словно спал вместе с нежданными гостями: не скрипели половицы, не лаял дворовый пес, в окна робко заглядывал тусклый зимний утренний свет. День обещал прийти, вопреки тому, что был накануне, спокойным и серым, и рассвет медленно полз по долине, в которой расположился маленький городок, выхватывая из предутреннего сумрака улицу,отдельные крыши домов и высокую, необъятную даже взглядом горную стену, что возвышалась будто бы совсем рядом, за соседними дворами. Замечтавшись и заглядевшись на спокойный, умиротворенный вид из окна, Георгий Петрович на миг подумал: наверное, он мог бы остаться здесь жить. Найти маленький домик в горах, соорудить себе натуральное хозяйство, собаку завести, в конце концов, и каждый день видеть эти горы и это светлое небо…

– Спасибо тебе, добрый человек с гор, – послышался сзади негромкий и мягкий голос хозяйки. Бойков обернулся и увидел, как Диляра неслышно вышла из своей комнатушки за стенкой, прислонилась плечом к дверному косяку, кутаясь в цветастую пуховую шаль. Платка на ее голове не было, и он увидел, что она совсем седая: серебро тронуло и виски, и длинную челку, вплетенную в косы, и ровный, гладкий пробор. – Золотые руки у тебя.

– Да будет вам, – смутился Георгий Петрович. – Любой мужчина умеет пользоваться отверткой.

– Любой умеет, да не любой сделает, – покачала головой Диляра. – Я сперва на тебя, Георгий, рассердилась. Кто ж ночью по гостям ходит? Разве что те, кому совсем жить негде. А теперь вижу – ошиблась. И ребятки у тебя хорошие. И ты сам мне вот как помог.

Диляра подошла близко-близко, так, что в тусклом свете зимнего дня он увидел ее глубокие темные глаза, морщинки на щеках, румяных, как печеные яблоки, в уголках глаз и губ. Словно все годы, что она прожила, все добро и зло, что довелось ей знать, спрятались в этом долгом и пристальном взгляде. Диляра была ниже, глядела снизу вверх, но Бойков почувствовал себя маленьким рядом с ней – будто и не жил вовсе, будто ничего не знает. Протянув руку, Диляра коснулась его щеки, мягко заставила наклонить голову, повернула из стороны в сторону, убрала со лба выбившуюся короткую челку.

– Сердце у тебя больное, беречь надо, а ты совсем позабыл, – с неудовольствием она покачала головой. – И гложет тебя что-то, не отпускает. А ведь все мы люди, не боги. Не дано нам всю жизнь в руках держать, ни свою, ни чужую. Все будет, как должно, там, наверху, кто-то все видит, все знает, – тихо вздохнула она. – Глаза у тебя грустные. И виски поседели совсем. А лет-то, небось, немного…

– Сорок два.

– Сорок два… молодой совсем, – усмехнулась хозяйка. – Диляра, вишь, седьмой десяток разменяла да с половиной. А смеяться еще не разучилась.

– Ты потеряла мужа, – задумчиво проговорил Бойков, незаметно для себя самого перейдя на “ты” с этой доброй женщиной. – А я – жену и дочку.

– Я мужа не потеряла. Я его однажды нашла, и больше мы не расставались. Он просто ушел. Но не бросил Диляру. Он всегда будет со мной. И те, кого потерял ты, они тебя не бросили. Просто рядом их больше нет. Но они всегда есть у тебя вот здесь, – смуглой морщинистой рукой старушка коснулась его груди. – Они живы, пока их помнят. А ты жив, пока есть, ради чего.

– Ради чего… это верно, – вздохнул Бойков.

– Присядь-ка, – велела Диляра, снова заглянув ему в глаза, ушла в соседнюю комнату, служившую тесной кухонькой, долго там гремела посудой и вскоре вернулась с большой чашкой, полной дымящегося и ароматного травяного чая. – Чале мой тоже на сердце жаловался. Диляра ему такие травы заваривала, и он, почитай, восемь десятков прожил. А ты еще больше проживешь. Пей.

Кивнув с благодарностью, Бойков отхлебнул чаю. Тот оказался горьковатым и терпким, и среди множества переплетенных ароматов и вкусов он различил чабрец, мяту, листья горной смородины и полынь, а что там было еще – даже думать не брался. Отчего-то хотелось верить этой доброй женщине, которая одной фразой, практически одним словом смогла сказать ему то, что он сам себе вот уже долго объяснить не мог. И может быть, если бы он жил здесь, в горах, вдали от прежних проблем и не беспокоил собственную память, было бы легче забыть?

Но разве стоит вся жизнь того, чтобы ее забывать? Четыре месяца тоски и одиночества не пошли ему на пользу: он совсем забыл и походы с друзьями, азарт подготовки, всегда как в первый раз, с каждым новым районом – маленькая новая жизнь. И рабочие проекты, которые когда-то его увлекали: он так и не сходил в экспедицию на Камчатку и Заилийский Алатау, куда давно мечтал попасть, но все как-то не складывалось, а нехоженых районов в России еще много, несмотря на то, что на карте почти совсем не осталось белых пятен. И разве можно бросить квартиру в Москве, просто вот так отдать кому-то это семейное гнездышко, которое они с Олей обустраивали почти восемнадцать лет? Там их совместные фотографии, Олины виниловые пластинки, собственноручно вышитый плед. Там Катюшины детские рисунки, школьные тетради, гирлянда из фотографий с семьей и друзьями, которую у него так и не хватило смелости убрать. Там вся жизнь, которая оборвалась так стремительно и неожиданно.

Но быть может, не оборвалась, а просто замерла на многоточии? И нельзя ставить крест на собственных мечтах и планах, даже если не будет рядом тех, с кем все это время он шел рука об руку? Ведь почему-то сложилось именно так, что в тот злополучный вечер за рулем был не он. Значит, зачем-то, ради чего-то судьба сохранила ему жизнь. Значит, не все еще кончено так однозначно.

Пока он пил чай, с наслаждением обхватив горячую кружку холодными руками и прикрыв глаза, Диляра вновь растопила печку, не уставая хвалить обновленную заслонку, которая теперь не скрипела и не разваливалась. По дому поплыло мягкое, уютное тепло, на топчане черным клубком свернулся лопоухий щенок, и такое спокойствие, такое умиротворение окутало весь дом, что и уходить не хотелось: когда б не маршрут и не обещание Полине помочь со школьным походом, Бойков бы попросил остаться в гостях у этой милой женщины, отплатил бы добром на добро, раз уж она не берет денег – кроме печки и оконной рамы, тут было чем занять руки.

Однако вскоре начали просыпаться ребята. Максим сразу же выбежал на улицу, растер снегом лицо спросонья и вернулся, веселый и раскрасневшийся, пока Олег сонно тер глаза. Из соседней комнаты вышла, кутаясь в свою флиску, улыбающаяся Ритка. Полина еще спала, во сне прижавшись к Жене, и тот обнимал ее одной рукой бережно и нежно, но сам уже лежал с открытыми глазами, и, поймав улыбающийся взгляд руководителя, осторожно принялся будить девушку.

Вопреки неловким возражениям, Диляра накормила гостей еще и завтраком: сладкой, густой овсяной кашей, щедро политой вареньем из алычи с игривой кислинкой. От ее волшебного чая отказываться было грешно, и она щедро разлила его ребятам в термосы и кружки, а на прощание вручила Бойкову целый холщовый мешочек с засушенными травами:

– Возьми, Георгий, возьми, не отказывайся. Когда сердце болит, таблетки не шибко помогут… Это другая боль, такой врачи не знают. А чай из горных трав заваришь, вспомнишь старую Диляру, вспомнишь, что она тебе говорила.

– Спасибо вам, – руководитель наклонился и обнял хозяйку. – Вот за что я больше всего люблю Северную Осетию – добрее людей мало где встречал.

– Это ты, Георгий, не всех видел, – покачала головой Диляра. – Разные люди есть, и добрые, и нехорошие. У нас бывает и неспокойно. Шалят, бывает. Но нас не трогают, и на том спасибо. Не ко всем вот так можно в дом зайти.

И руководитель, и ребята долго еще благодарили радушную хозяйку. Вместе с всеобщим настроением незаметно наладилась и погода: день выдался хоть и серый, вполне тихий и ясный, снежок падал мелко и подтаивал под ногами, было даже почти тепло. Будто и не было давешней непогоды: тусклое зимнее солнце из-за туманной завесы серых облаков освещало всю долину, и снег искрился, как россыпь драгоценных камней.

– Раз уж погода нам благоволит, можем частично подняться на самую красивую вершину, – заметил Георгий Петрович, взглянув на навигатор и убедившись, что после семнадцати километров в день двенадцать точно не должны никого напугать.

– А частично – это как? – удивилась Полина.

– Гора Тбаухох была у нас в запасном плане, на случай очень хорошей погоды. Ночью слегка подморозило, сейчас ясно, дождь и метель в ближайшее время нам не грозят… Ну, не должны, если мы не задержимся надолго, максимум во второй половине дня. На саму вершину идти не предлагаю: там, наверху, есть скальные сбросы. Была бы более опытная группа – никаких проблем, но вспомните вершину Дашсар. Скалолазание – пока не наш вариант. Так что поднимемся на середину, до предвершинных кулуаров. Полюбуемся окрестностями и пойдем вниз.

– Хороший план, – улыбнулась Полина. – Мы как раз чудесно отдохнули. Спасибо вам большое.

– Не мне спасибо, – вздохнул Бойков и ушел немного вперед, оставив Полину с группой, а себя – наедине с мыслями.

После такого приятного отдыха, вкуснейших горячих пирогов и бодрящего травяного чая идти было легко. Ребята играли в города, бодро стуча по дороге трекинговыми палками. Широкая трасса, выходящая из Фиагдона, второго января совершенно пустовала, идти было безопасно, и Женя позволил себе догнать Полину. Недолгое время они молча шли рядом, изредка бросая взгляды в сторону друг друга, пока девушка, наконец, не выдержала:

– Жень, мы ведь уже не подростки. Если ты хочешь что-то сказать, то говори.

– И лампа не горит, – пропел доктор. – И врут календари… И если ты давно хотела что-то мне сказать – то говори.

Полина усмехнулась, покачала головой. С Женей было хорошо и легко. Они понимали друг друга с полуслова, подпевали одним и тем же песням, о любви и дружбе думали одно и то же. Но не дрогнуло сердце у Полины. Он ей нравился, но о том, что жить без него не сможет, она не думала ни разу. Практичная и серьезная, она не хотела давать напрасных надежд, по себе знала, что такое разбитое сердце, и думала, что ни один человек не заслуживает боли. А потому стоило признаться сразу и не мучить ни его, ни себя.

Но что-то не давало ей начать, словно незримый барьер, преграда. Слова то и дело застревали в горле, не получилось сказать их и в новогодний вечер, когда Женя смотрел на нее с таким восторгом, и накануне, когда она ночью проснулась от того, что его тяжелая и теплая рука опустилась ей на талию. И раз за разом она почему-то вспоминала печальные глаза руководителя и вопрос, который он задал однажды, не надеясь на ответ: что лучше, любить и потерять – или вовсе не знать любви?

Глава 19.

Смущаясь и краснея, она кашлянула, с трудом подняла взгляд.

– Я хотела сказать…

– Нет, давай лучше я, – улыбнулся Женя, видя ее неловкость. – Полина… я, ну, это… в общем…

– О таком лучше сказать сразу, чтобы не терять время…

– Я просто хочу, чтобы ты знала…

– Я думаю, что у нас ничего не получится, – выпалила девушка и даже закрыла глаза, словно испугалась, что мир сейчас рухнет, разлетится мириадами острых льдинок – совсем как те, что пронзили и заморозили сердце Кая.

– Кажется, я люблю тебя, – тихо сказал Женя, не отводя взгляда. Ее ладонь выскользнула из его теплой руки, и он опустил голову, словно виновато. – Черт… прости.

И хотя признание было не совсем неожиданным, Полина стояла, изумленная, будто бы даже напуганная. Очень хотелось поверить в его слова, да и за все время их знакомства он ни разу не давал повода усомниться в своей искренности, но верить Полина разучилась совсем. И, замечая проявления его чувств, она не раз корила себя за то, что взяла его в этот поход, ведь здесь, в горах, наедине друг с другом и с собственной совестью, обмануть не получится ни кого-то другого, ни тем более себя. Рано или поздно ее равнодушие его бы обидело, и пусть лучше он знает причину, хотя бы выдуманную, выстраданную – но иллюзорно правдивую.

– То есть нет?

Полина покачала головой. Сжала губы, чтобы не расплакаться, но было поздно жалеть: сказанного не вернешь, сделанного не исправишь.

– Сказал бы “ну и ладно”, но врать не умею, – смущенно улыбнулся Женя. – Тогда друзья?

– Друзья, Жень. Конечно, друзья, – тихо откликнулась Полина и, опустив голову, ускорила шаг. Как можно верить кому-то еще, если даже самому себе не веришь?

Дружбы у них тоже, скорее всего, не получится: там, где один любит, а второй прячет свои чувства за злыми словами, нет места дружбе. Рано или поздно Женя встретит и полюбит другую, ту, которая сможет ему ответить теплом на тепло, и тогда будет забыта эта дружба, и для Полины сказка снова останется в прошлом.

Женя остановился и долго еще смотрел ей вслед. Он понимал, что она лжет самой себе, только чтобы не открывать свое сердце, не впускать новые чувства, которые – как она боялась – могут причинить новую боль. Ее можно было понять, и, как бы ни было горько, он прекрасно понимал, хотя где-то в глубине души также понимал и то, что отказ – это лишь броня, и когда Полина вновь научится чувствовать без оглядки на прошлое – сможет и по-настоящему полюбить. Вопрос лишь в том, хватит ли у обоих сил и терпения. В себе Женя не сомневался: ждать и терпеть он умел.

Он знал, что вырос симпатичным, и вниманием девушек обделен не был: ни в старших классах, когда вдруг резко похудел и вытянулся вверх, ни в медицинском вузе, когда не было времени даже поднять головы от конспектов и лабораторных работ. Были мимолетные интрижки, была попытка построить серьезные отношения, только девушка оказалась не самой серьезной, и вскоре выяснилось, что планы на будущее есть только у него. Поэтому вскоре отношения, основанные только на привлекательности и так называемой химии, ему наскучили: химии и в институте было предостаточно, а уюта, покоя, близкого юмора, совместных впечатлений не хватало. Правда, большинство сверстниц, с которыми он знакомился, хотели поскорее выйти замуж по какой угодно причине, кроме настоящей любви.

Даже мама с недавних пор перестала интересоваться, когда он женится: он увлекся карьерой, прошел повышение квалификации, сам добился перевода из крошечной городской больницы в спортивный диспансер – спортивная хирургия казалась интереснее обыкновенной. Жизнь так и текла своим чередом, пока на практике он не оказался на Алтае и сердце не побежало вприпрыжку, узнав о существовании совсем другого мира, мира в котором в избытке вся эта романтика, которой ему так не хватало.

Возможно, стоило тогда проявить настойчивость и сразу показать понравившейся девушке, что может быть по-другому. Что если с тобой рядом мужчина, то защиты не нужно искать и просить. Что хорошие эмоции запомнятся куда охотнее, чем вечное нытье и ворчание по поводу каждого километра вверх. Что все эти километры, в конце концов, приведут к теплому и уютному лагерю, костру, палаткам, гитаре и новым, добрым воспоминаниям. Одна беда – Полина была очень верной и не хотела замечать недостатков… Так и сейчас – она верна себе прошлой и не готова что-то менять, боясь нового и незнакомого.

Задумавшись, Женя не сразу услышал, как за спиной посигналила машина – только когда Ритка дернула его за рукав, он опомнился, отскочил в сторону. Мимо проехал зеленый джип, обдав обочины фонтаном грязи, и ребята, ворча, принялись оттирать штаны и яркие штормовки. Проехав по инерции несколько метров, джип затормозил, окно опустилось, и с водительского места выглянул мужчина кавказской наружности в черной кепке.

– Как к погранзастава проехать, нэ подскажешь?

– Так вы же местные, – недоверчиво нахмурился Георгий Петрович. Водитель засмеялся.

– Нэ, мы нэ местный. Мы с Беслан. Так что, подскажешь?

– Сейчас прямо, вдоль реки. Потом будет село Даргавс, там такие характерные домики на склоне. Не доезжая до этих домиков, повернете направо, а дальше все ясно, одна дорога, наверх, потом по указателям в Кармадон. Вот в Кармадоне погранзастава.

– Спасибо, – кивнул водитель. Тонированное окно взлетело вверх, джип сорвался с места, снова взметнув тучу грязи, и исчез за поворотом к реке. Бойков хмуро проводил его взглядом и, когда трасса вновь опустела, тронул Полину за локоть:

– Давайте без привалов дойдем до нашей горы. Поднимемся подальше от поселков, пообедаем на склоне и пойдем наверх.

– Куда вы так торопитесь? – удивилась Полина. – Сами ведь говорили, что погода отличная?

– Погода в горах – это самое непредсказуемое, что может быть, – Георгий Петрович многозначительно указал взглядом в сторону кудрявых серых облаков, что клубились за хребтом, на котором располагалась нужная вершина. – Предположительно, может ухудшиться, хотя с утра ничто не предвещало. Если хотим на вершину, надо поторопиться. Да и… с местными общаться не больно-то хочется.

– А Диляра – такая милая старушка, – улыбнулась учительница. На что руководитель только покачал головой:

– Диляра – женщина. Как бы вам объяснить… Женщины и мужчины на Кавказе – это два чуждых мира. Параллельных. Полярно разных. Будь в том доме хозяин, а не хозяйка, я бы туда не зашел и вас не пустил.

Полина серьезно кивнула. В ответ на новость, что придется сделать еще полтора перехода без привалов, все разочарованно взвыли, однако теперь, после приключений на вершине Дашсар и рассказа Бойкова о том, что каждый должен уметь справляться с трудностями, чтобы выжить, Полина относилась к детям строже. За дежурствами все время следила, размолвки пресекала, а со старшими и вовсе не позволяла спорить: как сказали – так и будет. И несмотря на усталость и недовольство очередным испытанием на прочность, все безропотно шли дальше, даже Вика, которая, правда, тащилась в хвосте.

В один момент, уводя от тихих, разбитых поселков, тропа вильнула вверх, на склоны, и пропала в заиндевелой траве. Карабкаться приходилось аккуратно, вгоняя палки в землю и держа их на манер альпенштока, сложенными вместе и под углом: так на подъеме было три точки опоры, и проще удерживалось равновесие. Миновав глубокую впадину ручья, который когда-то давно был ледниковой рекой и промыл землю так глубоко, ребята выбрались на широкое травянистое выполаживание между двумя кулуарами с мелкой осыпью. Местечко под скалами, ровное и с прекрасным обзором, однако, было уже занято.

Небольшая группа в окружении пестрых рюкзаков разбила там лагерь: стояла большая палатка, на ее крыше сушилось снаряжение, на импровизированной кухне – горелках, стоящих на плоских камнях и прикрытых другими камнями – возились двое дежурных под негромкую музыку. Мужчина в красной пуховой жилетке и высоких сапогах крутил колесико рации, сосредоточенно хмурясь. Рация шипела и трещала на все лады.

– Здравствуйте! – окликнул Бойков, подойдя ближе. Дежурные отвлеклись, мужчина с рацией поднял голову.

– Доброго, – махнул рукой он и встал. Росту он был удивительно высокого, почти под два метра, широкоплечий и крепкий, но ясные, смешливые глаза и улыбка, прячущаяся за густыми усами и короткой бородой выдавали веселого и добродушного человека. Что-то Бойкову померещилось знакомое в его лице, но вспомнить никак не удавалось. – Вы откуда и куда?

– Мы из разных турклубов. Я из “Вертикали”, ребята – из школьного. Георгий, – он протянул руку, и незнакомец крепко пожал его ладонь.

– “Вертикаль”? А вы случайно не Бойков? – прищурился он и, получив утвердительный кивок в ответ, вдруг заулыбался. – То-то я и смотрю, лицо знакомое. Московский марш-бросок, пятнадцатый и восемнадцатый год. Мы с вами и с ребятами из “Вертикали” пересекались на дистанции. Я Андрей Кураев. Помните? В болоте застрял еще, вы тогда свой КП не взяли, потому что нас вытаскивали.

– Ох уж этот марш-бросок, – усмехнулся Бойков, взъерошив волосы. – Как тебя зовут, забудешь, что говорить про тех, с кем познакомился. Хотя КП в болоте помню, я этому болоту кроссовок подарил.

Андрей, веселый, грузный, шумный, громко расхохотался, Георгий Петрович тоже улыбнулся – невозможно было рядом с ним хмуриться, и вокруг постепенно собрались все остальные: ребята из команды Андрея, студенты, с уважением поглядывали на юных туристов из школьного турклуба: школьники в больших походах нынче стали редкостью. Незаметно беседа перетекла в их лагерь, все расположились вокруг самого теплого места – кухни, дежурные угостили их чаем и замерзшими, хрустящими шоколадками.

– А вы тут какими судьбами? – поинтересовался Бойков.

– Подрастающее поколение воспитываем, – подмигнул Андрей рыжей девушке в веселой красной штормовке. – Дашуля, можно сказать, у меня на глазах выросла: на курс основ ходила, потом в школу базового уровня, сейчас вот на инструктора первой помощи учится, заодно и отруководить решила. Так что я, можно сказать, на правах отдыхающего.

Рыженькая Даша забавно покраснела и смутилась.

– Андрей просто не хотел на Новый год дома сидеть, – сказала она, шутливо толкнув старшего товарища в плечо. – А я на майские занята буду, поеду в экспедицию. Так что остались только новогодние.

– А у нас тоже почти вынужденная история, – к разговору присоединилась и до сих пор молчавшая Полина. – Я в школе преподаю и в турклубе занимаюсь, вот руководство и отправило нас в настоящий поход, чтобы потом были отчеты и справки. Но мы не против, поход у нас отличный, – добавила она, с улыбкой обернувшись к Бойкову.

Школьники, пригревшись у теплой походной кухни, уже вовсю знакомились со студентами, еще вчера их ровесниками, а сегодня – уже такими взрослыми. Светловолосый парень в очках, Коля, увлекался орнитологией, тихая, серьезная девочка со шрамом на верхней губе, Вета, училась на филолога и большую часть жизни провела в палатке, а не в городской квартире. Даша, руководительница, в прошлом году закончила юридический, но ее образ совсем не вязался с юристом в пиджаке, галстуке и с толстой папкой бумаг: смешливая, улыбчивая болтушка с торчащими растрепанными косичками, она больше напоминала подросшую Пеппи Длинный чулок, чем выпускницу магистратуры с хорошим дипломом. Они с Женей хохотали громче всех над своими же шутками. Старший из этой компании, Андрей, работал учителем, поэтому им с Полиной нашлось о чем поговорить: пока грелась вторая порция кипятка, на этот раз – для какао, они болтали об уроках и невыносимых детях.

А потом в руках у Андрея как-то сама собой оказалась Полинина гитара, и, отставив дымящуюся кружку, он принялся перебирать струны, даже не поднимаясь с коврика, на котором лежал, глядя в небо. Немного подстроив гитару, он пробежался пальцами сверху вниз и вдруг заиграл в ритме простенького вальса.

– По мотивам забытых легенд

Дождь-бродяга идет и идет,

Хоровод светло-пепельных лент

Закружил лепесток-небосвод.

Что с тобой?..

– Ничего, просто так, – подхватила Даша, узнав песню. – Просто хочется жить и мечтать,

Просто жить и мечтать – не пустяк.

Многим трудно такое понять,

Многим кажется – это не так.

– Многим трудно понять и простить

И гораздо сложнее принять

Веру в искренность слова “любить":

Странно это – любить и не ждать! [1]< – закончили Андрей и Даша на два голоса.

Обе группы заслушались их голосами – не идеальными, но такими красивыми, мягкими, грудными, хрипловатыми, но самое главное – поющими такие хорошие и правильные слова. Даша улыбнулась Андрею, и он подмигнул ей, и между этими взглядами словно проскочила искра, видимая только им двоим.

– В песнях всегда все просто, – вздохнула Полина, прячась за дымящейся кружкой ароматного какао. – И любить, и мечтать, и ждать.

– А что непростого в жизни? – удивился Андрей. – Можно сказать, все легко, когда живешь честно. Любишь – люби. Хочешь сказать – скажи. Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и потом всю жизнь корить себя, что упустил возможность.

– А если не получается по-честному? – воскликнула Полина. – Если сам не знаешь, как это?

– Сердце подскажет, – пожал плечами тот. – На все есть ответы внутри тебя. Главное – задать правильный вопрос.

Полину смутил этот разговор. Как будто ребята подслушивали ее мысли утром, как она металась, не зная, что выбрать – стабильное, привычное одиночество, или же все-таки прислушаться к тихому, едва уловимому голосу, который просил не сжигать разом все мосты.

Георгий Петрович, заметив ее смущение, отвлек старого знакомого от философии. Они еще немного вспоминали знаменитые кросс-походы и ежегодный московский марш-бросок – рогейн с ориентированием и двумя ночевками, на котором встречаются если не все, то почти все туристы из Москвы и области. Вспомнили и то время, когда “Вертикаль” была совсем маленьким студенческим турклубом, и сравнили свои первые походы по Кавказу – у Бойкова Северная Осетия была любовью с первого маршрута, а Андрею Кураеву в первый поход так не повезло с погодой, что вся группа вымокла до нитки, половина ребят простудилась, они сошли с маршрута, и он думал, что больше никогда в этот район не придет…

– Кстати, о погоде, – вспомнил Бойков. – У вас, случайно, не будет прогноза? У нас связи нет.

– Прогноз есть, но он статичный, – Даша, порывшись в рюкзаке, передала ему распечатки с известного туристического сайта. – Мы печатали утром перед выходом, а уже прошло два дня.

– Ладно, нам хотя бы примерный.

Георгий Петрович долго перелистывал распечатки и сверялся с тем, что писал в свой блокнот – тоже за день до выхода, соответственно, за два дня до того, как был распечатан новый. Прогнозы расходились, незначительно, но заметно: в версии, которую помнил Бойков, они были лучше, осадков меньше, температура ночью выше. С каждым днем его и Дашин прогнозы различались все сильнее, и, наконец, показывали совсем разное. Это означало лишь одно: погода будет портиться в геометрической прогрессии. И с горы надо уходить на менее опасную зону, к грунтовым дорогам и поселкам. Спускаться в поселки Бойкову не улыбалось, но, быть может, он и правда слишком много думал о том происшествии на Архонском перевале, и к ним оно больше не имело никакого отношения…

Тем временем ребята из группы Андрея и Даши собрали свой лагерь, допили какао и заторопились вниз. Ритка обменялась контактами с Дашей и Ветой, Андрей звал непременно повторить марш-бросок весной, и вскоре группы расстались, и каждый унес с собой теплые воспоминания о случайной встрече.

_________

[1] А Гейнц, С.Данилов «Дождик-бродяга»

Глава 20.

Как приятно разобрать лагерь, зная, что он станет пристанищем не только на одну ночь, а на целых полтора дня! Несмотря на усталость, все работали с удовольствием: уже по привычной схеме, девушки собирали палатку и обустраивали ее изнутри, парни раскочегарили горелку и начали готовить обед. После нескольких трудных дней для того, чтобы дойти маршрут до конца, требовалась не только одна ночь отдыха, и Георгий Петрович объявил полудневку. За это время можно было успеть и погулять, и выспаться, и посушить вещи, и забыть о тяжелом рюкзаке за спиной.

Непогода бродила над горой, поэтому дальше подниматься не стали: тем более, что и отсюда, с широкого предвершинного кулуара, открывались восхитительные виды, и место для ночевки было вполне удобным. С северо-запада от ветра прикрывала стена хребта Тбаухох, напротив, сразу за поселком, поднималась длинная гряда заснеженных вершин. Изредка налетал снег, сыпался из тяжелых пуховых туч крупными влажными хлопьями и быстро прекращался, прикрыв камни и траву белыми гребешками, похожими на морскую пену.

После чая и какао со сладостями есть особенно никому не хотелось, но Женя настоял на том, что в любом случае в горах надо обедать полноценно – даже если не хочется. И, словно забыв о недавнем угощении, все с удовольствием грелись горячим бульоном с сухарями, со смехом вспоминая, как дома терпеть не могли есть на обед суп. Полина, странно задумчивая, перебирала гитарные мотивы, закинув ногу за ногу и пристроив гитару к колену, как Андрей. Женя пристроился поближе к руководителю, попросил научить его пользоваться горелкой без зажигалки, с пьезой. Георгий Петрович как раз собирался поставить чай и передал “кухню” в руки доктору.

– Ничего сложного: открываешь газ вот этим колесиком. Она начинает шипеть, и ты одновременно поворачиваешь пьезу до упора. Пламя фыркнет, но ты не бойся, так и надо.

В пьезоподжиге и правда не было ничего сложного, и Женя, вздрогнув от вспыхнувшего синего цветка газа, отдернул руку и тут же засмеялся от собственной храбрости.

– Меня товарищ учил готовить на скорость, – вспомнил Бойков. – Мы как раз к соревнованиям готовились. Он фанат легкоходства. С тех пор я тоже.

– Легкоходство – это как?

– Максимальное облегчение всего снаряжения и быстрая организация быта. В обычном туризме не всем нравится, потому что заставляет сильно сокращать объем вещей. Но с другой стороны – легкоходцы не страдают от тяжелых рюкзаков и потери разной мелочи.

– А вы?

– А я – что-то среднее. На соревнования, конечно, легкоходство, а в экспедиции и походы – стараюсь, но не до безумия. Некоторые срезают этикетки с одежды и ломают пополам зубные щетки.

Женя прыснул.

– Соревнования – это про них вы с Андреем говорили? Московский марш-бросок?

– Да, и не только. Марш-бросок довольно сложный, есть много всего интересного и полегче. Радиалка, например, и кросс-походы разные, на один и два дня. Московский марш-бросок, он же ММБ – это сто с лишним километров и три часа сна, и то, если повезет. Болота, бездорожье, бурелом, тебе постоянно хочется есть и пить, тебя грызут комары, но надо брать КП в определенное время. Иначе ты опоздаешь на финиш и все будет зря. Веселая штука, в общем.

– Вы участвовали?

– Да, мы раньше почти каждый год ходили, – задумчиво ответил Георгий Петрович и поскреб заросший щетиной подбородок, вспомнив свои марш-броски, ни разу не обошедшиеся без приключений вроде ночевки в сугробе под сосной, порванного рюкзака и неприятного опыта, когда вся команда от нестерпимой жажды напилась из какого-то грязного ручья и сошла с маршрута, коллективно разболевшись. – В тот раз, когда с Андреем познакомились, болото у меня украло кроссовки. У товарища оказались запасные, иначе бы я не дошел. Но в основном, несмотря на разные… так сказать, неудобства, это хороший опыт. Проверка на прочность, да и морально очень укрепляет.

– А меня возьмете в следующий раз? Звучит круто! – лукаво улыбнулся Женя.

– Я уже года два не бегал и не знаю, соберусь ли еще, – вздохнул Бойков. – Но могу помочь найти команду.

Когда все пообедали и спрятали вещи под тент от внезапных снегопадов, Георгий Петрович открутил горелки от газовых баллонов, прибрал разбросанные коврики и пустые пластиковые бутылки, оглядевшись и увидев, что за ними осталось чисто, тихо ушел в палатку. Уже не первый день нервы были на пределе: то странные местные, то непогода, то паника среди юных туристов, которую не так-то просто победить. И спустя несколько дней такого напряжения ему хотелось просто отдохнуть и не думать ни о чем, поэтому, объявив полудневку, он с чистой совестью лег спать.

* * *

Максим сидел на краю кулуара, спустив ноги вниз и подставив лицо сырому ветру. В лагере было тихо: взрослые спали, Олег куда-то запропастился, Вика в палатке срочно переодевалась в сухие вещи, и Максим обнаружил, что он, оказывается, совсем отвык от одиночества. Всегда кто-то был рядом, и тишина, обступившая маленькое тихое плато со всех сторон, казалась тревожной и гнетущей. Связи здесь не было, да и не хотелось смотреть в телефон, когда вокруг простирается такая молчаливая и величественная снежная красота.

Он никогда не думал, что туризм, в его классическом представлении из советских фильмов и книг о путешественниках и геологах, ему понравится – но сам удивился, как увлекла его походная рутина, как он с удовольствием занимался бытовыми делами в лагере, как с нетерпением ждал новых перевалов, даже не столько ради того, чтобы пополнить коллекцию пленочных фотографий, а чтобы в очередной раз сделать шаг на ступеньку к чему-то большому и важному, чему-то, чего он сам себе объяснить не мог. Костер приятно разжигать не потому, что это так или иначе показывает твой опыт, а потому, что возле него тепло – не только тебе, но и другим. Одиночество в толпе – лучший способ спрятаться, ведь никто не знает, что у тебя творится в душе на самом деле. Но, пожалуй, и самый опасный. Человеку всегда нужен человек, даже если оба – заядлые одиночки и тихие циники, нужно рядом чужое плечо, чьи-то ободряющие объятия или просто слова.

Легкие шаги за спиной заставили его обернуться. Ритка в своей смешной и дурацкой шапке с косичками подошла и села рядом, точно так же оперевшись руками на каменистый край.

– Как ты? – спросила она, не глядя на него. Вопрос был дежурным, но от нее прозвучал неожиданно участливо. Максим пожал плечами.

– Нормально. Нога побаливает. Но вроде ничего.

– А я даже не знала, что ты можешь быть таким… – задумчиво проговорила Ритка, глядя в снежную пелену. – Таким хорошим.

– Сам не понял, как так вышло, – неловко усмехнулся Максим. – Но знаешь, я рад, что это была не ты.

– А если бы я? – улыбнулась Ритка.

– Я бы, наверно, сорвался вместе с тобой. Потому что голова бы не работала.

Девушка засмеялась, запрокинув лицо к небу. Вязаные косички дрогнули на ветру и упали ей на плечи. Максим потянулся и зачем-то взял одну из них, повертел в пальцах растрепанные разноцветные нити. Ритка наклонилась вслед за шапкой и неожиданно положила голову ему на плечо. Максим напрягся, но за этим ничего не последовало: маленькая и худенькая Ритка была совсем легкой, от нее сладко пахло земляничным кремом и фруктовым чаем, который она заваривала накануне. Тихо вдохнув, Максим прикрыл глаза. Ветер бросил в лицо горсть мелких, колких льдинок.

– Рит… – кашлянул он, и голос показался неожиданно хриплым, будто не своим. – Я хотел сказать… Извини меня, пожалуйста. Новенькая – не значит изгой. Ты классная. А я дурак.

Голос подвел, дрогнул, показался хриплым, будто чужим. Максим почувствовал, как краска бросилась ему в лицо: так много и сразу говорить о чувствах, тем более рядом с девчонкой, ему было совсем не привычно, и он отчаянно стеснялся. А в следующий миг почувствовал, как замерзшей на ветру руке вдруг стало тепло: ее тронула другая ладонь, поменьше, и сладкий запах земляники перекочевал к нему. Ритка коснулась его руки, провела по холодному запястью и накрыла своей ладонью.

– Я и не думала, что кто-то ко мне плохо относится. Одиночество – тоже приятный способ проводить время, хотя, конечно, увлекаться им нельзя. Максим, ты тоже классный. Я обожаю твои фотографии и рисунки. И спасибо, что сказал это первым – я бы сама ни за что не решилась.

Ритка улыбнулась. Маленькая щелочка между зубов, чуть приподнятые брови и широкая, совсем не типичная улыбка больше не казались Максиму странными и неправильными: теперь, здесь и сейчас, правильным было абсолютно все. Повернувшись к девочке, он взял вторую косичку с ее шапки и мягко потянул к себе. Риткины светлые серые глаза оказались близко-близко, и он разглядел редкие выцветшие веснушки на ее щеках, крохотную горбинку на носу и ямочку на подбородке, густые темные ресницы, бросающие тень, трещинки на тонких, обветренных губах.

Ритка моргнула – и волшебство исчезло. Время снова пошло, сделав короткий вдох, и на мгновение Максим даже пожалел о том, что не умеет красиво говорить: будь Олег на его месте, он бы уже и комплиментов Ритке наговорил, и на свидание позвал, и что только не придумал, а он… А он может разве что вот так смотреть в ее глубокие серые глаза, не решаясь вымолвить ни слова. Жаль, что мысли читать человеку не дано.

Однако одну мысль Ритка все-таки прочитала.

– Хочешь, поиграем в слова? Я загадаю и попытаюсь объяснить, а ты попробуй угадать.

Максим кивнул. Сидеть молча было отчего-то неловко, а двигаться не хотелось: он словно боялся, что проснется, и больше никогда не будет таких тихих и теплых, бесконечно долгих и радостных минут.

– Драгоценный металл, мягкий и плавкий. Но в переносном значении. Некоторые люди находят его в природе, некоторые – в своем сердце, а у некоторых такие руки. Тоже в переносном смысле. Геологи его вымывают из песка и камней. Но мне кажется, что именно у геологов этот металл – в переносном смысле, – ассоциация с характером и убеждениями.

– Золото?

– Близко. Но более многозначное слово.

– Драгоценный металл? Драгоценность?

– Для некоторых людей это, действительно, драгоценность. Но не все могут разглядеть. Уже почти угадал, – улыбнулась девочка. Максим поскреб в затылке… В отличие от начитанной Ритки, он не увлекался советскими книгами, о геологах знал только то, что они хорошо разбираются в минералах и строении земли, а потому ничего о них сказать не мог. Единственным геологом, с которым Максим познакомился лично, был Георгий Петрович, но тот о своей работе почти ничего не рассказывал. Они всегда говорили о другом, о таком, о чем никогда не рассказывал отец: о дружбе, даже среди взрослых, взаимовыручке и помощи, о надежде, о борьбе и умении как побеждать, так и проигрывать достойно – не только в соревнованиях, но и в обыкновенных жизненных ситуациях.

– Ценности? – нахмурился Максим.

– Да! – обрадовалась Ритка. – Теперь твоя очередь.

Максим задумчиво огляделся по сторонам. Хитрую и проницательную одноклассницу провести было сложно: загадай он любой предмет из тех, что их окружали, она угадает быстрее, чем он успеет объяснить до конца. Но, раз можно загадывать нематериальное…

– Это нельзя описать словами и как-то охарактеризовать. Можно только… почувствовать. Иногда оно звучит слишком наивно, но настоящая ценность и есть как раз в этой наивности. В том, что оно настоящее.

Ритка задумчиво прикусила губу, убрала за ухо выбившуюся прядь.

– Любовь? – тихо спросила она. Максим улыбнулся.

– Слишком просто.

– Подожди, ты угадаешь. В детстве мы часто произносили эти слова, но не запоминали надолго. И тех, кому мы их говорили, наверняка уже нет рядом. То есть, они живы, конечно, но мы потеряли с ними связь. В детстве оно проще, а у взрослых – честнее.

– Кроме любви, ничего не приходит в голову…

– Последняя подсказка. Это то, ради чего можно рискнуть. Проиграть глобально, но получить нечто намного более ценное. Между такими людьми могут быть чувства, о которых ты говорила, но они этого не осознают. Или, наоборот, осознанно от них уходят, потому что хотят сохранить это более хрупкое, но тем более дорогое.

– Я не знаю, – нахмурилась Ритка. – Сдаюсь.

– Дружба, – усмехнулся Максим. – Она проще, чем любовь. Но и сохранить ее почему-то труднее.

Они еще долго сидели рядом и молчали, болтая ногами над обрывом. Было забавно наблюдать сверху за тихой размеренностью заброшенного поселка, который и без людей оставался живым: окна домов, где-то полуразбитые, где-то еще целый, издалека ярко блестели от невидимого, но сильного горного солнца, по узким улочкам, петляя туда-сюда, трусила собака. Большая машина, буксуя на поворотах, кое-как въехала на грунтовку, ведущую к разбросанным по склону домам, и остановилась, взметнув целую тучу снега.

– Надо же, и тут кто-то живет.

– Вряд ли живут, – пожал плечами Максим. – Скорее, приезжие…

– Холодает, – заметила девушка, зябко поежившись и взглянув на хмурое серое небо.

Вместо ответа Максим сгреб пригоршню снега и шутя бросил в нее. Ритка в долгу не осталась, и вскоре оба валялись в снегу, смеясь и дурачась: было им холодно – стало жарко. Олег присоединился к веселью, против Ритки теперь сражались сразу двое, и, когда Вика наконец выглянула из палатки, позвали и ее тоже – но она поморщилась.

– Я только переоделась!

– Кто бы сомневался, – фыркнул Олег. К счастью, одноклассница этого не услышала: снег летел не только справа и слева, но и сверху, и она снова поспешила спрятаться в палатку.

Укрывшись за небольшими скалами, Ритка заняла удобную наблюдательную позицию: на некоторое время мальчишки потеряли ее из виду, она успела налепить снежков, но не успела ими воспользоваться. Крепкий чужой снежок прилетел в плечо, Ритка увернулась и тут же попала в чьи-то крепкие объятия и скатилась от скал вниз, на плато. Хохоча и пытаясь вывернуться, она в конце концов оказалась в сугробе, а Максим, поскользнувшись на снегу, попытался встать, но сразу рухнул рядом с ней, неуклюже взмахнув руками. Ритка прыснула над его нелепым падением, и он сначала взглянул на нее обиженно, но смеялась она так заразительно, что дуться было решительно невозможно. Переглянувшись, они снова расхохотались до боли в животе и долго смеялись, лежа в сугробе и щурясь от светлого серого неба.

Задохнувшись от быстрого бега, Максим остановился у края плато, упираясь руками в колени, попытался отдышаться, но снег быстро стал его засыпать. Темные снеговые тучи, что все утро бродили над каменными хребтами, зацепились за скалы и порвались, и из тяжелого свинцового брюха хлынул снегопад. Крупные хлопья вперемешку с мелкой моросью закрыли весь обзор, на сырой траве быстро росли сугробы, снег слепил глаза, белая живая завеса превратилась в плотную непроглядную пелену, и вскоре на улице стало совсем неуютно.

Раскрасневшиеся от ветра и веселья, ребята всей гурьбой завалились в палатку, попутно отряхивая снег со штанов и курток. Георгий Петрович, удобно устроившись среди разбросанных спальников, пил чай из термоса и что-то писал в блокноте. Когда снаружи резко захлестнуло морозом и ветром, он обернулся на шум и хохот:

– Что, замерзли? Переодевайтесь в сухое. И кружки доставайте.

– Нет, но там метет – как в Антарктиде! – ответила за всех Ритка, стягивая штормовку, и вдруг, охнув, принялась шарить по карманам: – Ой, кажется, я телефон потеряла…

– Когда ты его последний раз видела? – насторожился Максим.

– Когда мы с тобой разговаривали, он мне точно мешался в кармане… Наверно, выскользнул, пока мы в снежки играли. Пойду посмотрю, – и, втиснувшись в штормовку обратно, с этими словами девочка выскочила из палатки в метель.

Георгий Петрович налил мальчишкам чаю и спрятал блокнот в карман брюк: в рюкзаке тот удивительным образом отсырел. Настроение было ленивым и сонным: судя по резким порывам и свисту ветра снаружи, погода снова испортилась, немного поманив случайным теплом, и выходить обратно совсем не хотелось. К счастью, график удалось нагнать, а это значит, что спокойно можно выходить на маршрут не раньше завтрашнего дня: переждать ветер и метель, от которых устаешь не меньше, чем от крутым подъемов и спусков, и дождаться хотя бы небольшого погодного окна.

Вика то ли спала, то ли просто тихо грелась, закутавшись в спальник. Мальчишки тоже пытались улечься, и Бойков, отодвинувшись к стенке палатки, чтобы не мешать им, прикрыл глаза, но вдруг сквозь свист ветра и хлопанье натянутого тента послышался короткий приглушенный крик.

Бойков резко сел и настороженно прислушался. Взглянув на него, Олег и Максим тоже нахмурились, притихли, но крик не повторился, как будто захлебнулся в метели.

– Это что было? – испуганно прошептала Вика, высунувшись из спальника и сонно щурясь от света фонарика.

– Сейчас…

Как был, в одном свитере, Георгий Петрович поспешно сунул ноги в замерзшие ботинки и выбежал на улицу. Снегопад разыгрался не на шутку, даже сильнее, чем пару дней назад, и от резких, колючих порывов ветра было больно даже вздохнуть полной грудью, словно мороз резал острыми ледяными лезвиями. Ветер горстями швырял в лицо крупные, мокрые хлопья снега, и даже фонарик был бессилен в живом, непроглядном мраке.

Луч бестолково метался по склонам, но не выхватывал ничего, кроме бесчисленного множества следов и снежной пелены. Сзади захрустел снег – Бойков быстро обернулся, и Полина с Женей, тоже не одетые и в развязанных ботинках, синхронно прикрыли лицо рукой от яркого света.

– Вы слышали?! – тревожно спросила Полина, пытаясь перекричать шум бури. Вместо ответа Георгий Петрович развернулся по ветру и закричал:

– Ри-та-а!

– Ри-и-та-а! – присоединилась Полина. Ветер зло трепал ее длинные волосы, и она, то и дело смахивая их, нервно кусала нижнюю губу. – Боже мой… Ри-та-а!

– Ритка-а-а!

Бойков вскинул руку, жестом заставив всех замолчать, и снова прислушался. Но ответом был только свист ветра, шорох снега по мокрым палаткам и отдаленный грохот камнепада в ущелье.

Глава 21.

Хлопья снега кружились в вихре и слепили глаза. Горное эхо, словно насмехаясь, уносило голоса вниз, в ущелье, и там они разлетались среди безмолвных и равнодушных каменных стен. Георгий Петрович с Полиной и Женей обошли все плато, еще с десяток раз позвали Ритку, но девочка будто исчезла: ни крика, ни стона, ни малейшего сигнала или ответа. К тому времени остальные ребята, сообразив, что что-то случилось, тоже выбежали в снегопад и принялись кричать и звать, но все безрезультатно.

Полина рухнула на рюкзак в снег – ноги подкосились, и она, бледная и в слезах, молча закрыла лицо руками. Георгий Петрович перелистал свои записи в блокноте, куда фиксировал техническое описание стоянок и маршрута, вспомнил, что последним с девочкой оставался Максим.

– Макс, это важно. Что вы делали с Ритой, чем занимались?

– Да ничего особенного, – хмуро пожал плечами Максим. – Разговаривали, в слова играли. Потом в снежки. Потом метель началась, ну, мы и ушли…

– А что-нибудь подозрительное видели? Людей, следы?

– Людей – нет, разве что машину, – парень задумчиво поскреб нос. – Но она была внизу…

Георгий Петрович инстинктивно схватил его за рукав:

– Машину? Какую? Внедорожник?

– Да я не помню, – нахмурился Максим. – Сверху не особо видно. Большая такая, может, и внедорожник. Мы не всматривались.

– Всем быстро собраться. Спускаемся, – коротко сказал руководитель. Женя, однако же, преградил ему путь:

– Стойте, дядя Юра. Сделайте глубокий вдох.

– Женя…

– Дядя Юра, я настаиваю. Вдохните и выдохните. Медленно. И посчитайте про себя до пяти.

Бойков устало выдохнул и потер вмиг занывшие виски, только чтобы он не мешал думать. Снег тут же налип мокрым слоем на ресницы, пришлось с трудом открывать глаза и оттирать его. Однако же техника помогла: бешено бьющееся сердце, которое уже начало неприятно покалывать, замедлилось, перестало глухо и больно биться о ребра. Холодный ветер остудил разгоряченную голову. Мир наполнился звуками, цветами и запахами, стал яснее.

Мысли складывались в одну очень простую и понятную цепочку, но сознание отказывалось в это верить: случившееся больше походило на старый и очень странный криминальный фильм, но никак не на реальность. Или же эта реальность тянулась уже несколько дней незримой игрой в догонялки, в кошки-мышки, исход которой был предугадан другой стороной.

Уже не впервые Бойков каким-то шестым чувством ощущал чужое присутствие, словно за спиной, совсем рядом. Мимо проезжали машины, изредка проходили люди, и в каждом из них он невольно видел врага, хотя когда-то полюбил Северную Осетию в том числе и благодаря душевным, отзывчивым местным, которые всегда готовы и чаем напоить, и пирогами угостить, и в гости зазвать. Разумеется, нельзя мерить всех людей под одного – это он недавно говорил и Полине, только сказать легко, а сделать труднее. Как теперь верить, кому…

Одно Бойков осознал точно: там, на Архонских перевалах, их не отпустили. Дали отсрочку, позволив почувствовать себя свободными, усыпили бдительность, а вот теперь ударили в спину. Наверное, потерянный нож, который присвоил себе преступник – а Бойков не сомневался, что теперь они все были замешаны в каком-то криминале, – стал лишь начальной точкой, катализатором, после которого все полетело кувырком. Возможно, будь на его месте кто-то другой – их бы обошли стороной эти события, ведь, скорее всего, дело в том, что они – свидетели, а потерянный нож – прекрасная улика. Бойков догадывался, что и тот водитель в кепке, спросивший дорогу, на самом деле был не из Беслана, а с той компанией заодно, и хотел что-то проверить. Вот только… что?

Как же глупо чувствовать себя запертым в зеркальном лабиринте! Куда ни глянь – всюду виноват ты. Побоялся рисковать – захотел ночевку рядом с людьми. Раз уж на то пошло, стаю голодных волков отогнать было бы проще, чем преступников, которые что-то задумали. Нет в природе зверя страшнее, чем недобрый человек. И там, где все на своем месте, зло, исходящее от человеческих рук, ломает этот гармоничный порядок и устои, рушит. И, быть может, зло даже не в самом человеке, не в его дурных поступках – а в том, что он вредит другим, нарушает эту гармонию вечного мира.

Побоялся рисковать с ночевкой, не решился рискнуть и попытаться вернуть все-таки свой нож, избежал риска с внезапным изменением маршрута – зато теперь где-то совсем рядом затаился убийца, а ни в чем не повинная девочка пострадала из-за его, руководителя, нерешительности. Пообещал – и не справился, и как ни странно, дело даже не в туристском опыте, трудных погодных условиях и сложном рельефе – Бойков успел забыть, что люди бывают куда страшнее тех опасностей, с которыми поделать ничего нельзя. Ведь если привыкаешь верить, то веришь уже во все… Трудно представить,что кто-то может причинить кому-то боль ради денег, ради спасения собственной шкуры. Собака выхаживает волчат, оставшихся без матери. Один человек убивает другого… за что?

А что же теперь с Маргаритой? Бойков мог поклясться, что ее крик ему не почудился. Да и, если бы она сорвалась с края кулуара – наверняка бы откликнулась, или они бы сами увидели ее с фонарями. Но и в кулуаре, и на плато никого не было – только следы и бесконечный снег, сумасшедшая, беснующаяся метель. Он снова не смог защитить того, кто был рядом. Спасатель, черт бы побрал!.. Если бы он отказался от дежурства в ту ночь, может быть, ничего бы и не произошло.

А может, и нет. Может быть, он бы тоже погиб в той аварии, просто поменявшись местами с отцом, ведь человек не всегда властен над судьбой. Но зато властен над тем, что еще может изменить. Только бы Маргарита осталась жива…

Вдоль спины противно скользнул холодок, поскребся острыми когтями в груди. Он вдохнул и забыл выдохнуть – там, внутри, вдруг стало горячо и больно. Словно сквозь плотную пелену снегопада донеслись встревоженные голоса:

– Георгий Петрович!

– Что случилось, вам плохо?

– Нет… ничего. Все в порядке, – откликнулся он тихо и с трудом. Женя подхватил под руку, увлек куда-то в сторону – совсем рядом зашуршал заснеженный тент – и, кажется, усадил в палатку, сунул в руки кружку с остатками сладкого чая.

– Сердце, да? – шепотом спросил он. Георгий Петрович обреченно кивнул. – Ничего, дядя Юра, сейчас я вам лекарство найду. Переволновались. Успокойтесь. Сейчас будем разбираться. Вот так…

Пока Георгий Петрович пытался подумать обо всем одновременно и в итоге ничего не соображал, Женя быстро отыскал в аптечке корвалол, отсчитал нужное количество капель, забрал у Бойкова одну кружку, вручил другую. Тот выпил, словно автоматически, поморщился, опрокинул в себя чай. В сырую и морозную свежесть вплелся сладковато-острый запах лекарства.

– Спасибо, Жень. Я в порядке. Бывает, к сожалению…

– Вы не волнуйтесь, пожалуйста, – большие и тревожные глаза молодого доктора будто в душу заглянули. – Расскажите, только осторожно, что вы вообще знаете.

– А мы не можем это обсудить потом? Время дорого!

– Просто, кроме вас – никто ничего не понимает, – серьезно сказала Полина. Он и не заметил, как она подошла. – Расскажите все с самого начала. Только после этого мы поймем, где и как искать Риту.

Они снова собрались в большой палатке при свете фонариков, совсем как тогда, в Новый год. Но теперь тусклый и мерцающий желтый свет казался тревожным и пугающим, и никому было не до смеха: ребята сидели, притихшие, испуганные, даже Вика молчала, не задавая лишних вопросов. Полина уже не плакала, но тревогу выдавал дрожащий голос и нервные, резкие движения.

Раскрыв блокнот, Георгий Петрович принялся восстанавливать все события с того момента, как в их походе все пошло не по плану. Возможно, если бы они стартовали с правильной точки и шли в том же темпе, то смогли бы обогнать график на день и не пересечься со странными людьми на перевале. Но из-за непогоды и медленного темпа группы в первый день случилось то, что случилось. Убегая от диких зверей, они наткнулись на нечто более страшное и опасное в горах, вдали от цивилизации и привычных законов.

Бойков рассказал, как с первого взгляда компания автомобилистов ему не понравилась, показалась подозрительной. Рассказал, что потерял нож, когда ходил за елкой на нижний перевал, слышал звуки драки и женский крик, но не принял во внимание, решив, что это не их дело. Разумеется, он не стал бы вмешиваться, но уже тогда стоило понять, что ничего хорошего ждать от этих людей не стоит. Женя, в тот вечер увлеченный салютом, не слышал выстрела, но зато остальные слышали странный звук в отдалении, похожий на резкий, громкий хлопок – в том, что это был выстрел, теперь никто не сомневался. А утром, когда он собрался поискать нож, Ритка побоялась оставаться одна и пошла за ним – вот тогда они и встретились с человеком, который, возможно, за всем этим стоял. Молодой чернобородый парень с лукавыми темными глазами и заметным южным акцентом. Неплохо говорил по-русски, но был явно из местных. Отказался отдавать свою находку, будто посмеялся над Бойковым, а тот тогда махнул рукой, не рискнув ввязываться в споры. Парень тогда долго смотрел им вслед, словно бы задумчиво, и мог запомнить на лицо и его, и Риту. Но почему пропала именно она?

– Скорее всего, ей просто не повезло выйти и оказаться не в то время и не в том месте, – хмуро заметил Женя, дослушав подробный рассказ Георгия Петровича до конца. – Если бы вышел, например, Максим или Вика – они тоже могли бы вот так пропасть.

– Боже, вы об этом так спокойно говорите! – воскликнула Полина, и голос ее сломался, предательски зазвенел. – У нас ребенок пропал, может, ее…

– Тихо! – Женя протянул руку, останавливая ее, и пристально посмотрел ей в глаза. – Поля, если мы будем паниковать и плакать, то ничего не добьемся. Надо подумать логически. И в общем-то, мне уже все понятно.

– Но мы же ничего не можем сделать! Сидим тут и ждем… Надо вызвать спасателей! Есть же здесь где-то МЧС?

– Связи нет, – тихо ответил Бойков. – Я уже пробовал. Буран, непогода. Прямо сейчас никто не придет.

– Да с чего вы взяли? – вскинулась Полина. Женя приобнял ее за плечи, успокаивая. – Они обязаны…

Георгий Петрович молча покачал головой. Он не понаслышке знал, что такое не принятые вызовы.

– Единственное, что нам могло бы помочь – это вертолет и наряд полиции. Погода нелетная, вертушку не отправят. И если спасатели могут дойти пешком, то полиция сюда не доберется.

– Может, к утру поутихнет? – с надеждой спросил Максим.

– Вряд ли, – вздохнул руководитель. – Похоже на циклон. Каждый день так или иначе непогода нас доставала. А значит, над всей Осетией сейчас то же самое.

– Вы же работали спасателем! Что делают в таких случаях?

Георгий Петрович провел ладонью по лбу, как делал обыкновенно, если приходилось обдумать что-то неприятное. Но сейчас от этого было уже никуда не деться: неизвестно, случилось ли самое худшее, или оно только впереди. Пять лет назад, в Хибинах, на плато Расвумчорр случилась беда: в страшном буране встряли трактора, один ушел в снег по самое большое колесо, другой пытался его вытащить и опрокинулся на бок, водителя зажало дверью. Первый водитель долго пытался поймать связь, в конце концов вышел из машины, добрался до верхушки плато, но вертолет на помощь выслать не смогли, его просто сносило. Спустя пару часов удалось выслать отряд с машиной, но ехать все-таки намного дольше, чем лететь. Даже если торопиться, забыв про беснующийся спидометр и крупные хлопья снега, бьющиеся прямо в кабину, видя только пробивающие буран два мощных луча фар.

В тот раз, без вертолета и в такую метель, они не доехали… Раскапывали уже снежный завал. Оба трактора подмяла под себя лавина. Искореженные корпуса, вывернутые колеса, разбросанные по всему склону запчасти. Когда нашли водителя перевернувшегося трактора, одного парня, из новичков, стошнило. Бойков и остальные опытные были покрепче, но и им зрелище изломанного, окровавленного и белого от обморожений человеческого тела далось нелегко. Второй водитель, тот, что сумел выбраться и позвонить на базу, не нашел дорогу обратно и замерз на заснеженной осыпи. Никого забыть нельзя, каждая потеря отзывается болью в сердце, но в тот раз каждый из них невольно чувствовал себя виноватым. Не смогли, не успели… Но можно ли было по-другому? Мало кто бы не мечтал никогда больше не видеть в кошмарах истощенных, переломанных, побелевших и посиневших от намерзшего инея. Но там, где стоит вопрос жизни и смерти, каждая секунда дорога, каждое промедление может стоить вечности.

– В таких случаях, если, конечно, удастся дозвониться, уведомляют МЧС, полицию, следственный комитет и родственников, – негромко сказал Георгий Петрович. – Ждут небольшое погодное окно и высылают помощь. Но помощь заключается только в том, чтобы не было написано “пропал без вести”...

* * *

Ветер сорвал шапку, снег и острые льдинки больно царапали кожу на лице и руках, поэтому, когда вокруг неожиданно стало тихо, это уже показалось спасением. Страшная метель со шквалистым ветром остались где-то там, за стеной, и свист бури, и далекое эхо камнепада – все слышалось в отдалении, и пурга больше не хлестала в лицо, заставляя задыхаться от резких ледяных порывов.

Голова казалась тяжелой, шевелиться не хотелось, но сильный и резкий запах, похожий на лекарства, скребся в носу и горле едкой горечью. Ритка приподнялась на локте, и ее тут же вырвало. Слабость разлилась по всему телу свинцом, перед глазами все плыло, в горле пересохло, и она смогла только пройти пару шагов на более чистое место и сползла по стенке на пол. Зажмурилась, потерла переносицу и устало откинулась головой назад.

Все тело ломило и ныло, и от холода усталость и боль ощущались вдвое сильнее. Ритку трясло изнутри, будто пронизывающий ветер пробрался в грудь, к самому сердцу, стиснул все внутри ледяными лапами и не давал ни распрямиться, ни вздохнуть. Из-за едкого запаха кружилась голова и клонило в сон. Подтянув колени к груди и засунув руки под флиску, еще хранящую последние остатки тепла, девочка закрыла глаза. После ледяного прикосновения собственных ладоней под ребрами все сжалось и скрутилось, но так случайно вспомнился рассказ руководителя про безопасность: самое теплое место – под одеждой. Пальцы на руках Ритка уже не чувствовала.

Снизу, сквозь вой ветра и шум метели, доносились голоса, но слов нельзя было разобрать – да она и не старалась. Все равно говорили на чужом, непонятном языке. Она поняла одно: случайность стала роковой, одна-единственная встреча принесла такие последствия, которые росли, как снежный ком, и грозились вот-вот взорваться лавиной. А может быть, уже взорвались… Что может быть хуже, чем лежать здесь, на ледяном и грязном каменном полу, и не знать, что с тобой будет через пять минут?

Впрочем, хуже сейчас может быть только ребятам, которые остались в лагере. Как им должно быть страшно не знать, где она и что случилось. И Полина, которая за всех отвечает, и Георгий Петрович, который – Ритка догадывалась – за каждого переживает, как за родных. Наверняка они ее хватились, если она не вернулась спустя пять или десять минут, ведь любому понятно, что бесполезно искать телефон в снегу в такую метель. Когда Ритка немного отошла от лагеря, все произошло так быстро, что она и понять ничего не успела. Кто-то схватил за руки, дернул назад. Поскользнувшись на снегу и камнях, она потеряла равновесие, завалилась на спину, но ее подхватили и какой-то грязной тряпкой зажали рот и нос. Она успела крикнуть, но даже не надеялась, что ребята услышали: слишком шумно от ветра и грохота далеких камнепадов, слишком далеко от палаток…

Дрожа от холода, девочка подышала на руки и снова спрятала их под флиску. На смену бессильной злобе на собственную глупость и на случившееся пришло странное равнодушие, оцепенение. “Главное – не уснуть. Усну – замерзну, – подумала Ритка и провалилась в сон.

Глава 22.

Пока ребята в тревожном, испуганном молчании собирали вещи, Георгий Петрович, уже успевший собраться первым по старой привычке, тихонько вынул из нагрудного кармана штормовки две маленькие фотографии. Он и раньше носил их с собой, но теперь они стали той самой памятью, которая всегда могла оставаться рядом. С одной из них, простой и сдержанной, смотрела, слегка улыбаясь, молодая темноглазая женщина с изящной короткой стрижкой до подбородка. Большие и тонкие сережки-колечки придавали ее мягкому, домашнему и уютному образу юности и очарования, несмотря на то, что на фотографии ей было уже под сорок. На второй, почти случайно сделанной в поездке, смеялась девчонка лет шестнадцати, растянув в разные стороны длинные черные косички. От смеха она прищурилась, да так и застыла, словно вот-вот шевельнется, сорвется с места и убежит, все так же хохоча. Взметнет ботинками ворох золотистых осенних листьев, промчится под сомкнутыми руками отца и матери, сама с собой играя в “ручеек”, а потом с разбегу взлетит на какое-нибудь поваленное дерево и нетерпеливо обернется, дожидаясь, пока они подойдут, неспешно, неторопливо.

Такие дни, когда они могли просто уехать за город, на природу, посмотреть на Москву-реку, не заключенную в каменные мосты, на закат в полнеба на Учинском водохранилище, пошуршать осенними листьями и поиграть в снежки в парке, даже просто испечь пирог и посмотреть фильм дома, были большой редкостью. Георгий Петрович трудился на двух работах, одна из них – вахтами в Хибинах, другая – вахтами “в поле”, куда пошлют. Они окончательно перебрались в Москву из Мурманска, когда Катя пошла в пятый класс: все равно пришлось бы менять школу, а так как Бойков сам заканчивал горный институт в Москве, то вполне резонно полагал, что дочке тоже стоит учиться в столице. Тем более она хотела поступать в медицинский: полушутя и полувсерьез говорила, что папа людей спасает, а она будет лечить.

Пока они были молоды и Катюша еще не появилась на свет, Оля несколько раз ездила в экспедиции с мужем. Школьная учительница музыки, в полевой минералогической разведке она понимала немного, но зато не боялась походных условий. Пока геологи работали, она в лагере готовила, стирала и штопала вещи, чистила инструменты и рамы для проб, а вечерами, у костра, под гитару пела так, что к их палаткам стекалась вся рабочая группа.

А потом родилась дочка, и Оля закономерно оставалась дома. Катюша подросла, и они ждали его вместе. Своего кабинета у Бойкова не было: если случалось брать работу домой, то работал он в гостиной, и к его возвращению жена старалась навести порядок в картах, тетрадях и распечатках отчетов, дочка изо всех сил подтягивала свои тройки по математике и физике – знала, что когда папа приедет домой, то в школу непременно станет ходить он, если вызовут. И боялась не того, что он будет ругаться: Бойков никогда и ни на кого не повышал голоса, – а того, что после собрания он отправит маму готовить ужин, а сам прикроет дверь в гостиную, сядет рядом на диван и тихо, укоризненно спросит: “Котенок, ну как же так? Папа физику знает, а у дочки тройка?” – и за этим последуют бесконечные задачки, законы, объяснения и стопки исписанных тоскливыми формулами листов вместо того времени, что они могли бы провести дружно и весело, за чаем, за фильмом, в поездке. Время всегда было очень дорого…

Странно было думать об этом и осознавать, что он больше никогда их не увидит. А ведь даже проститься не дали, не разрешили. Сказали – мол, не стоит вам, сердце не выдержит. Чуть ли не силой заставили вернуться домой, и в квартире, опустевшей и притихшей от неожиданно вошедшей туда беды, он метался и не находил себе места, трясущимися руками случайно разбил тарелку, от темноты в глазах споткнулся о стул и сломал его. Не выдержав, напился – впервые в жизни. Звонил им, думая, что это все еще кошмарный сон, не дозвонился, кажется, швырнул телефон об стену и плакал – тоже впервые. С утра увидел беспорядок, все вспомнил и напился снова.

Очнулся в больнице. Не помнил ни число, ни время – ничего, кроме звонка поздней ночью и того, как, сорвавшись с дежурства, мчался по этому вызову на другой конец России, из далекого северного Кировска в безумную, шальную Москву. Вечером зашла соседка – девочка-третьекурсница из квартиры напротив, Майя. Когда он не был на вахте и работал в офисе, то каждое утро встречал ее: она гуляла с собакой, огромным догом, а он провожал в школу Катюшу и шел на работу. Катюша с ней дружила… Майя заподозрила неладное, когда увидела, с какими безумными глазами сосед вошел в квартиру и больше не выходил. Вызвала полицию и скорую, когда он не открыл через несколько дней, и потом пришла навестить его.

“ – Вы меня извините, что я так вмешалась. Просто испугалась за вас, – сказала она, тихонько придвинув к постели стул и смущенно стараясь на него не глядеть. Маленькая, худенькая девочка с большими добрыми глазами молча взвалила на себя его проблемы. А он смотрел на нее совершенно пустым, равнодушным взглядом и думал: а какой бы Катюша была в двадцать лет? – С квартирой все в порядке. Я прибралась немножко, но в целом ничего не трогала. Дверь починили, замок пришлось поменять. Ключи вот, – Майя протянула ему брелок, но он в странном оцепенении не взял, и она положила ключи на тумбочку. В тишине палаты глухой звон показался болезненно громким.

“Мне очень жаль”, – прошептала Майя, помолчав, и несмело коснулась его холодной руки, свободной от капельницы. “Откуда ты знаешь?” – “В новостях писали, – ответила она еще тише и поднялась уходить. Постояла, помолчав, покрутила в руках лямку рюкзака. – Если что-нибудь понадобится, вы не стесняйтесь, мой номер у вас есть,” – и пошла к дверям, все так же тихо, едва ли не на цыпочках. Он приподнялся, кашлянул, словно отвык говорить. “Майя! – она обернулась у выхода. – Спасибо”, – негромко добавил он. “Не за что, дядя Юра, – соседка грустно улыбнулась. – Главное, выздоравливайте”.

После этого Майя заходила еще раз: у Бойкова сел телефон, она привезла зарядку, немного сладких осенних яблок и две фотографии, которые сначала не стала брать. С тех пор эти карточки Георгий Петрович носил с собой. Спустя время уже получалось смотреть на них без колючего кома в горле и только вспоминать, а не рвать себе душу. Время не лечит, а только отводит боль, глушит ее. И порой, чтобы эта боль ушла, необходимо перетерпеть ее, пережить всю ее силу. Ничто не длится вечно, и хотя некоторые воспоминания остаются на всю жизнь, время уносит все.

Георгий Петрович давно заметил, что Ритка из двадцать девятой гимназии к нему как-то по-особенному привязалась. Всегда первая прибегала на занятия в турклубе, садилась вперед, когда он рассказывал что-то вроде лекции, старалась на всех практических занятиях и невольно искала его одобрения. Не боялась долгих разговоров и, на удивление, могла их поддержать. Интересовалась и его работой, и тем, что он думает насчет того или иного, в походе постоянно ходила следом. Веселая, простая и непосредственная, такая легкая и такая… живая, в отличие от тех многих, кто стесняется самих себя. И если он проиграл тогда, то непременно должен исправить эту страшную ошибку теперь. И нельзя терять ни минуты, даже понимая, что спасатели не придут и помощи ждать неоткуда – нужно действовать, даже если это рискованно.

Нельзя убегать от своего страха. Тем самым можно только сделать его сильнее. Стоит один раз взглянуть ему в лицо, чтобы увидеть его настоящую слабость. Сражаться с невидимым врагом тем хуже, что ты не знаешь, на что он способен – но это лишь повод стараться изо всех сил.

Кое-как, наскоро собрали лагерь. Хрустящие от наледи палатки, ледяные непослушные алюминиевые дуги, отяжелевшие от сырости рюкзаки и ботинки – спуск дался бы тяжело. Полина задумчиво посмотрела на гитару, которую на земле быстро заносило снегом.

– Что же вы? – поторопил Георгий Петрович.

– Я оставлю ее здесь, – тихо ответила молодая учительница и отвернулась. Гитару было жаль, но все понимали, что теперь никому не будет до нее дела и на рюкзаке она станет только мешать. В горах ничего оставлять не стоило, но тащить гитару за собой здесь и сейчас было немыслимо. Оставалось надеяться, что какая-нибудь другая группа заберет ее или хотя бы унесет с горы.

– Пойдемте вниз, – кивнул руководитель. Полина прикусила губу, и Женя, ободряюще коснувшись ее локтя, поспешно убрал руку. Сочувствие тоже казалось неуместным. Все, кроме мыслей о пропавшей девочке, было лишним и ненужным.

Спускаться в буране действительно оказалось непросто. Склон постоянно менялся: то пологий, то крутой, то пятнадцать градусов, то сразу почти тридцать. Максим со своим больным коленом шел медленно, стиснув зубы, но ни словом, ни взглядом не пожаловался. Ведь если он скажет, что ему тяжело или больно, то это вновь остановит группу. Женя и Георгий Петрович опять займутся его травмой, а отвлекать от спуска сейчас никого нельзя. Каждая минута на счету, и о том, что Ритка может не выжить, Максим даже боялся подумать. Ведь так бывает только в фильмах, только в книгах! Разве умирают люди вот так, совсем рядом, знакомые и такие родные?

Глаза на мгновение застелила мутная пелена. Сморгнув ее и зло стерев снег с замерзающих ресниц, Максим поспешил дальше, но каждый шаг вниз отдавался такой резкой болью в колене, что он шел и тихо стонал сквозь зубы. Не сгибать колено – нельзя, иначе просто не получится спускаться. А если сгибать – то страшная боль словно острым лезвием пробивает ногу насквозь. Слезы выступали снова и снова, и он уже не вытирал непрошеные мокрые дорожки. Ритке сейчас намного хуже. А колено свое он и в городе вылечит.

Идти пришлось долго, пробиваясь сквозь буран и прокладывая дорогу почти наугад. Снег уже не просто сыпался и кружился, а хлестал в лицо с резкими порывами ветра, и было холодно, больно и страшно. На шарфах от дыхания засеребрился иней, ресницы и губы смерзались, и с трудом удавалось их разлепить, чтобы увидеть на пару метров вперед или окликнуть идущих сзади. Тропежка во второй день похода, на перевале Фуга, не могла сравниться с тем, что было сейчас, когда ноги, съезжая по скользкому склону, утопали в снегу и сами собой подламывались на каждом шагу. Георгий Петрович и Женя спускались первыми, по очереди давая друг другу отдохнуть от пробивания ступеней, иногда пропускали вперед Полину, когда та очень уж просила. Ребята шли следом и старались не отставать: в такой нулевой видимости, темноте и холоде, теряться просто нельзя – не найдешься совсем. Все обиды и ссоры были забыты, Олег поддерживал Вику под руку на самых трудных участках, а Вика, в свою очередь, кричала и просила немного подождать, если отставал Максим. Он стеснялся своей вынужденной слабости и старался поспешить, но каждый шаг отзывался болью, и приходилось ковылять кое-как, полагаясь на внимательность товарищей.

В том, что они все стали если не близкими друзьями, то как минимум, добрыми товарищами, Максим не сомневался. Испытания всегда сближают людей, даже самых разных и не сходящихся в словах и взглядах, заставляют сердцем почувствовать сердце другого. Нет идеальных людей, с которыми всегда легко и спокойно, а настоящая дружба измеряется доверием, пониманием и терпением – терпением к чужой слабости, пониманием чужой боли, доверием и оправданием этого доверия. И пускай Вика часто плачет и не может долго выдерживать физическую нагрузку, зато она готова поддержать на словах, а это уже дорогого стоит, когда совсем не остается сил. И пускай Олег мрачный, замкнутый и со стороны выглядит гордецом – зато у него бесконечное терпение, которое забудет все скандалы и ссоры. И пускай сам Максим никому не доверяет и любит поворчать и поспорить – в конце концов он всегда подчинится, послушается, выполнит просьбу, чего бы это ни стоило. Да и споры – дурацкая подростковая привычка, когда свое мнение кажется слишком ценным.

Это уже потом, когда все останется позади, они вспомнят с улыбкой свои слезы и страхи… А пока главное – не отставать и не жаловаться. Идти, пока держат ноги, ползти, когда они совсем онемеют от усталости.

Задумавшись, Максим споткнулся и растянулся на скользком склоне – Полина и Женя вдвоем его подхватили. Острая боль от колена отдалась куда-то в живот, и он согнулся и невольно застонал. Георгий Петрович тут же вернулся на десяток шагов, помог Жене усадить парнишку на рюкзак, окинул хмурым взглядом весь маленький отряд.

– Давайте присядем ненадолго. Отдохнем. Еще немного, и дойдем в поселок.

– Что будем делать? – тихо спросила Полина. Женя тем временем в экстренной аптечке нашел мазь против ушибов и растяжений и таблетку сильного обезболивающего и передал Максиму вместе с водой.

Георгий Петрович достал блокнот, прикрыл его полой штормовки от снега и ветра, карандашом неуклюже набросал несколько неровных квадратов, среди них начертил широкую линию и линии поуже.

– Представьте, что как-то так располагаются дома. Я пару раз проходил этот поселок раньше, точно не помню, но вот… приблизительно. Хорошо просматриваются сверху, со склона, и сбоку, с хребтика, который ведет на автодорогу. Внизу, через пару километров, река Тхостдон и поселок Даргавс – почти цивилизация. А поселок Холст заброшен много лет назад. Дома все открытые, окна кое-где выбитые, людей вообще нет. Если сможем пройти вдоль поселка – может быть, увидим машину или хотя бы следы.

– Вы не думаете, что они могут быть еще там? – Олег заглянул Бойкову через плечо.

– Вполне может быть. Но если они там задержались, то явно не из-за непогоды. Местных метелью не напугаешь. Если они там, то они нас ждут…

Как же быть?! Разделять группу нельзя. Женя, хоть и отличный доктор, в горах неопытный, если что-то случится, вряд ли сможет помочь. Оставлять с детьми одну Полину – немыслимо, она хоть и сильная физически и морально, все-таки девушка, одна может и не справиться. Оставить их вдвоем?.. Одному уходить в неизвестность тоже не улыбалось. Таков печальный закон гор: одиночки погибают первыми, потому что некому подхватить за руку и никто не прикроет спину в случае чего. Выходит, только всем вместе. Если что-то произойдет с ним и он выйдет из строя – Полина и Женя все-таки не совсем до конца понимают ситуацию и не смогут полностью его заменить. Поэтому и в одиночку туда соваться не стоит.

Ребята собрались тесным кружком вокруг руководителя, подсвечивая блокнот всеми фонарями, сосредоточенно следили за его карандашом, бегающим по клетчатой бумаге. План поселка вскоре дополнился точками – теоретически возможными укрытиями, местами хорошего обзора сверху и снизу, стрелками – куда можно пойти искать Ритку, где дожидаться друг друга, чтобы не попадаться особенно никому на глаза. Отдельные дома Георгий Петрович обвел несколько раз: это были многоэтажки с коридорами и подвалами. Многоэтажки, разумеется, небольшие – этажа в три-четыре, но для горных аулов и местных хулиганов все равно строения необычные.

– Кроме того пистолета, у них есть оружие? – спросил Олег. Бойков хмуро пожал плечами.

– Не знаю. Не исключено.

– А что, если кто-то из нас… ну… – Олег быстро заморгал, сгоняя хлопья снега с ресниц, и, не договорив, прикусил губу и встревоженно взглянув на руководителя.

– Даже не думай! – тихо, но твердо ответил Бойков. – Мы вместе. Беда случилась, но мы сделаем все, чтобы выйти из этой ситуации.

Паренек только рассеянно кивнул и от пронизывающего холода уткнулся лицом в колени. Время утекало сквозь пальцы, а с ним – и надежда на то, что с ними и с Маргаритой будет все в порядке…

Глава 23.

Поселок не внушал ни малейшего доверия. Занесенные снегом дома и разбитые, выжженные машины из восьмидесятых, казалось, вросли в землю и были тут всегда. Метель завывала в обнаженных трубах и свистела по разбитым стеклам, звеня осколками и стуча в хлипкие, перекошенные двери. От снега и ветра идти становилось все труднее, и если там, наверху, от этого бурана прикрывали склоны, то на более-менее ровном месте оказалось только хуже оттого, что буря сбивала с ног.

Дойдя до первых домов, маленьких, приземистых и покосившихся, Георгий Петрович вытянул руку в сторону, жестом велел всем остановиться, а сам приглушил фонарь ладонью и, пригибаясь под корявыми, разбитыми окнами, осмотрел домишки вдоль стен. Заросшие ковылем и уныло торчащей из-под снега полынью дворы были давно пусты и мертвы: никакого намека на присутствие людей здесь не оказалось.

Весь поселок был таким, и страшная, могильная тишина была громче налетевшего шторма. Ветер свистел и тонул, проглоченный ненасытным горным эхом, а хлопья снега бесшумно устилали горы, скрывая все следы и взбивая над землей белую пуховую перину.

Кто-то сзади тронул за плечо; Бойков обернулся и невольно выдохнул – рядом стоял Максим, тоже с приглушенным фонариком.

– Георгий Петрович, на дороге следы, – прошептал он. – Такие, как будто от больших колес, и похоже, недавние. Снегом еще не совсем занесло.

Стараясь не выходить на середину улицы и идти поближе к явно опустевшим домам, чтобы их не было видно в другие окна, ребята миновали широкую дорогу, свернули в тихий, узкий и весь заросший сухими колючками переулок. Здесь и правда были следы от шин и снег падал на истоптанную дорогу, как будто проехали совсем недавно, однако машина стояла в конце переулка, в тупике, пустая, почти упираясь капотом в старый, изломанный дощатый штакетник.

– Машину явно нарочно оставили, чтобы увести подозрения, – снова послышался шепот над самым ухом.

– Не подкрадывайтесь со спины, – сердито нахмурился Бойков.

– А… ну да, – Женя смущенно взъерошил светлые кудри, мокрые от снега. – Извините, дядя Юра. Я просто предположил, что машину бросили здесь и ушли дальше. Логично же, если оставят ее прямо перед домом, то выдадут сами себя.

– Да я уже понял, – вздохнул руководитель. – Нас тут не первый день водят за нос. Надо пойти по следам, посмотреть, куда приведет…

Поселок был совсем крошечным: три улицы сверху вниз, беспорядочно перепутанные на склоне переулки, узкие и кривые, как будто начерченные дрожащим карандашом. В тупике, где неизвестные бросили свой внедорожник, глухие стены домов скрывали маленькую группу от посторонних глаз, и Георгий Петрович, снова достав блокнот, опустился на рюкзак, направил луч фонарика на помятую, пожелтевшую от влажности страницу и задумчиво поскреб карандашом щетину. Немного штрихов и зачеркнутых квадратов исправили план поселка на более достоверный. Если Ритка здесь, то они совсем рядом, и хотя пока непонятно, как ее найти и чем помочь, эта задачка намного легче, чем тот вариант, что ее увели дальше. Раз бросили машину – далеко не уйдут. Впрочем… им ничто не мешало сменить транспорт. Хитрости невидимому врагу было явно не занимать.

– Что, если мы ее найдем?

– Как минимум, она не будет одна. Если мы сможем держаться вместе, то это возможность защищать друг друга.

– А если не сможем? – тихо спросила Полина, взяв руководителя за плечо и заглянув в глаза.

– Иначе нельзя, – нахмурился Бойков и аккуратно отстранился.

Отдохнув немного, ребята стали спускаться ниже, на соседнюю улицу. Та казалась более живой: во всяком случае, дома-коробки были построены не раньше восьмидесятых, в них тянулись провода – очевидно, электричество. Однако и здесь зрелище оставляло весьма удручающее впечатление: испачканные краской и копотью давних пожаров стены, окна кое-где выбиты, так же, как и на верхней улице, в отдельных домах – заколочены доска к доске или крест-накрест, как во время войны. Многие горные деревеньки и аулы застыли в прошлом, словно еще в том веке для них остановилась жизнь, но здесь казалось, что люди покинули это место, как Чернобыль, бросив дома, хозяйство. Окна вылетели от непогоды, пожары могли произойти и по природным причинам: жара, случайный луч и брошенное стекло от бутылки… но ведь кто-то возвращался сюда, кому-то ведь понадобилось заколачивать эти доски.

Следы от крупных шипованных шин, припорошенные снегом, тянулись и здесь. Подняв воротники до самого носа, мальчишки осматривались, объяснялись какими-то неясными условными жестами, но Георгий Петрович и без разъяснений замечал, что следы ведут сперва вперед, а потом назад, будто машина развернулась и уехала обратно. В тот самый тупик, где и стояла теперь. Скорее всего, предположение было правдивым, и уйти далеко от поселка преступники не успели, а спрятаться здесь, в мертвом, всеми покинутом месте, среди страшных, заброшенных домов, сочли удачным решением. Если бы только ловила связь… Заброшенный поселок на склоне – очень четкий и понятный ориентир, можно было бы вызвать спасателей, полицию, подкрепление. Но на телефоне, где обычно мигали палочки связи, оставалось по-прежнему глухо.

Неожиданно Женя резко остановился прямо посреди дороги, схватил его за плечо:

– Смотрите!

Бойков поднял глаза, проследив, куда он указывал, и заметил, будто в непроглядной метели что-то светится. В следующее мгновение свет погас, но потом зажегся снова. Мигнул еще раз – и погас совсем.

Заметив, как руководитель и доктор остановились и всматриваются куда-то в темноту, ребята окружили их, тоже посмотрели вперед и вверх. Хлопья снега застилали глаза, а ветер заставлял отворачиваться и щуриться, но после краткого перерыва – не дольше минуты – вспышки повторились, мигнули торопливо, потом подольше, и снова исчезли.

– Что это? – робко спросила Вика.

– Сигнал о помощи, – хмуро заметил Максим. – Нам на ОБЖ рассказывали… Если нет возможности подать сигнал азбукой Морзе, то его подают звуком или светом.

Вспышки вскоре повторились, на этот раз слабее и медленнее, потом еще раз, и еще, и пропали совсем. Напрасно Георгий Петрович вглядывался в темноту заснеженного переулка – ничего, только ветер воет и стонет далеким эхом.

– Вещи здесь, – коротко бросил он и, скинув рюкзак, первым пошел вперед.

Заколоченный снизу доверху дом и вправду был живым: изнутри глухо, едва слышно доносились голоса и шаги. Скорее всего, гостей здесь не ждали, и на первый этаж ребятам удалось войти незамеченными. Отсюда, с лестницы, была видна большая неосвещенная комната с грубо сколоченным столом и лавками, и там сидели трое: один высокий, другой – широкоплечий, у третьего просматривался только как темный неясный силуэт. Обернувшись к ребятам, Бойков убедился, что Женя и Полина рядом, и осторожно поставил ногу на первую ступеньку.

Их выдал жуткий пронзительный скрип.

На миг Георгий Петрович зажмурился и перестал дышать, но было уже поздно. В большой комнате все трое ожили, один захлопнул входную дверь, другой выстрелил в темноту, третий включил фонарь, озарив все пространство яркой вспышкой. От грохота, казалось, старый дом мог рухнуть, от перил во все стороны полетели щепки, в просторном помещении запахло, как в тамбуре старого поезда. Улучив момент, пока фонарь на него не светил, Бойков кинулся к Жене: тот прятался между лестницей и стеной, закрывая собой ребят.

– Уходи! Уводи их!

От грохота содрогнулась лестница. Женя не успел ничего сказать, только обернулся – и рухнул, как будто землю выбили из-под ног, сполз по ступенькам вниз. Олег сжался в углу, обняв Вику и прикрыв ей голову, где-то страшно закричала Полина. Георгий Петрович побежал вверх по лестнице, но его опередили: мимо вихрем пронесся чернобородый парень, бросив фонарь. Отшвырнув с дороги лежащего ничком Женю, он подлетел к самой дальней комнате, звякнул ключами и исчез в темноте. Не сговариваясь, Бойков и все остальные бросились следом, но на пороге замерли, словно наткнувшись на незримую стену.

– Тихо, – прошептал Георгий Петрович, схватив Полину за рукав, а она только смотрела вперед широко распахнутыми глазами и от испуга не могла вымолвить ни слова.

* * *

Ритка ненадолго засыпала и просыпалась несколько раз подряд, однако ночь и не думала уходить: по-прежнему было темно, за стеной страшно выл и стонал ветер, снизу доносились редкие, приглушенные голоса и звук тяжелых шагов в пустом доме. От холода не хотелось шевелиться, казалось, что так растают последние капельки тепла, которые еще живы под штормовкой и флиской. Застегнув повыше молнию, Ритка наткнулась на что-то с гладким острым краем и в полутьме нащупала брелок-ледоруб – новогодний подарок руководителя. Неужели Новый год для нее больше никогда не наступит… На глаза сразу же навернулись слезы, но она сжала губы и сумела сдержаться. Сейчас нельзя плакать. Плакать она разрешит себе потом. И желательно – от радости.

Стало тревожно и страшно: что же будет с родителями, когда они обо всем узнают… Мама и так поседела из-за хлопот с младшими, да и папа за нее будет переживать. Но, может, еще обойдется и никто ничего не узнает? Хотя верилось в это, конечно, слабо. Ритка захлюпала носом и принялась зло стирать с лица мокрые дорожки слез, которые все бежали и бежали против ее воли. Перед глазами вставали младшие сестры, то подружки-неразлучницы, то злейшие враги, и братик, которые совсем недавно начал ходить и называл ее нелепо и забавно “Йита”. Старший брат, Володя, уже учился в университете и домой ездил редко, но Ритка по нему тоже страшно скучала. И одна мысль о том, что она может никогда больше их не увидеть, пронзительной болью отзывалась в груди, и губы сами собой дрожали, и становилось жарко глазам.

Лежать на холодном каменном полу вскоре стало совсем неприятно: затекли колени и спина, от скрюченного положения болели плечи. Поднявшись, девушка неуклюже помахала руками, ногами, попрыгала на месте, тщетно пытаясь согреться. После сна и недолгого отдыха – сомнительного, но все-таки позволившего немного собраться с силами – она чувствовала себя получше.

Накануне совсем не было сил ни сопротивляться, ни даже осознать, где она оказалась. Сильные руки держали ее крепко и волокли куда-то сквозь метель и непроглядную горную ночь – запомнить дорогу не стоило и стараться, и вырываться было рискованно тем, что ее могли просто-напросто скинуть с обрыва. Так странно и так непонятно умирать в неполных семнадцать лет, когда жизнь еще толком и не началась. Поэтому, и без того уставшая и замерзшая, Ритка тогда выбрала покориться.

Сколько времени прошло, она не знала: темнота окутывала все небольшое помещение, но не из-за ночи снаружи, как ей показалось сперва, а из-за того, что окно было закрыто и заколочено досками изнутри. Слабый серый свет пробивался сквозь щели и ложился на пол длинными тонкими лучами. Глаза привыкли к густому полумраку, и Ритке удалось осмотреться: комната была совсем маленькая и совершенно пустая, стены с наполовину ободранными выцветшими обоями, грязный бетонный пол. Едкий запах лекарств и старой больницы, от которого ей стало дурно, никуда не испарился, просто чувства притупились, свыклись с новой, хотя и неприятной обстановкой. Словно между нею и миром встала каменная стена – собственная оборона.

Внизу давно уже стихли разговоры, и тишина навалилась со всех сторон давящей тяжестью. От нее хотелось заткнуть уши, хотя она не издавала никаких звуков – просто давила, как под землей. Судя по падающему из щелей свету и проникающему воздуху, заперли ее все-таки не под землей – небольшое утешение. И поэтому, когда по ту сторону плотно прикрытой двери послышались громкие шаги, будто бы совсем рядом, Ритка вздрогнула, вскочила, чтобы не лежать перед своими врагами в такой нелепой позе, скрюченной от холода. Ветер и мороз неотапливаемого помещения сразу продрал до костей, сердце глухо заколотилось о ребра, старательно разгоняя кровь, и девочка расправила плечи. Она не знала, что будет дальше – знала только, что плакать и показывать свою слабость нельзя.

С другой стороны повернулся ключ, и в сумрачную пыльную комнату вошел человек в грязной куртке и камуфляжных штанах. Волосы и густая черная борода его были мокры от снега, темные глаза блестели из-под хмурых, густых бровей.

– Ты дочка главный? – он указал на нее без всяких предисловий. Ритка опешила, изумленно вскинула брови. Дочка главного? Георгия Петровича, что ли? Но ведь, насколько она правильно понимала, у него нет семьи. Однако мысли бешено заметались от страха: а может быть, если ее зачем-то взяли в заложники, то оставят в живых?

– Да, – соврала Ритка и порадовалась, что в полутьме не видно, как она покраснела. Где-то в глубине души возмущенно кольнула совесть, но страх за свою жизнь оказался сильнее. Чернобородый довольно улыбнулся. Из-за его плеча она увидела второго, пониже ростом, но на вид покрепче. Под его курткой что-то топорщилось. Он стоял, небрежно прислонившись плечом к дверному косяку, и пристально изучал девочку неприятным, колючим взглядом.

– Запомни, – длинный и смуглый палец снова ткнул воздух перед ее лицом. – Пока он молчать, ты жив. Когда он про нас говорить…

– Ты не жив, – подал голос второй, тот, что был пониже. Они переглянулись, и Ритка явно увидела, что оба донельзя довольны своей игрой.

– Зачем я вам? – тихо спросила она.

– О-о, ты нам очень нужен, – протянул первый, высокий. – Чтобы твой папа не пойти к пограничник. Не сказать, что знай нас. Пусть ищет тебя… Зураб, дай воды, – протянул руку он и, как только второй передал ему бутылку, швырнул ее девочке. – На. Пей. Ты нам нужен живой.

Дверь с противным скрипом захлопнулась, и в замке снова дважды повернулся ключ. Ритка посмотрела на помятую, грязную бутылку, что упала к ее не менее грязным ботинкам, и, несмотря на то, что в горле и на губах было сухо, – пить не рискнула. Они сказали, что она нужна живой, но не здоровой – а это вовсе не значит, что ей дали чистую воду.

Обыскивать ее не стали: наверно, не подумали, что у девчонки может быть что-то опасное. И так у Ритки остался ее фонарь, который она машинально сунула в карман еще в палатке, когда стягивала штормовку, а потом надевала ее снова. Обойдя небольшую комнату, которая стала местом ее вынужденного заключения, Ритка задумчиво подергала дверь, но бесполезно: та не поддавалась, хотя и выглядела хлипкой. Подошла к окну, тронула доски. Руки коснулся холодный и сырой ветер – значит, улица была совсем близко, за этими самыми ставнями и досками. Сорвать их с гвоздей у нее бы не хватило сил. А вот если…

Прислушавшись и убедившись, что внизу снова ходят, разговаривают и чем-то гремят, Ритка включила фонарь и приложила его к тонкой, узенькой щели между подгнивших досок. С уроков безопасности жизнедеятельности она запомнила сигнал sos: три длинных гудка, три коротких, пауза. Три длинных, три коротких. И минута тишины, чтобы дать время услышать и осознать тем, кто еще может прийти на помощь.

Она очень сомневалась, что в этом заброшенном и отрезанном от мира поселке кто-то есть, кроме этой преступной компании. Да и в непроглядной, густой темноте и метели вряд ли можно разглядеть и распознать сигнал о помощи, не спутав его с обычным снежным отблеском. Но пока фонарь совсем не разрядился – а до этого оставалось уже недолго, судя по заметно угасшему с первого дня лучу, – попробовать стоило.

Ритка принялась нажимать кнопку, то включая, то выключая фонарь. Где-то нажимала стремительно, хотя пальцы одеревенели от холода и не слушались, где-то ждала, оставляя свет подольше, и старательно считала до шестидесяти, не зная, как иначе отделить для себя минуту тишины, вернее, темноты. Фонарь нагрелся в ладони, замерзшие пальцы постепенно переставали двигаться, и вскоре, когда девочка отняла руку от досок и взглянула на фонарь, оказалось, что он все-таки не выдержал напряженной работы и погас, и уже несколько раз она щелкала кнопкой бесполезно.

В бессильной досаде швырнув его на пол, Ритка упала спиной на стену и съехала на пол, закрыв лицо руками. Слез не было, только отчаянный крик рвался из груди, но она чувствовала, что лишний раз провоцировать преступников не стоит и кричать нельзя – поэтому она только глухо застонала сквозь зубы, крепко стиснув рукав штормовки, пока не заболело в горле. Слезы вновь обожгли глаза, но она до боли прикусила губу, запрещая себе плакать даже тогда, когда ее не видели.

Снизу донеслись неясный шум, крики, выстрелы, грохот чего-то упавшего и тяжелого. Кто-то побежал наверх по лестнице, эхо от тяжелых ботинок гулко отдавалось по коридору. В странном, испуганном оцепенении Ритка подумала: ее сигналы заметили, но не те, кому бы следовало. Вот сейчас эти двое – чернобородый и широкоплечий, Зураб, кажется – снова придут сюда и будут ругаться со своим проклятым акцентом и исковерканными русскими словами, а может быть…

Додумать Ритка не успела. Дверь с грохотом распахнулась, яркий свет ударил по глазам. Чернобородый фурией метнулся к девочке и сгреб ее в охапку, а в следующий миг она почувствовала, как в висок упирается что-то холодное и твердое.

Глава 24.

Полина чудом удержалась от того, чтобы закричать, пол пошатнулся под ногами, и если бы кто-то не схватил ее за рукав, она наверняка бы кинулась вперед и только навредила. Чернобородый парень, тот самый, которого они видели на Архонском перевале, притянул Ритку спиной к себе и прижал к ее виску пистолет. Девочка зажмурилась и испуганно замерла, а его бешеные глаза словно сверкали в полутьме ярче фонаря.

– Стой! – выкрикнул он, тряхнув Ритку, как безвольную тряпичную куклу, и страшное черное дуло с силой ткнулось ей в висок. – Не подходи!

Никто и не собирался подходить: все застыли, как будто остановилось время.

– Не надо нам угрожать. Видите, мы все без оружия, – Георгий Петрович демонстративно вывернул карманы и развел руки в стороны, мальчишки машинально повторили за ним. Полина держалась за хлипкий деревянный дверной косяк, боясь, что не устоит на месте, если потеряет опору, бросится дикой кошкой, вцепится негодяю в волосы и сама пострадает, и девочке ничем не поможет.

– Опусти пистолет, – тихо и раздельно проговорил руководитель. – Что ты хочешь? Чего добиваешься?

– Ты, – черное дуло слепо уставилось в грудь Бойкову, и он нервно сглотнул и нахмурился, не отводя глаз от оружия. – Видел нас на перевале. И она, – пистолет снова уперся в Риткин висок, где на бледной коже дрожала тонкая голубая жилка, – тоже видел. Вы все, – злые, жгучие глаза чернобородого скользнули взглядом вдоль сбившихся в стайку ребят, – слишком много знаешь. Залико ей сказать, – чернобородый снова встряхнул Ритку, а та, бледнея и задыхаясь, схватилась за его руку: похоже, в такой железной хватке ей было трудно дышать. – Пока ты молчи, она жив.

– Я бы все равно ничего не рассказал, – ответил руководитель, стараясь, чтобы голос не дрогнул: в ту минуту он не был уверен в том, что говорил правду. – Доказательств ни у кого из нас нет. Зачем же нам идти в полицию с пустыми словами.

– Нельзя тебе верить, – прищурился преступник. Теперь у врага появилось имя и страшный облик, но легче от этого не стало. – Вы не пойти к пограничник. Залико не пустить.

С этими словами он вскинул руку и выстрелил: Бойков сам дернулся в сторону и оттолкнул стоявшую рядом Полину, но выстрел будто и не собирался никого задевать, задрал вверх, глухо щелкнув в обшитую досками противоположную стену. Брезгливо отшвырнув от себя еле живую от страха девочку, преступник с силой пнул дверь ногой и исчез – впрочем, не забыв повернуть в замочной скважине ключ.

За дверью снова грохнул выстрел, и с потолка посыпалась штукатурка. В ушах уже звенело от этой пальбы. Ритка несмело попыталась подойти к друзьям, но у нее совсем не осталось сил. Едва подняв испуганный взгляд, она вдруг закрыла глаза и пошатнулась.

– Рита!..

Георгий Петрович поспешно шагнул к ней и подхватил на руки – успел за мгновение до того, как девочка потеряла сознание.

Дверь снова на миг распахнулась, и в темную, тесную комнату толкнули Женю. Ноги его не держали, он привалился к стене и начал тихо оседать на пол. Полина ахнула, прижав к губам перепачканную перчатку, и, опомнившись, метнулась к нему, помогла сесть. Женя сдавленно застонал сквозь сжатые зубы: его штаны были перепачканы кровью, особенно справа.

– Женечка! Господи…

– Да живой я, живой, – прошептал он, с трудом улыбнувшись. – Только…

Договорить Полина не дала: обхватив его голову руками, прильнула долгим поцелуем к сухим искусанным губам. Мальчишки смущенно отвернулись.

Бойков прошел к противоположной стене, расстелил на полу свою штормовку, осторожно и бережно уложил Ритку на бок. Олег и Максим, не сговариваясь, скинули свои куртки и укрыли девочку потеплее – но беспощадный холод тут же вцепился в руки и плечи, почуяв новых жертв. Максим зябко поежился, переступил с ноги на ногу. Бойков молча опустился на пол рядом с Риткой, рассеянно погладил ее по голове, убирая с бледного, осунувшегося лица растрепанные пряди. В гнетущей тишине все молчали, и это было куда страшнее криков и выстрелов.

– Что теперь будет? – прошептала Полина, неосознанно крепко сжав холодную Женину ладонь. Молодой доктор, бледный, как полотно, молча откинулся к стене и закрыл глаза.

– Будем думать, – глухо ответил Георгий Петрович. – Для начала все успокоимся.

– Да как тут успокоиться! – возмущенно воскликнула учительница. – Нас заперли в каком-то заброшенном доме на склоне чертовой горы! А до этого чуть не убили! Вещи все забрали! А вы говорите – успокоиться?

– Поленька, он прав, – негромко проговорил Женя, открыв глаза. – Страх и паника – плохие советчики, а нам сейчас холодной головой соображать надо.

– Прежде всего нам надо поспать.

– Да вы с ума сошли! – снова вскинулась Полина. Бойков взглянул на нее снизу вверх с поразительным спокойствием и приложил палец к губам.

– Утро вечера мудренее. А мы все очень устали. Я совершенно серьезно предлагаю поспать хотя бы пару часов и прийти в себя. На таком взводе мы ничего хорошего не добьемся.

Полина набрала воздуха, чтобы что-то возразить, но Женя успокаивающе погладил ее по плечу, и она устало выдохнула, сжав виски двумя пальцами. Ненадолго оставив Ритку, Георгий Петрович подошел к ним. Женя держался изо всех сил, даже бодрился, привычно улыбаясь, но улыбка выходила усталой и измученной.

– Ну вот, дядя Юра… теперь я вам не помощник, – неловко пошутил он.

– Где? – коротко спросил Бойков.

– Колено, прямо в сустав…

Вдвоем с Полиной они аккуратно, по шву порвали окровавленную штанину, и от малейшего прикосновения Женя снова стиснул зубы и поморщился. Трудно было сказать, прошла ли пуля или остановилась: кровь стереть нечем, к правому колену нельзя прикоснуться. Полина разорвала баффик на перевязку, Георгий Петрович сделал то же со своим, и кое-как кровь удалось остановить. Пока Бойков перевязывал, Полина украдкой подняла взгляд: в уголках глаз у Женьки выступили слезы, но он молча терпел, только изредка невольно сжимал ее руку особенно сильно.

Пока старшие были заняты, Олег и Максим, не задумываясь, последовали совету руководителя и улеглись в уголке, накрывшись одной курткой на двоих. Вика без единого вопроса все повторяла за мальчиками.

Ритка заснула, так и не придя в себя, но то и дело вздрагивала во сне и металась, кусая обветренные губы. Георгий Петрович потрогал ее лоб, покрытый испариной, но тот оказался холодным – видно, девочку мучили кошмары, а не жар. Вздохнув, он лег рядом, одной рукой обнял дрожащую Ритку, другой – взял ее ледяные, окоченевшие ладошки. Вопреки ожиданиям, без долгих раздумий наступила темнота.

* * *

В маленькую, тесную комнату совсем не приходил рассвет. Тусклый серый луч, единственный, что пробивался сквозь мрак, протянулся от наглухо заколоченного окна до пола, словно пронзил крохотное пространство насквозь. В нем сонно, лениво плавали пылинки, как живые, и было тихо – так тихо, что от этой тишины стоял легкий, едва уловимый писк в ушах. По каменному полу тянуло холодом и сыростью, и Бойков, проснувшись от этого холода, долго еще лежал молча и не шевелясь, чтобы не разбудить Ритку. Прячась от ветра и сквозняка, она прижалась к нему, зарывшись носом в мягкую теплую флиску, и будто бы только недавно наконец спокойно уснула. Между тонкими, выгоревшими бровями не разглаживалась тревожная складочка, даже во сне губы сжались крепко и упрямо.

Бедная девочка, сколько же ей довелось вынести! Страшная сказка оказалась реальностью, в которую с трудом верилось, но Ритка оказалась куда более сильной и стойкой, чем сперва можно было подумать. Даже вчера, с обезумевшим преступником за спиной и пистолетом у виска, она не проронила ни слова и ни слезинки не блеснуло в ее глазах. Бойков по себе знал: так бывает, когда приходит странное, леденящее равнодушие к себе. После пережитого страха, нестерпимой, невысказанной боли, любого другого чувства, рвущего сердце, это самое сердце словно замирает, боясь вновь ожить и забиться, как прежде. И поэтому все чувства скрывает надежная броня, которую потом не так-то просто снять. Переживший нечто тяжелое, человек редко может самостоятельно справиться с последствиями. Как в известной сказке Герда сумела разморозить сердце Кая, так и в жизни, чаще всего, помочь должен кто-то другой.

Лежать на боку на твердом полу больше не осталось никакого терпения: камень словно впечатался в ребра, и Бойков осторожно и медленно сел, потянулся, разминая затекшие плечи. Ритка сразу же свернулась клубочком, когда холод до нее добрался, но долго не выдержала. Медленно открыла глаза, осматриваясь, словно вспоминая, где она и что случилось накануне. Ее губы предательски дрогнули, по щеке скатилась слеза.

– Риточка, проснулась? – Бойков тронул ее за плечо, нарочно стараясь улыбаться. – Ты нас всех вчера напугала.

– Я сама испугалась, – призналась она. Села рядом, обхватив колени, уткнулась в них лицом и вдруг горько, беззвучно заплакала, вздрагивая от рыданий. Он неловко погладил ее по спине, шепча что-то успокаивающе-непонятное, но это было бесполезно. Словно глубоко внутри сошла лавина, толкнув на поверхность все пережитое, и хлынула слезами от облегчения.

Конечно, легче отнюдь не стало, и все было настолько непонятно и страшно, что и думать о нем не хотелось. Ведь чаще всего именно мысли заставляют кого-то не спать по ночам, вскакивать до рассвета по утрам, бродить по квартире ночью и ложиться позже всех. Смеяться, плакать, срываться, совершать ошибки. Не было бы мыслей – и никаких чувств бы не было. И стало бы легче жить с пустой и легкой головой, но без чувств была бы и не жизнь вовсе – так, проматывание пестрой кинопленки.

Ритка вскоре притихла, подняла голову, смущенно вытирая слезы. Провела по лицу сухими и холодными ладонями, размазывая на щеках мокрые дорожки, и вдруг улыбнулась: тихо, едва заметно, несмотря на бледность и слабость. Тогда, на перевале, она плакала от того, что сил не осталось, а теперь – от того, что до сих пор приходилось быть сильной в одиночку.

– Георгий Петрович, спасибо! – прошептала она, всхлипнув и шмыгнув носом. Тихий голос дрожал, но она старательно скрывала эту дрожь.

– Да за что же, Риточка? – вздохнул Бойков. – Мы ничего не сделали. И я пока даже не знаю, что можем.

– Вы все пришли за мной, а это уже очень много, – она подняла заплаканные глаза и снова попыталась вытереть бегущие против воли слезы: вышло плохо. – Вчера мне так страшно было…

– Я ведь говорил, что ты очень сильная.

– Я могу быть сильной, только когда знаю, что нельзя по-другому.

– В этом, Риточка, и есть самая большая сила, – Бойков сел рядом, распахнул куртку, и девочка юркнула к нему под руку, греться. – Когда ты знаешь, что некуда больше отступать и негде прятаться, но все равно делаешь то, что нужно… Страх – самое мощное оружие, потому что он парализует людей, выбивает из-под ног опору, и под действием страха можно заставить сделать что угодно, сломать, покорить. И сильный человек – не тот, который ничего не боится, а тот, кто умеет преодолевать страх и твердо стоять на ногах, несмотря ни на что. Твоей главной задачей было остаться в живых, и ты с этим прекрасно справилась.

– Но я так вас всех подставила…

– Это не твоя вина. Иногда обстоятельства сами ведут игру, и хотя бы на время нам приходится подчиниться и принять их правила.

Ритка грустно вздохнула и повертела в пальцах брелок-ледоруб на молнии своей штормовки. Их новогодний вечер, веселье, радость от нового маршрута и первой встречи с горами, казалось, отступили так далеко, словно это было давно, а может, и вовсе приснилось, пока она сидела здесь взаперти. Выходит, что сильным может стать каждый, если найдет в себе достаточно смелости. А не идут ли смелость и сила рука об руку, не зависят ли друг от друга? Сильный человек обязан быть смелым, а у смелого достаточно храбрости лишь потому, что он находит в себе на это силы. Что нужно сначала – не бояться или крепиться, делая вид, что тебе не страшно? Георгий Петрович тогда еще сказал, что любой долгий путь, любое восхождение начинается с первого шага. Единственным шагом, который Ритка сейчас могла сделать – перестать реветь, взять себя в руки и не создавать проблем больше, чем уже есть.

Впрочем, куда еще больше…

Из всех вещей у Бойкова остались только карандаш и блокнот в кармане брюк. После нескольких дней непогоды бумага сильно отсырела, но карандаш – не чернила, поэтому и записи, и схематичные рисунки сохранились. Обыкновенно, даже если в группе роль летописца доставалась кому-то другому, он всегда записывал историю и техническое описание каждого дня: уж что-что, а отчеты входили в сферу его профессиональной деятельности. Стараясь не думать о худшем, он потер карандаш о стену, чтобы тот стал хоть немного острее, и принялся записывать события двух минувших дней. Вспоминать не хотелось, но важна была каждая деталь.

Спустя недолгое время, оставив девочке свою большую и теплую штормовку, руководитель встал, прошелся от стены до стены, подергал дверь, но только оторвал хлипкую и бесполезную ручку. Рассеянно поскреб щетину, окинув взглядом заколоченное окно. Серый луч тусклого зимнего дня, словно издеваясь, лежал на полу тонкой светлой полосой. Невольно вспомнился уют вне моды и времени, что царил дома у хозяйки Диляры: вязаные половички и салфетки, теплая беленая печь и самовар с ароматным чаем, большие светлые окна, за которыми мягко переливался под слабым зимним солнцем снег.

Доски прилегали друг к другу неплотно, они держались на гвоздях, погнутых и ржавых, но все-таки железных, которые нельзя было сломать просто так.

– Его невозможно открыть, – сказала Ритка, глядя, как Бойков по очереди трогает доски. – Думаете, я не пыталась?

– Я думаю, что можно. Только сюда бы что-нибудь тонкое и острое.

– Зачем? – нахмурилась Ритка.

– Гвозди старые и слабые, они вообще не держат, – Георгий Петрович посильнее нажал на одну из досок, и та тихо скрипнула, прогнувшись наружу. – Если их чем-то поддеть и расшатать крепление, то получится снять одну. А может, и несколько. Наверно, не все, но… дыру сделать можно. Только оба моих ножа ушли.

Ритка прикусила губу, чтобы сдержать рвущийся наружу тяжелый вздох: одними вздохами тут не помочь, но и без ножа они как без рук. Один у руководителя забрали еще на перевале, другой остался в рюкзаке, до которого сейчас добраться нет возможности. Она не знала, что Георгий Петрович задумал. Знала только, что она ему верит и будет верить всегда – после того, как все они, все ребята рискнули жизнью ради нее, больше нет ни обид, ни размолвок, ни недоверия. На краю жизни и смерти приходит особенно острое понимание, кто и как тебе дорог.

И вдруг Ритку осенило. Идея пришла не самая подходящая, но все-таки лучше, чем ничего.

– Могу предложить это, – она отцепила брелок-ледоруб от молнии и протянула руководителю. Он задумчиво осмотрел его, потрогал длинный и загнутый клювик, вполне реальный, только в уменьшенной копии, даже с зубцами на конце. А потом присел на колени у окна, подтолкнул доску снизу одной рукой и другой, подсунув под нее ледоруб, принялся колдовать с гвоздем.

Услышав их негромкие разговоры и шаги, проснулась Полина. Весь остаток ночи она лежала рядом с Женей и иногда просыпалась, словно что-то подталкивало, прислушивалась к тихому, неровному дыханию парня. Он стонал во сне, видно, рана беспокоила очень сильно, и Полина поворачивала его на спину, в самое безопасное для ноги положение, гладила растрепанные русые кудри и целовала бледные щеки, веснушчатый нос, приоткрытые обветренные губы, и сама беззвучно плакала, зло смахивая непрошеные слезы – Женя уснул спокойнее лишь под утро, тогда и Полине удалось задремать чуть крепче. Открыла глаза она совершенно разбитой и с жуткой головной болью.

Мальчишки еще спали, Вика от холода подобралась к ним вплотную. Ритка сидела у стены, зябко съежившись под курткой руководителя, а он сам, отвернувшись и присев на одно колено, возился с чем-то у стены.

– Что вы делаете? – окликнула Полина.

– Делаю нам окно, – Георгий Петрович обернулся, встряхнул рукой от напряжения и осторожно, чтобы не было слышно снаружи, опустил первый открученный конец доски. И в маленькую темную комнату хлынул свет.

Глава 25.

Ритка с Полиной синхронно сощурились от неожиданности. Ритка восторженно ахнула, сжала руки у подбородка:

– Получилось!

– Тише! – Полина испуганно прижала палец к губам. – Увидят еще, чем мы тут занимаемся… Георгий Петрович, а зачем нам окно? Свет в такой ситуации – как будто не первая необходимость, а воздуха тут хватает…

– Как зачем? – удивленно обернулся Бойков, на мгновение оставив второй гвоздь. – Чтобы вылезти.

– Со второго этажа, – скептически хмыкнула учительница. – Надеюсь, вы шутите.

– У нас нет выбора.

– Мы не сможем сбежать, Женя и шагу не сделает! – воскликнула она и тут же, вспомнив, прикрыла рот рукой, помолчав, добавила шепотом: – Извините… Вы о нем-то подумали?

Георгий Петрович ничего не ответил: молча отвернулся от девушек и снова принялся ковырять брелком-ледорубом старый ржавый гвоздь. Ритка порадовалась, что хоть где-то ее идея смогла принести пользу. Послушав учительницу, она не совсем понимала, зачем Бойков решил срывать доски, если Женя действительно не сможет идти и тем более бежать. Однако, в отличие от Полины, Ритка верила руководителю безоговорочно, надеялась, что он знает, что делает, и понимала – она готова пойти за ним на край света, даже если ради этого придется рисковать.

Вскоре все проснулись: пронзительный сырой сквозняк и голод давали о себе знать. К воде, которую ей оставили, Ритка так и не притронулась, зато не побоялись мальчики, не обращая внимания на возмущение учительницы: вода, к счастью, и в самом деле оказалась обыкновенной и даже вполне пригодной для питья. Увидев, как бутылка перешла из рук в руки, Женя окликнул мальчишек:

– Стойте! Подождите, – добавил он уже тише. – Во-первых, воду надо экономить, может, ее больше не будет. Во-вторых, не пейте много, кусты в доме не растут.

Ребята неловко прыснули и убрали бутылку воды подальше от соблазна, а Женя незаметно поморщился, пытаясь подняться и сесть поудобнее, не выдержал и застонал сквозь сжатые зубы, случайно оперевшись на ногу. Полина подхватила, помогла, но одной ей было трудно, и Вика поддержала Женю с другой стороны.

– Надо поменять повязку, – заметила она, едва взглянув на испорченные, потемневшие от крови лоскуты ткани, но, на удивление, даже не поморщилась. – Спирта у нас нет, но как-то надо спасаться от заражения.

– Ну да. Ты молодец, – криво усмехнулся Женя. За собственную беспомощность ему было неловко, хотя он и не был в этом виноват: медик группы, а сам подпирает стенку и не может оказать помощь даже самому себе. – Мы с тобой, выходит, коллеги?

– Можно и так сказать, – смущенно улыбнулась Вика. – Ребята из социально-гуманитарного класса, а я в параллельном, биологическом. Может, хирургом и не буду, как ты, но чуть-чуть разбираюсь…

С этими словами она тоже порвала свой баффик на длинные тонкие лоскуты, чистыми флисовыми перчатками осторожно стерла кровь, поменяла повязку: движения ее были, как у опытного, знающего человека. Кое-как приподнявшись и наклонившись вперед, Женя попытался пошевелить ногой, но вновь поморщился от боли и нахмурился:

– Да уж, история… Этим летом одному пареньку-футболисту операцию делали, меняли сустав. И про футбол забыть пришлось, и недавно в ноябре он ко мне приходил – еле ковыляет. В пятнадцать лет так повредил колено, что шансов восстановить не осталось. Теперь и у меня, похоже, то же самое…

– Перестань! – воскликнула Полина, прижавшись к его плечу. – Ты еще и ходить, и бегать будешь!

– И на велосипеде кататься, – добавил Георгий Петрович. Возле него на полу покоилось уже две открученных доски, а в комнате стало намного светлее, хотя и холоднее: получив волю, промозглый зимний ветер пробрался внутрь и теперь бродил по комнате вместе со сквозняком. Женя в ответ на его замечание только усмехнулся.

– Может быть, вы все-таки расскажете, зачем нам окно? – не удержалась Полина. Бойков взглянул на освобожденную дыру, но та была все еще довольно узкой, несмотря на долгие старания. Встряхнув руками, он вновь достал блокнот и сел рядом с Полиной и Женей. Остальные ребята окружили их, заглядывая через плечо. На развороте двух страниц у руководителя полностью повторялась линия трека, только без тщательных изгибов, как на карте, а довольно грубыми штрихами, схематично, с точками поселков, городов и какими-то отметками, известными только хозяину записей.

– Мы сейчас здесь. Это поселок Холст, – он указал на крохотный кружочек под линией трека, вьющейся неровной линией вдоль хребта Тбаухох. – Если спуститься на несколько километров ниже, то можно выйти в поселок Даргавс. Там должны жить люди, но, конечно, если вспомнить, что новогодние праздники… везде сейчас тишина мертвая. Пройдя через Даргавс, Даргавский перевал и следуя по этой автодороге, – карандаш медленно скользил по линии, и все смотрели, как завороженные, пытаясь понять, что же руководитель задумал, – можно добраться в Кармадонское ущелье. Есть вариант, конечно, и через эти перевалы, чтобы не встречать на пути машины, – невидимым кружком Бойков обвел горную цель трехтысячников правее автотрассы, – но там сложно. Мы с Полиной, может, и прошли бы, но… В общем, дорога ведет в Кармадон. А в Кармадоне погранзастава. Потому что в пяти километрах, на Казбеке, граница с Грузией. Изначально застава просто лежала на нашем маршруте, нам она не была нужна. Но вчера этот бородатый… Залико, кажется, сказал, что не даст нам пройти к пограничникам. Именно это я и хочу сделать.

– Зачем? Опять подставиться? – снова нахмурилась Полина. А Женя вдруг просиял:

– Поля, да ты пойми: это единственная возможность нас вытащить! Тут дело даже не в том, чтобы о преступлении рассказать, а в том, чтобы пограничников сюда привести! Дядя Юра, я же прав?

– Да, – кивнул Бойков и улыбнулся ему одним взглядом. – Я понимаю, что мы не все способны идти быстро. У Максима тоже небольшая травма, но это все-таки заметно отнимает от скорости и выносливости. Поэтому наш единственный шанс спастись – это если кто-то дойдет до пограничников и приведет их сюда. А остальным нужно продержаться буквально двое суток.

– А если они поймут, что кого-то не хватает?

– Поймут, но не сразу. Я так полагаю, они за нами не особенно следят. Будет фора в несколько часов. За несколько часов можно пройти достаточно… Во всяком случае, я смогу.

– Это безумие, – покачала головой Полина.

– У нас нет выбора, – тихо повторил Георгий Петрович. – Либо я приведу сюда пограничников с заставы, либо нам тут вообще никто не поможет.

Полина крепко схватила его за рукав и отвела в сторону, опасливо оглянувшись на детей, чтобы не подслушивали. Вика о чем-то разговаривала с Женей, отвлекая его от навязчивой, непрекращающейся боли, Ритка в углу шепталась с мальчиками. Бойков взглянул на Полину и будто не узнал: такой серьезной и взведенной одновременно он ее еще не видел.

– Вы понимаете, что они убьют вас, если догонят? – спросила она шепотом, заглянув в глаза снизу вверх. – Это сейчас только припугнули. Заперли и подумали, что мы ничего не сделаем. А если с ними спорить…

– А если не догонят?

– Тогда… – девушка на миг опустила ресницы и нахмурилась. По ее лицу промелькнула тень недоверия. – Тогда я скажу, что у вас самый сильный ангел-хранитель на свете. Георгий Петрович… Вы ведь жизнью рискуете!

Он мягко взял Полину за плечи. Ее голос дрогнул и прервался, и она всхлипнула совсем по-детски, и поспешно вытерла глаза рукавом, стыдясь своих слез перед ним.

– Полина, я же все-таки спасателем работал. И геологом-разведчиком. Мне не впервой чем-то рисковать. А вы… ты сама сказала, что бывших не бывает. И пусть это звучит театрально, но я потерял свою дочь и не готов потерять кого-то еще. И Рита, и Вика, и мальчики для меня такие же дети, как и Катюша. Я бы не раздумывая отдал за нее жизнь, если бы мог. И за каждого из наших ребят, и за тебя, и за Женьку. Я понимаю, что это опасно и что может не выйти, как задумано. Но лучше сделать и пожалеть, чем даже не попытаться.

– Вы все равно не можете пойти в одиночку, – Полина снова вцепилась в его рукав. – Олег!

– Нет! – откликнулся тот как-то слишком поспешно. Учительница изумленно вскинула брови. За все время похода она взглянула на своих учеников совершенно по-новому: в каждом открылось что-то особенное, такое, чего нельзя было разглядеть только на уроках и в городских, привычных условиях. Она даже и подумать не могла, что горы и обстоятельства настолько ощутимо меняют людей, настолько ярко показывают разницу между терпением и злостью, смелостью и трусостью, любовью и равнодушием. Именно равнодушие, а не ненависть, было антонимом любви, потому что, если любишь человека по-настоящему, то тебе не может быть все равно, что он думает, что он чувствует, о чем мечтает и сожалеет.

Исподволь обернувшись и увидев, как Женя, бледный и вконец обессилевший от боли, пытается улыбаться и шутить с Викой, Полина чуть не разрыдалась снова. Как она была к нему жестока и несправедлива! Да и с собой однажды стоило стать честной. Давно пошла трещиной и, быть может, даже рухнула броня, которую она сама себе придумала: не потому, что Женя был настойчив, а потому, что она сама понимала свои чувства и просто-напросто боялась их принять. Но ведь любовь бывает разная. И если не кружатся в животе пресловутые бабочки и весь мир не уходит из-под ног, то кажется, это как будто неправильно.

Но на самом деле любовь – это не уход от мира, а принятие: и реальности, и себя, и того, кого любишь, и всех ваших чувств и эмоций. Полина содрогнулась от мысли, что могло быть слишком поздно, что она и перед собой, и перед Женей очень виновата. Как она за него перепугалась, когда он рухнул с лестницы от шального выстрела, и с каким облегчением рванулось сердце, когда она увидела, что он жив…

Олег нахохлился и отвернулся, по привычке обхватив руками плечи под штормовкой. Максим даже вздрогнул, услышав его ответ.

– Да как ты можешь так говорить! И не стыдно?

– Отстань, – буркнул парень и молча уткнулся лицом в колени. Максим побледнел и сжал кулаки.

– Врезал бы тебе, да не буду, – тихо проговорил он. – Я бы сам просился помочь, только от меня толку никакого, одна обуза.

– Не говори так, – покачала головой Полина Сергеевна, обняв его за плечи.

– Да что уж там, все правда, – проворчал Максим. Тоже насупился, аккуратно повел плечами, отстраняясь, и вернулся в свой облюбованный уголок.

– Я пойду! – вдруг поднялась со своего места Ритка. Во всей ее маленькой, худенькой фигурке и в бледном, осунувшемся лице сквозила решимость, такая, что даже Полина не смогла сразу ничего сказать, только изумленно вскинув брови. – У меня все в порядке, сил хватит!

Георгий Петрович подошел к девочке, положил ей на макушку тяжелую, теплую ладонь, провел, приглаживая растрепанные волосы.

– Надеюсь, ты слышала наш с Полиной разговор…

Ритка кивнула, хмурясь. Между ее бровей снова появилась такая знакомая упрямая складочка, и, когда она снова взглянула на руководителя, он вдруг увидел совсем не ту девочку, которая считала себя слабым звеном в группе и готова была реветь от усталости в первый же день. Это была совсем другая Ритка, удивительно спокойная и решительная.

– На лекции по безопасности вы сами рассказывали, что одному в горах ходить не следует. Если что-нибудь пойдет не так, я смогу помочь, или мы хотя бы вместе подумаем.

Бойков посмотрел на нее, долго и задумчиво, и не решался ответить однозначно. Все замерли в ожидании, что он решит, Ритка смотрела исподлобья, сцепив руки замком перед собой, и он подумал: ей важно чувствовать себя нужной. Женя идти не сможет – только бы ему не стало еще хуже. Полина должна остаться с детьми и с ним, потому что больше некому. Максим тоже не смог бы идти так быстро, как бы следовало, а Олег отказался, и Бойков легко мог его понять: в семнадцать лет жизнь еще слишком дорога…

– Пообещай, что ни на шаг от меня не отойдешь, – тихо сказал он. – И еще. Пообещай, что при малейшей опасности будешь делать то, что я скажу, и если что-нибудь случится – не вздумай подставляться и спасать меня. Обещаешь?

Ритка снова молча кивнула. А он понимал, что на самом деле в критической ситуации все непременно пойдет не по плану.

– И последнее, – Бойков обвел взглядом всех, кто оставался, заговорил негромко и строго, и все притихли, испуганные и встревоженные. – Рано или поздно кто-нибудь из них войдет и поймет, что нас не хватает. На все вопросы ваш ответ – “не знаю, не видел” и так далее. Начнут угрожать – не спорьте, не провоцируйте, будут стрелять – выход у вас есть. Не самый безопасный, но все-таки выход. Потерпите два дня. А потом, если все получится, нам помогут.

– А если не получится? – едва слышно спросил Олег. На него тут же сердито зашикали, но Георгий Петрович совершенно спокойно ответил:

– Давайте просто будем верить. В конце концов, Новый год был не так давно. А Полина Сергеевна точно знает, что чудеса случаются для всех.

С этими словами он ободряюще улыбнулся ребятам и подошел к разобранному окну. Стекла, к счастью, не стояло, а через осколки, оставшиеся от того, что когда-то им было, следовало аккуратно пролезть, не задевая. Осторожно высунувшись наружу, он подождал недолгое время, убедился, что внизу никого нет, прикинул, что дотянется до выступа над окном первого этажа, а оттуда прыгать совсем не трудно. И, легко подтянувшись на подоконник, выбрался на улицу.

В комнату пахнуло морозом и холодным, пронизывающим ветром. Полина приглушенно ахнула и тут же закрыла себе рот рукой. Женя смотрел серьезно и сосредоточенно, словно даже о своей боли забыл, весь обратившись в зрение и слух. Уже несколько минут с той стороны ничего не было слышно, и лишь когда Ритка с облегчением вздохнула, прикрыв глаза, ребята поняли, что Бойков благополучно спустился. Девочка попыталась перекинуть ногу через оконную раму, как он, но не дотянулась: не хватило роста. Тогда Максим молча подошел, подсадил ее, поддерживая под колени, и Ритке удалось перебраться через раму.

Было высоко. Настолько, что хватило бы даже двух прыжков, а не одного. Ритка почувствовала, что голова кружится и что она сама бледнеет, глядя вниз. Пути назад не было. Бойков снизу пытался объяснить что-то жестами, но она не понимала, в панике вцепилась в хлипкую раму и нервно кусала губы, глядя то вниз, то на него. Наконец, собравшись с духом, она наклонилась к Максиму:

– Макс, нужна твоя помощь. Просто держи меня за руки, очень крепко. И отпускай, когда я скажу. Помнишь, на горе Дашсар в тумане мы так делали, когда лезли через скалы? Женя держал сверху, а Георгий Петрович стоял внизу… я только надеюсь, он поймет, что я хочу сделать.

– Ты сумасшедшая, – прошептал Максим и улыбнулся. Горячие и влажные от волнения ладошки одноклассницы стиснули его руки. Ритка была маленькая, но все-таки не совсем пушинка, держать ее на весу оказалось очень тяжело и больно, мышцы снова напряглись до предела, но Максим, упрямо сжав губы, держал. Ритка взглянула вниз. Сердце на миг упало, вздрогнув, провалилось в страшную пустоту, но она увидела, что руководитель понял ее выдумку, и стало спокойно. Максим крепче схватил ее тонкие пальцы, боясь не выдержать напряжения, и от его молчаливой, но такой верной поддержки Ритке было еще легче.

– Отпускай, – кивнула девочка.

– Удачи, – хмуро и серьезно шепнул он и разжал хватку.

Глава 26.

На короткий миг в ушах зазвенело от ветра, который внезапно ударился в грудь. Задохнувшись от страха бездны под ногами, Ритка зажмурилась, чудом удержалась от того, чтобы вскрикнуть, и вновь смогла дышать только тогда, когда сильные и надежные руки Бойкова поймали ее и осторожно опустили на землю. После этого, не говоря ни слова, он велел девочке держаться рядом и, пригнувшись под окнами, бесшумно проскользнул к соседнему дому. Ритка прижалась спиной к стене, слилась со снегом и звенящей утренней тишиной, дожидаясь, пока Бойков разрешит – и легко, стрелой перебежала за тот же дом, стоило ему только махнуть рукой.

После тесной и сумрачной комнаты на замке свобода оказалась такой манящей и желанной. Спящие в предрассветной мгле горы синели бесконечной грядой до самого края света, и снег, мягко тронутый лучами нового, только загорающегося дня, сливался с легкими пуховыми облаками. Тишина была сказочно приятной и в то же время опасной: горное эхо далеко разносит малейший звук, и нельзя слишком громко шагать, говорить, даже кашлянуть пока что нельзя: сперва надо оторваться, уйти подальше. А там, быть может, идти станет легче, когда не будет этого цепенящего белого безмолвия.

Петляя между домами, выбирая переходы поуже и потемнее, Георгий Петрович только изредка останавливался, чтобы убедиться, что Маргарита не отстает. Девочка шла следом, ни на минуту не отвлекаясь, серьезная и сосредоточенная, старательно прижималась к стенам домов, как было велено, пригибалась под окнами и старалась не перебегать широких дорог. Идти, петлять и прятаться пришлось довольно долго: одинаковые дома, заброшенные, разбитые, обожженные пожарами, мелькали перед глазами, все дороги и заросшие тропинки совершенно перепутались в голове, но вот, наконец, взгляду открылась развилка на открытом пространстве.

С небольшой высоты трасса, занесенная снегом после долгой метели, просматривалась, как на ладони. Ритка давно уже потеряла счет дням и датам, но точно знала, что Новый год еще не успел далеко уйти, а значит, и трасса, и ближайший поселок как минимум несколько дней будут пустыми и сонными. С одной стороны – это и хорошо, чем меньше чужаков они могут встретить – тем лучше, но с другой – и помощи ждать неоткуда. А тридцать километров – это почти то же самое, что им пришлось идти в первые два дня из-за того, что машина не доехала до условленного старта. Первые два дня дались Ритке очень тяжело, хотя она и не признавалась, конечно. Теперь же, когда из-за долгого маршрута и пережитых опасностей они оба устали и перенервничали, тридцать километров за два дня – это было много.

И все-таки открытый всем ветрам и взглядам склон вскоре остался позади. Спуск выдался скользкий и неровный, снова то в одной, то в другой стороне от тропы вырастали из земли крохотные скособоченные дома и видавшие виды заборы, и в таким местах неизбежно становилось не по себе. Бойков держался чуть позади, не выпуская свою юную спутницу из поля зрения, но и не забывая оглядываться по сторонам. Пока что было тихо.

Вопреки ожиданиям Ритки, открытую местность они прошли довольно быстро, и вместо удобной, асфальтированной трассы Бойков вдруг свернул в кусты. Продравшись сквозь колючие заросли и минуя небольшую просеку из молодых елочек, они оказались на тропе среди рододендрона и увядших с осени колючек. Георгий Петрович отряхнул торчащие из земли мшистые камни, сбросил штормовку и подстелил ее сверху.

– Отдохнем немного, – тихо сказал он. Ритка устало опустилась на камни и уткнулась лицом в колени. Пожалуй, сил все-таки было меньше, чем она предполагала, но сказать о том, что она устала, было совершенно немыслимо. Она пообещала помогать, а значит, должна как минимум не мешать и не тянуть на дно собственным бессилием.

– Ты как? – руководитель улыбнулся одними глазами, и обыкновенный хмурый, суровый взгляд его потеплел.

– Устала немножко, но в целом хорошо, – пожала плечами девочка и мысленно пристыдила себя за то, что вообще думала об усталости. Циклон, так измучивший снегопадами, ветром и непроглядным туманом, немного успокоился: снег шел и сейчас, падал, кружась, большими рваными хлопьями, но не сбивал с ног и не вырывал из груди дыхание морозными когтями. Погода выдалась необыкновенно тихая, хотя и не совсем ясная. И после пережитого страха, боли, холода казалось – так хорошо сидеть в узком ущелье среди вздымающихся вокруг дремлющих горных великанов. Камни молчали, но здесь и сейчас все слова были бы лишними.

Недаром природа всегда отвечала внутреннему ощущению человека: не она – часть мира, а человек – ее часть, маленькая, крохотная на фоне всех остальных, бессмертных и бесконечных. Люди уйдут, а горы останутся, и реки будут точно так же журчать по камням, шепча что-то на своем языке, и дожди будут все так же поливать землю. независимо от того, мокнет под низким свинцовым небом чья-то палатка или нет. И дороги будут всегда, главное – найти свою.

Георгий Петрович шуршал карандашом в блокноте, а Ритка сидела, запрокинув голову в бесконечное серое небо, и ловила большие пушистые снежинки. Они мягко оседали на одежду, на разгоряченные от ходьбы щеки, легкой прохладой касались губ и сразу же таяли, оставляя после себя лишь капли – и те быстро слизывал ветер.

Спустя минут пятнадцать Бойков спрятал блокнот, поднялся, и Ритка с готовностью встала следом. Они свернули с дороги и теперь шли по мягкому свежевыпавшему снегу. Тяжелые ботинки утопали в неглубоком покрове, и следы тут же засыпали новые хрупкие снежинки. Несмотря на метель, что вновь разыгрывалась после безмятежного и тихого утра, это было к лучшему: если захотят отыскать их следы – вряд ли найдут и различат. Однако от резкого, пронизывающего ветра стало холодно, и как Ритка ни старалась спрятать руки в карманы и поднять воротник повыше – зимняя сырость пробирала изнутри, словно нигде уже от нее не осталось спасения. От влажности одежда и ботинки отсырели, и никак невозможно было согреться: не хотелось даже привалов, и нудная, тягучая усталость давно стала привычным состоянием.

Тропа уводила наверх по крутому склону. Тоскливо поглядев снизу на перевал, Ритка тяжело вздохнула и, пока Бойков шнуровал развязавшийся ботинок, она незаметно – как ей казалось – зачерпнула горсть свежего снега и приложила к губам, сухим и потрескавшимся от ветра. Живительная влага и прохлада проскользнули внутрь, однако облегчение пришло ненадолго: стало еще холоднее, легкий железный привкус только сильнее раззадорил жажду, и Бойков обернулся, увидев, как Ритка слизывает снег с ладоней:

– Эй, ты что делаешь?

– Пить хочется, – вздохнула она. – Я уже сутки не пила.

– Погоди, поднимемся повыше на перевал, и там должен быть ручей. Снег – только иллюзия чистой воды, а на самом деле там много не самых полезных примесей, в том числе обыкновенный песок. Да и застудишь горло, подхватишь ангину. Не надо.

– А еще мы ничего не ели со вчерашнего обеда, – грустно добавила она. – Хорошо, что Женя нас тогда уговорил его приготовить.

Вместо ответа Бойков поискал что-то во внутренних карманах штормовки и протянул девочке маленькую шоколадку. Ритка разломила пополам, но он отказался, и вторую половинку она на всякий случай спрятала. Странно, но от сладкого еще больше пить не захотелось – только немного прибавилось сил, да и настроение стало заметно получше. Дождавшись ее, Бойков зашагал дальше, вперед и вверх: склон был довольно пологий, но уже не похожий на прямую дорогу, приходилось искать пути поудобнее в снегу и скользких, стелющихся по земле зарослях рододендрона. Ноги то и дело соскальзывали, Ритка падала и съезжала по склону, и только эти замысловато переплетенные то ли ветки, то ли корни не давали ей улететь далеко, цепляясь за одежду и руки. В который раз она порадовалась, что они без рюкзаков: конечно, без привычного снаряжения было трудно, да и как пережить ночь без палатки – она понятия не имела, ведь за один день им не дойти до заставы, даже если очень торопиться, – однако тяжесть за спиной только замедляла бы движение.

Далеко от поселка Даргавс уйти еще не успели, и с трассы послышался короткий, прерывистый рев буксующего автомобиля. Ритка охнула, невольно схватилась за руку Бойкова:

– Это они!

– Может, и они, – нахмурился Георгий Петрович. – Но с дороги нас не видно.

Ритка ничего больше не говорила, но поминутно оглядывалась в ту сторону, откуда послышались звуки. Руководитель только ускорил шаг.

До седловины они добрались через пару часов: из-за тропежки по склону идти приходилось не так быстро, как по ровной местности, однако и продвинуться от заброшенного поселка удалось немало: теперь, с пологих склонов безымянного перевала, он виднелся далеко, на другой стороне реки, которую они перешли по мосту, под крутыми склонами мрачной, отвесной горы Тбаухох. Даже издали гора выглядела мрачной и неприветливой: крутой скальный пояс под вершиной, похожий на стену неприступной крепости, обнаженные заснеженные склоны, на которых уже и не осталось следов присутствия людей – а ведь только недавно они там устраивали такую уютную и веселую полудневку, играли в снежки, разговаривали с Максимом, общались с ребятами из другой группы, знакомой Георгию Петровичу.

Вспомнив Максима, Ритка вновь улыбнулась и мельком взглянула на руководителя, боясь, чтобы он не увидел, как румянец заливал ее щеки. Все это время она так наивно ошибалась, полагая, что чувствует совсем не то. Олег, мечта каждой второй девчонки в школе, оказался таким малодушным и слабым, а Максим, о котором Ритка даже никогда не думала, – удивительно стойким и надежным. Она помнила, как он сорвался со скал, помогая спуститься паникующей Вике, замечала, как у него после этого болела нога, но он ни разу не пожаловался – только Жене говорил, как доктору. Да и теперь, наверняка он бы пошел вместо Ритки, если бы не этот проклятый ушиб. И Георгий Петрович, наверное, куда охотнее взял бы с собой парня, чем ее, маленькую и хрупкую девчонку: от Максима толку было бы больше.

Но Бойков шел молча, сосредоточенно глядя то себе под ноги, то по сторонам, и Ритке было хорошо просто идти рядом с этим добрым и спокойным человеком, и еще – от того, что он ни о чем не расспрашивал ее, не заставлял вновь и вновь переживать этот страх и ощущать собственную слабость, беспомощность. Стараясь не отставать, она карабкалась по склону следом и только изредка смахивала с лица налипающий снег.

Зимний день был короток. Ни телефонов, ни часов у них не осталось, но судя по тому, как непогода все усиливалась и горизонт мрачнел – давно уже перевалило за полдень, и время плавно текло к закату. Легкий снежок превратился в снегопад, крупные хлопья – уже в такую привычную метель. От подъема на безымянный перевал стало жарко, и теперь, когда они спускались, немного отдохнув на седловине, – от резких пронизывающих порывов было холодно. К несказанному счастью Ритки, на перевале действительно обнаружился ручей, и она пила и пила, черпая пригоршнями сладкую ледяную воду, от которой сводило зубы и все внутри сжималось от колкого морозного потока, пока Бойков не перехватил ее руки, мокрые и совсем заледеневшие:

– Все, Риточка, остановись. Будут еще ручьи.

Она смущенно отряхнулась, вытерла ладони и спрятала их под куртку – отогревать…

Но теперь холод и ветер снова были везде. Бойков шел спереди, оборачиваясь только для того, чтобы подстраховать свою спутницу на опасных скользких участках, и увидел, как она дует на окоченевшие ладошки и пытается спрятать нос в воротник штормовки.

– Что, совсем холодно? – вздохнул он. Девочка смущенно кивнула. – Ладно, понял… уже темно, а без фонарей мы далеко не уйдем. Заночуем под перевалом и встанем пораньше. Завтра пройдем сложный перевал, Геолог называется, и к вечеру уже будем на месте.

– Как же мы без палатки? Замерзнем…

– С костром не замерзнем.

Спустились они, когда в долину уже заползла кромешная темнота: Бойкову даже пришлось взять Ритку за руку, чтобы точно не разойтись. Внизу, у реки, сырая прохлада тянула ветром, но зато снега было поменьше, и возможность найти ветки для огня тоже была. Расчистив небольшое ровное место в глубине прибрежных зарослей, Бойков начал складывать хворост, Ритка, несмотря на усталость, вызвалась помогать, и вдвоем они за пару часов набрали достаточно веток – правда, все были довольно тонкие, и долго бы огонь не продержался. Георгий Петрович подумал, что придется эту ночь пережить без сна: если костер погаснет, они и в самом деле замерзнут, и так как нет ни пилы, ни больших бревен, то надо все время подбрасывать новые ветки. Ему не впервой коротать ночь за дежурством, а так хотя бы Ритка поспит немного.

В который раз он порадовался многолетней привычке носить зажигалку в кармане брюк. Костя Маликов и некоторые другие за это ворчали, считая, что так она может сломаться или перестать работать от холода, и носить ее следует в герметичной упаковке в рюкзаке, но, останься она в рюкзаке – шансов согреться в ту ночь не было бы совсем. Топливо действительно подмерзло, и пришлось долго растирать ее в руках и щелкать колесиком, чтобы появилась искра. Ритка прикрыла слабый, тихий огонек ладонями от ветра, слегка раздула его, как учили, по ветру, и вскоре маленькое, но такое веселое и теплое пламя затрещало на черной проталине.

Георгий Петрович долго смотрел, как расцветает на мертвых ветках золотистый огненный цветок. Бурелом, к счастью, оказался сухим, и дым поднимался вверх совсем немного. Совсем обессилевшая после целого дня пути Ритка пригрелась и вскоре уснула, положив голову ему на колени и чему-то хмурясь во сне. Сидеть у костра было довольно тепло – Бойков снял куртку, укрыл девочку, как одеялом. Снова где-то там, в глубине болезненно шевельнулась память: точно так же Катюша засыпала в походах вечерами, когда была совсем маленькая – он сам ее укачивал, давая отдохнуть Оле, потом, когда подросла – непременно сидела у костра с отцом до последнего, пока не начинала клевать носом, и в конце концов пристраивалась головой на его плечо, а он потом переносил ее в палатку.

Ритка была совсем на нее не похожа: разве что такими же серыми глазами, добрым, ласковым взглядом и широкой улыбкой. Катя росла веселой хохотушкой с сердцем нараспашку, а она – тихой и замкнутой. Однако сравнивать их было невозможно: дочку Бойков любил безоговорочно, и эта любовь никуда не исчезла даже после того, что произошло, но Ритка тоже стала по-особенному дорогим человеком.

Изредка он засыпал, когда мягкое тепло от костра, словно объятиями, манило расслабиться и забыться, да и усталость давала о себе знать: всем последние несколько дней дались непросто, и напряжение перетекло в ленивую апатию, от которой не хотелось ни вставать, ни двигаться, ни даже тянуться за ближайшей узловатой веткой, чтобы подбросить ее ненасытному огню. Бойков растирал лицо и руки снегом, чтобы не спать, считал про себя до ста и обратно, когда надоело – шепотом декламировал стихи, но в конце концов сбился на середине “Сказки о мертвой царевне”, там, где царевну встретили богатыри, и сдался. Время ползло издевательски медленно, но вдалеке, за снежной грядой острых пиков, уже забрезжила тусклая золотистая полоса первого утреннего света.

Зевнув в кулак и встряхнувшись, Георгий Петрович наклонился к девочке, легонько тронул ее за плечо.

– Риточка, пора вставать.

– Но еще так темно… – она сонно протерла глаза, тепло и уютно закутавшись в его штормовку, нагревшуюся от близкого пламени. Последние минут пятнадцать подбрасывать стало уже нечего, и костер ослаб.

– Пора, моя хорошая. Надо идти. Ты помнишь, нас ребята ждут?

Больше Ритке объяснять ничего не требовалось: она поспешно вскочила, умылась по его примеру чистым снегом и помогла затоптать догорающие угли.

Перевальный взлет, который снизу виделся крутым и непосильным, на поверку оказался не таким уж и страшным. Склоны были и вправду крутые, средняя осыпь, припорошенная недавним снегом, доверия не внушала, но горы словно вступились за отважных и отчаянных путников: сверху разливалось золото рассвета, длинные, тонкие солнечные лучи тянулись по перевалу, заставляя снег искриться и переливаться, а тучи плыли на запад, и день обещал быть ясным. Хрустально-голубое небо раскинулось куполом над высокими каменными стенами, и тишина в ущелье уже не казалась такой страшной: наоборот, это была такая нежная и хрупкая дремотная тишина, в который можно было услышать, как собственное сердце бьется в такт далекому эху горного ветра.

Седловина была узкой и опасной: ни места для стоянки, ни площадки под лагерь, ни малейшего укрытия от ветра и метели – только камни, камни, камни. Остановившись на скальном выступе и дожидаясь, пока Ритка вскарабкается по скользкой осыпи, Георгий Петрович вдохнул полной грудью этот свежий морозный воздух, приятно покалывающий невидимыми льдинками, и огляделся. Серебряно-голубые дали простирались, куда ни глянь, на все четыре стороны горизонта, вдалеке пронзительно кричала большая птица, и тем более чуждым и страшным показался скрип снега под подошвами ботинок – с другой стороны.

Георгий Петрович медленно повернулся. Ритка к тому времени уже забралась к нему и тоже застыла в ужасе, глядя перед собой широко распахнутыми глазами. Как?! Как он успел? Они ведь шли очень быстро и нигде не задерживались! Да и путь выбрали далеко не самый простой и очевидный, нарочно, чтобы сбить со следа. Но у него, кажется, было не человеческое, а звериное чутье.

– Машину обогнать думал? – их давний чернобородый знакомец вальяжно встал с большого валуна, на котором до этого сидел, закинув ногу за ногу, подошел вразвалочку. Бойков встал перед Риткой, закрывая ее, отошел со скал на узкую площадку поровнее. – Окно сломал, сбежал. К застава дорогу нашел. Ай, молодец. Только горы Залико любят, а тебя – нет. Залико все тропы знает. И знает, куда вы пошли.

Он протянул руку, и маленький черный пистолет ткнулся Бойкову в грудь. Георгий Петрович положил ладонь на холодный и гладкий ствол.

– Зачем бежать? – хитро прищурился Залико. – Мы вас скоро отпустить. Отдать твой нож полиция – и отпустить.

– О честности, я так понимаю, ты не слышал.

Залико мрачно улыбнулся.

– Нет здесь честность. Я жить хочу, а не умереть честный. Я сам за себя. И ты сам за себя. Все честно.

– Я не за себя. А за тех, кто со мной, – тихо, но твердо ответил Бойков и неожиданно вывернул ему руку, схватив за запястье и отведя в сторону пистолет. Залико от неожиданности дернул спусковой крючок, и эхо выстрела гулко и страшно прокатилось над перевалом, утонув далеко внизу, а потом оглушительно ударило снова.

Инстинкт сработал быстрее, чем Георгий Петрович успел что-либо подумать. С силой оттолкнув Ритку от сыпучего края, за торчащую громаду скал, он с опозданием почувствовал резкую пронизывающую боль, словно от раскаленного железа. Невольно согнувшись и зажмурившись, он потерял равновесие, оступился и, поскользнувшись на снегу, сорвался с узкого края перевала.

Глава 27.

Земля на миг ушла прочь, но потом появилась снова. Осторожно спружинив на ногах, Ритка прижалась спиной к скале и посмотрела вверх: Бойков сдернул ее с узкой опасной седловины, и она оказалась под самым перевальным взлетом, там, где выступающие скалы закрывали от обзора сверху. Но плато было маленьким, и ей едва удавалось стоять ровно. Ритка зажмурилась, прикусила губу так сильно, что почувствовала металлический вкус крови, и даже дышала через раз, чтобы ничем себя не обнаружить. Природное укрытие могло бы дать пристанище на время: скалы нависали над обрывом горизонтально, прикрепляясь к другой каменной стене, и выглядели, как надежный природный навес – жаль только, что над самым обрывом.

Снаружи стало подозрительно тихо. Ритка уже научилась различать по звуку шаги разных людей, но теперь не было слышно вообще ничего, как будто перевал опустел: ни звука, ни голоса, даже мелкие камни не хрустели под тяжелыми ботинками. По-прежнему прижимаясь к гладким камням, девочка осторожно выглянула наружу, невольно сощурившись от яркого света, и сердце замерло: сверху, на узкой седловине и вправду никого не было.

И когда она все поняла, сердце нервно вздрогнуло и заколотилось где-то в горле. Изумленно осмотревшись, Ритка бесшумно отступила от своих скал и осторожно заглянула вниз, с обрыва, но и там не увидела ничего, кроме безмолвных серых камней, слегка припорошенных сверкающим на солнце снегом. До боли в горле хотелось закричать, позвать Георгия Петровича – он бы ответил, и она бы убедилась, что он просто отошел или спускался зачем-то, может быть, тоже прятался. Но кричать нельзя, чтобы не выдать себя, и девочка явственно слышала выстрелы, слух ее не обманывал, и Бойкова не оказалось ни на перевале, ни внизу, под обрывом.

Ритка медленно опустилась на колени, рванув воротник штормовки и вновь наткнувшись на прицепленный к брелку ледоруб – его подарок. Дыхание перехватило, но не от страха: она и сама не знала, как назвать это чувство, когда вместо зрения, дыхания и всего привычного вдруг остается жуткая, глухая пустота. Горы, замершие в белом безмолвии, будто столпились вокруг девочки, окружили, закрывая ее от всего мира надежными каменными плечами. И пронзительно-светлый, ясный и солнечный день отнюдь не вязался с темнотой, что так предательски расплывалась у Ритки перед глазами от того, что она слишком крепко зажмурилась.

Нет, нет, не может быть… Он же такой опытный, наверняка знал, что сделать, если… Если упал с отвесной скалы? А что вообще в таком случае можно сделать?

Странно, но слез не было: у нее совсем не осталось сил плакать. В голове держались только слова руководителя, сказанные не так давно: “я ведь говорил, что ты сильная девочка”. Сильные девочки не плачут. Они молча делают то, что положено – даже если быть сильной уже кажется невозможным.

Она сомневалась, что сможет чем-то помочь. Обрыв под перевалом был очень высоким, да и камни отнюдь не внушали доверия: они торчали в разные стороны острыми краями вперед и могли если не убить, то серьезно покалечить. Всхлипнув, шмыгнув носом и мысленно отругав себя за трусость и такие ужасные предположения, Ритка решительно поднялась на ноги. Ей казалось, что такие люди, как Бойков, не сдаются так просто, и, наверное, он жив, просто сверху его не видно…

Но медлить нельзя. До погранзаставы она вряд ли дойдет одна: слишком далеко, да и дорогу она не знает, заблудится – и потеряется совсем. Наверное, помочь могли бы другие: позвонить в полицию, вызвать спасателей, да хоть что-нибудь придумать, в конце концов. Надо идти обратно, искать людей. может быть, добраться до дома той старушки, Диляры. А может быть, выйти в долину Мидаграбинских водопадов: Ритка запомнила, видела такое красивое название у Бойкова в блокноте. По его словам, там часто проходили туристские группы, но в этом крылась и другая опасность: наверняка преступники про них не забыли, и если Ритка выйдет в менее дикие и глухие места, то есть шанс снова оказаться у них…

Впрочем, раз Залико добрался до этого перевала, то найти Ритку в любом месте ему труда не составит. А здесь оставаться нельзя – надо идти, ребята ждут. Все еще боясь быть замеченной и прижимаясь к большим камням, Ритка полезла обратно наверх. Опасения ее не оправдались: перевал совершенно опустел, и преступник, даже если был где-то рядом, пока не спешил выходить. Девочка тихо спустилась на другую, пологую сторону склона, где они накануне поднимались, и принялась искать безопасную дорогу вниз по знакомым следам.

* * *

Ни каски, ни ледоруба, ни какой-нибудь палки, чтобы задержаться! Пролетев несколько метров, Бойков вцепился руками в выступающий камень, но от малейшего движения боль в левом плече со страшной силой отдалась в грудь и в спину, и пальцы сами собой разжались, соскользнули. Потревоженная осыпь поехала вниз и на особенно крутом участке рванулась камнепадом. Он ухитрился развернуться так, чтобы не лететь вниз головой, и, наконец, всей спиной ощутил крепкий удар о камни – чудом успел прижать подбородок к груди и не удариться затылком.

Воздуха не осталось, дышать было больно. С каждым вдохом вырывался какой-то неприятный, болезненный свист, а перед взглядом плыли, покачиваясь, черные круги. Едва взглянув на перевальный взлет средней осыпи, Георгий Петрович закрыл глаза. Потребовалось некоторое время на то, чтобы осознать, что он жив.

Под рукавом штормовки и флиски тягуче текло горячее и липкое, руку рвало и дергало, и просто зажать рану не помогло: только напрасно испачкался кровью. Наравне с болью в руке и ушибленной спине холод не ощущался совсем, и, кое-как сняв верхнюю одежду, Бойков зубами оторвал край футболки, сделал перевязку – корявую и не самую удачную, но теперь кровь хотя бы не хлестала струей. Сил на это ушло неожиданно много, и все тело будто налилось свинцом, о том, чтобы подняться, не шло и речи.

Однако оставаться на месте было рискованно: Залико наверняка прыгает по местным скалам и осыпям, как горный козел, и там, где Бойков едва не убился, он спустится проще простого.

Как же там Маргарита... Если успела сообразить и спрятаться в пустой скале, преступник ее не найдет. Укрытие даст ей немного времени. А вот что будет потом – оставалось только молиться.

Выругавшись и сцепив зубы, Георгий Петрович все-таки поднялся: чувства пришли с запозданием, и лежать на камнях оказалось очень холодно. Ноги подкосились, кровь отхлынула от головы, в висках болезненно застучало, но он с трудом устоял на месте, схватившись здоровой рукой за скалу. С перевала надо спуститься до конца, по травянистому склону это не должно составить большого труда. А потом, если он правильно прикинул и перевал действительно ведет в Кармадонское ущелье – следовало идти к пограничникам.

Почти двадцать километров обыкновенно дались бы ему не слишком трудно: часов восемь-девять ходьбы, в условиях скользкой тропы по склону – ходьбы не самой простой. Однако теперь, когда с каждым шагом единственной мыслью билось в голове “только бы не потерять сознание” – дойти до погранзаставы в Кармадоне казалось непосильным подвигом.

Нет, надо идти… Иначе все старания пропадут зря. Бойков невольно вспомнил, как Максим на склоне горы Дашсар упал почти так же, только там осыпь была намного ниже, и он только ободрал плечо и колено. Женя тогда его осматривал и сказал что-то про эффект плацебо, о том, что всякая боль существует только в сознании, и если мозг не подает телу сигнал о том, что должно быть больно, то ничего не происходит. Любая боль существует только в голове. Старательно убеждая себя в том, что рана несерьезная и сил еще предостаточно, Георгий Петрович прошел с пару десятков метров. А потом земля поплыла куда-то прочь, голова закружилась, и он, прислонившись к первой попавшейся скале, сполз на землю.

Смертельная усталость прокатилась до самых кончиков пальцев. Так нельзя… Слишком медленно. Уже третий день он ничего не ел, и силам было просто неоткуда взяться. Бойков впервые пожалел о том, что за все это время ни разу не подумал о себе и забыл об одном из главных правил спасателей и пассажиров самолета – правиле кислородной маски. Что толку в их неплохом плане, который все вместе так старательно придумывали, на который так надеются те, кто остался в проклятом доме, если он просто не дойдет?

Странной казалась даже сама мысль о том, что недолгое время назад ему не хотелось жить. Жить хотелось невероятно. И умереть от потери крови и физического истощения совсем не было медицинской выдумкой. Так странно и так глупо… Десять лет он мчался на вызовы, десять лет видел таких вот, обессиленных, замерзших, совсем чуть-чуть не дошедших до спасения, а теперь сам оказался на таком месте.

Нет, все-таки ничего еще не кончено! Там, в заброшенном доме и в общем-то не столь далеко отсюда, на него надеются, он ведь пообещал! Сразу в памяти встали, как наяву, покрасневшие от слез глаза Полины, строгий, серьезный взгляд Жени и его крепкое рукопожатие на прощание, хмурые, присмиревшие мальчишки и Вика, у которой не осталось сил даже плакать. И Ритка – маленькая, храбрая Ритка, которая сейчас, возможно, была в большей опасности, чем он.

“Соберись, чего расселся. Не спи, замерзнешь. Вставай же, ну!”

Малейшее движение отозвалось колючей, пронизывающей болью в затихшей было руке. Сердито распахнув куртку, Георгий Петрович затолкал в рукав пригоршни снега. Рука мгновенно замерзла и онемела, боль отступила, он понимал, что это временно, но так хотя бы получалось двигаться и не чувствовать ее каждый раз, как в первый. Не к месту вспомнилось, как они с Женей проводили краткий семинар по первой помощи, и в качестве примера он сам себе придумал травму именно на левом плече.

Чтобы отвлечься, принялся считать шаги. Один, два… десять. Земля качалась и пружинила, как на болоте, но не уплывала совсем, цветные круги перед глазами мелькали, но не застилали взгляд. Его шатало, но он шел, спотыкаясь, падая, недолго отдыхал, потом поднимался и упрямо шагал дальше. Выйдя на тропу, просто велел себе идти, пока получается, никуда не сворачивая: эта дорога, ведущая из Кармадона на российскую сторону Казбека, уже была хорошо известна. Шаг за шагом, метр за метром. Он шел.

Снег в рукаве растаял, флиска слева намокла, и руку снова задергало в мелких, но очень болезненных судорогах, а горячая струйка вновь побежала из-под ослабленной повязки. Георгий Петрович понимал, что сейчас не до привалов: если он сядет, то в следующий раз подняться получится не скоро. Но если вспомнить Женькины определения и базовую медицинскую классификацию – кровотечение было интенсивным. А это плохо.

Пообещав себе не садиться и не поддаваться слабости, Бойков остановился, прислонился спиной к камням и, вновь раздевшись до футболки, хмуро осмотрел пострадавшую руку. Плечо покраснело, распухло и жгло изнутри, словно и вправду пробили чем-то длинным и острым насквозь. Повязка, вся перепачканная землей и кровью, сползла на локоть и больше не помогала. Оторвав полоску с другой стороны футболки, Бойков крепко прижал ее к ране, забинтовал крест-накрест, закрутив последние слои в своеобразный слабый жгут. Перекрещивания оказывали небольшое давление. На светлой серой ткани выступило несколько темных пятен, но ручеек временно остановился.

Одевшись, Бойков с трудом заставил себя не прилипать к таким удобным камням и пошел дальше. Самым сложным оказалось не думать о боли и усталости, и он невольно усмехнулся над собственными словами – “Не думаю о том, что надо выдержать, просто иду, и все”. Попробуй, не думай, когда ноги отказываются передвигаться, а перед глазами вместо такого живого, красивого, необъятного мира – сплошной туман.

Узкая и скользкая тропинка вела вниз по ущелью, то пропадая в зоне редколесья, то вновь выходя на открытый травянисто-осыпной склон. К счастью, морозы за всю зиму так и не ударили, и ручьи бежали сверху, из-под снежных шапок, к полудню совсем растаяв. Дальше от великанов-трехтысячников и приказбекских перевалов, будто уже наступила весна или еще держался октябрь: склоны желтели и зеленели, простираясь измятыми холмами, насколько хватало глаз. Снег лежал кое-где и кое-как, внизу долины было ощутимо теплее и тише, чем сверху: отвесные склоны надежно защищали от гуляющего на открытых просторах ветра. Далеко внизу шумела река, с ревом набрасываясь на каменистые пороги. Было тихо, но природа не молчала, она жила своей бесконечной и мирной жизнью. И эта жизнь словно наполняла до краев всех, кто к ней прикасался и приходил с поклоном, щедро делилась свежим ветром и ярким, ласковым солнцем, теплотой живого дерева и прохладой свежевыпавшего снега, сладостью ледяной воды из живого источника и терпкой горечью заваренных в чае трав.

Когда в очередной раз долгая и нудная боль пронзила руку, выбивая все дыхание из груди и землю из-под ног, Бойков наконец позволил себе лечь на влажную от растаявшего снега траву. Даже земля здесь была теплее. И так, лежа на колкой сухой траве и глядя в пронзительно-синее небо, становилось легче. Ласковый ветер трепал волосы и гладил невидимыми ладонями по разгоряченному лицу. Солнце медленно ползло за синюю горную гряду, цепляясь лучами за вершины и освещая долину золотыми струнами, словно не желало уходить, но вечер уже стелил на небосклон свои сизые крылья.

До поселка оставалось совсем немного: километра три. Георгий Петрович знал наверняка, что преступники не сунутся в Кармадон, опасаясь быть замеченными на заставе, а значит, ему нужно преодолеть только самого себя, собственную проклятую слабость. Боль уже давно не уходила, он чувствовал, что его бросает то в жар, то в холод, что с каждой особенно сильной судорогой от плеча отдает в сердце. Но надо дойти во что бы то ни стало, ведь остались совсем пустяки. Подумаешь, три километра.

Когда боль и темнота в глазах ненадолго отступили, Бойков поспешил достать блокнот и записать все, что случилось с утра. Совсем недавно это казалось невероятным, но теперь, под записью, складывалось в очень простую и понятную цепочку: их отсутствие заметили почти сразу, то ли вошли в комнату, то ли вышли на улицу и увидели дыру в окне – заделать обратно ее ребята вряд ли догадались сами. А так как идти беглецам было больше некуда, то доехать на машине до Кармадона и выследить двоих на открытой местности, где все видно, как на ладони, труда не составило. Похоже, из всей троицы лучше всего с горами был знаком именно Залико. И он же был самым опасным из всех, а Ритка осталась там, на перевале, с ним – только бы сообразила спрятаться в скалах, только бы не высунулась раньше времени, позволив преступнику счесть их обоих погибшими.

Он не помнил, как с тропы вышел на широкую грунтовку, как шел по пустому, полуживому поселку, даже не прислушиваясь и не пытаясь отыскать в тишине шума мотора и знакомых голосов с южным акцентом. По обе стороны грунтовки маячили дома, и застава, окруженная железным забором, уже была хорошо видна. Перед глазами серый забор, белый снег и черный, мокрый асфальт слились в одну неясную, бесформенную абстракцию. С трудом дойдя до железных ворот, Бойков увидел, что они заперты, а в будке на КПП никого нет. Он поднял руку, и это далось не легче, чем поднять огромную гирю, несколько раз ударил по железу кулаком, потом тяжелым ботинком – гулкое эхо разлетелось, словно пронеслось между безмолвных гор, по глубокому ущелью, и растворилось где-то вдалеке. Сквозь мутную пелену тумана и неясную мерцающую черноту не было видно почти ничего. Георгий Петрович скорее услышал чужие голоса, чем увидел, как к воротам бегут люди в форме, и лишь тогда выдохнул с облегчением. “Если упаду, то надо бы на руку, – мелькнула мысль в перепутавшемся сознании, которое любезно подбросило Женькины советы по первой помощи. – Упаду на руку – смогу остановить кровь…”

И все-таки силы покинули его, горы покачнулись перед туманным взглядом, сердце ухнуло куда-то вниз, и стало темно.

Глава 28.

Человека в изорванной и перепачканной синей штормовке первым увидел дежурный Сато – он и позвал на помощь, когда услышал вместо привычного звонка глухой отдаленный стук по железным воротам. Видно, найти звонок человек был уже не в состоянии. Сато подбежал быстрее троих коллег, долго возился с замком, а когда наконец смог открыть, то увидел странного гостя: тот лежал на холодной земле, неуклюже поджав левую руку под себя. Аккуратно взяв его за плечи и перевернув на спину, Сато увидел, что штормовка кое-где порвана и вся перепачкана землей и кровью.

– Сато, что там? – окликнул русский товарищ, Сергей.

– Да вот... – развел руками сержант Саркидзе. Сергей подошел ближе, присел рядом, поискал пульс.

– На пьяного не похож.

– Да он же ранен!

– Так... Обыскать, оружие изъять, и в тепло его. Сейчас разберемся.

При беглом обыске у мужчины не нашли ничего похожего на оружие, в карманах куртки и брюк было пусто, и тогда Сато с коллегой вдвоем подняли его и донесли до дежурного помещения. Окровавленную и изорванную штормовку сняли, вызвали врача, а пока ждали его – обыкновенно брызнули в лицо водой и той же водой попытались напоить, приподняв голову. Мужчина кашлянул, открыл глаза и тут же, скривившись от боли, с трудом сдержал стон, схватившись здоровой рукой за левое плечо.

– Спокойно, не волнуйтесь, врач сейчас подойдет, – Сергей по-русски говорил без акцента, а потому расспросить нежданного гостя выпало ему. – Вас как зовут?

– Георгий... Бойков Георгий.

– Что с вами случилось, помните?

– Помню, – он повернулся к сержанту, попытался сесть, но от слабости не смог, прикрыл глаза, стараясь унять головокружение. – Но вы извините, я сейчас плохой докладчик... В кармане блокнот, все там...

– В каком кармане? Эй! – Сергей похлопал его по щеке, заметив, что собеседник снова бледнеет и теряет сознание. – Блокнот ваш где?

– Штормовка, внутри… слева, – тихо ответил Бойков и бессильно уронил голову набок.

В дежурке распахнули окно, впуская свежую морозную прохладу. Сергей осмотрел куртку незнакомца, проверил во внутренних карманах, и там нашлось немного нового: помятая копия паспорта, подтвердившая, что о себе он сказал правду, две маленькие фотографии – на одной миловидная женщина лет сорока, на другой девчонка с двумя черными косичками, – а в левом верхнем кармане и вправду обнаружились потрепанный блокнот и крохотный остаток сточенного карандаша.

Сато с грохотом отодвинул стул, сцепив руки замком, положил на них подбородок, посмотрел на странного гостя. Тот был бледен, как полотно, выглядел изможденным, но крепким – судя по всему, не из ближайшего поселка пришел, а значит, добирался долго. На вид ему было чуть больше сорока, черноволосый, хмурый, с седыми висками и небрежной запущенной щетиной. Похоже, из туристов или альпинистов… но на маршруте явно произошло что-то страшное, почему же не вызвали спасателей, а он пришел сюда? Может, одиночка? Но в таком случае, где рюкзак и хоть какие-то вещи?

Напарник тем временем задумчиво листал найденный у него блокнот, истрепанный по углам, исписанный почти полностью, пожелтевший и изогнутый от влаги. Сначала он читал с некоторым интересом, потом быстро пролистал несколько страниц, а потом вдруг нахмурился и вгляделся в записи внимательнее.

– Сато! Ну-ка подойди сюда, – Сергей подвинулся, пропуская напарника. Тот подъехал на стуле поближе, вчитался в мелкий округлый почерк, слегка наклоненный влево.

“Поселок Холст, 2 улица сверху, 4-й заброшенный дом с краю. Я и Рита – около 11-00 вышли, в доме остались Поля, Женя, Олег, Максим и Вика. Идем по направлению к Кармадону, на погранзаставу. Ок. 25-30 км. Планирую пройти через пер. Урадонский (1Б, ск.-ос.), пер. Геолог (к.с. - ?, ср. осыпь), по ущелью вниз к заставе. По трассе не пойдем, т.к. слишком открыто”

“На пер.Геолог встретили Залико. Выяснили намерения: собирался отдать полиции мой нож, вероятно, подставить в качестве подозреваемого (см. тех.оп. пер. Архонский, 31.12.20). Залико выстрелил, меня задело в плечо, Рита (вероятно) спряталась и смогла уйти по нашей дороге обратно. В Кармадонском ущелье я один. Ок. 12ч решил идти к заставе.

Прим.17ч - спустился с осыпей, до заставы ок.3-4 км. Не знаю, дойду или нет.

Бойков Г.П., 4.01.21” [1]

– Дела, – протянул Сергей, крутнувшись на стуле. Сато молчал, глядя то на блокнот, то на пришедшего к ним человека. Он сам был еще молод – едва исполнилось тридцать, и если ему и приходилось сталкиваться с чем-то незаконным, то это были лишь неоформленные пересечения российской и грузинской границы, да и те – в большинстве случайные.

– Может, вызвать СОБР? – он нерешительно поскреб в затылке. Сергей, который был старше и опытнее, покачал головой.

– Не надо пока. Подождем, пусть он придет в себя и сам расскажет. В блокноте может не быть важных деталей, а история тут, сам понимаешь, криминальная. Каждая мелочь на счету.

Сержант Саркидзе только задумчиво кивнул.

К приходу врача Бойкову стало немного лучше: когда он очнулся – первым делом попросил пить, и Сато принес горячий сладкий чай, а Сергей наотрез отказался разговаривать о делах, пока ему не окажут необходимую помощь, вместо этого отыскал где-то теплый плед и отдал одну из своих чистых футболок, взамен той, напрочь испорченной.

– Да вы, уважаемый, в рубашке родились, – заметил доктор, обработав рану и перевязав ее стерильным бинтом. Рука онемела и двигалась тяжело, при малейшей попытке ее поднять всю левую сторону будто пробивало каленым железом, и Бойков попросил зафиксировать руку перевязкой через шею. – Пуля прошла навылет, чудом не раздробила плечо. Задета дельтовидная мышца, ну да это дело поправимое, так что останется вам рука рабочей. Только много крови потеряли. Вам бы выспаться и поесть хорошенько, а то гляньте, какой бледный. На ногах не стоите.

– Ничего, я выдержу, – нахмурился Георгий Петрович. – Кто у вас главный? Срочно нужно поговорить.

– Сержант Саркидзе на смене главный, я позову сейчас. И скажу, чтоб вас накормили, иначе так дело не пойдет, – старый доктор взглянул на него с какой-то теплой, отеческой заботой. – Вы пейте, пейте чай, отдышитесь хоть. Дошли до нас, теперь все будет хорошо.

С этими словами доктор ушел, тихо прикрыв дверь, и Бойков, поняв, что сейчас от его нервов и попыток всех торопить ничего не изменится, устало откинулся на спинку дивана. Рука болела и ныла, но уже не так сильно. Крепкий чай с сахаром горчил на губах, да и на душе было неспокойно: он понимал, что сделал все, что мог, и наверное, в чем-то даже больше, но теперь от его действий мало что зависело. Главное, чтобы ребята-служащие соображали быстро. Они тут молодые, значит, скорее всего, долго тянуть за хвост бюрократию не будут.

Дежурный – паренек лет тридцати с веселыми темными глазами и грузинской горбинкой на носу – вошел вместе с коллегой, который недавно интересовался блокнотом.

– Сергей Черкасов, – представился второй. – Сато главный на смене, но давайте лучше я с вами на понятном русском поговорю.

Дежурный цокнул языком и толкнул товарища в бок, но тот лишь усмехнулся: было ясно, что они давние друзья, а потому на правдивые шуточки не обижаются. Вопрос у Сергея был только один: он просил рассказать все с самого начала, потому как технические заметки в блокноте хотя и составляли полную картину, в них недоставало деталей и личного мнения. Георгий Петрович рассказал обо всем: и о странной встрече на Архонских перевалах, и о потерянном ноже, и о том, как взяли в заложники Ритку, ранили Женю, а им всем угрожали, и даже о том, как он разобрал окно.

– Понятно. Насчет ножа не беспокойтесь, на самом деле это так просто не работает. Да, не исключено, что вас будут допрашивать, как подозреваемого, и что алиби у вас нет, с этим тоже небольшие проблемы, но у вас есть доказательство покрепче, – Сергей кивнул в сторону раскрытого на столе блокнота. – Во-первых, отпечатки пальцев. На вещах того, кого убили на перевале, ваших отпечатков оказаться в принципе не может. К тому же, вы вели дневник раньше, чем начались все эти события, а значит, не придумали его нарочно, чтобы выдумать показания. Тут и с другого какого-то похода записи, как я посмотрю. Хорошая привычка.

– Я геолог-картограф. Раньше в геологоразведке работал. Привык писать сводки по экспедициям, да и в спортивном туризме всегда нужны отчеты. А телефон – вещь ненадежная.

– Да, занятно, что телефон вы потеряли, а блокнот остался, – усмехнулся Сергей. – Значит, смотрите, как мы можем поступить. Сейчас девять часов вечера, спасатели сюда прибудут через полчаса, туда – еще через минут сорок. Вертолет здесь не поможет. Также подключим СОБР и переговорщика… Вот, Сато, к примеру. Залико, Зураб и кто там еще – это грузинские имена, а не осетинские, поэтому с ними лучше говорить на их языке. Если удастся освободить заложников без перестрелки, то на этом все. В следственном комитете расскажете эту историю еще раз и оставите им свои записи.

– Я могу что-то еще сделать? – нахмурился Бойков. Сергей мягко улыбнулся.

– Можете поесть и поспать один час. Вы и так сделали невероятное.

* * *

Бежать по осыпи было страшно: камни так и норовили выскользнуть из-под ног, с грохотом улетали вниз. Иногда падала и сама девочка, но не думала о боли в ушибленных локтях и коленях: поднималась, сцепив зубы, отряхивалась и, немного передохнув, шла дальше. Так было легче – не останавливаться, потому что она знала, что на привале непременно уснет или не поднимется сама, а время было дорого.

Огромным облегчением стало то, что преступник, наконец, оставил ее в покое. Поднявшись на узкое и опасное седло перевала, Ритка нашла следы на снегу, который вели по хребту налево и уходили так далеко в другую сторону, что она не стала идти по ним и проверять. Судя по всему, Залико ничего не дождался и, решив, что скалы слишком отвесные и высокие, чтобы при падении с них можно было выжить, малодушно сбежал. Глядя на это с точки зрения следователя, Ритка понимала, почему: на его счету уже не одно преступление, а оставаться на месте последнего и выдавать себя неподалеку от погранзаставы с его позиции было бы весьма глупо. Впрочем, это и к лучшему: если он сбежал, то сейчас думает о том, как бы спасти свою шкуру, а не о том, чтобы и дальше гоняться за Риткой. Возможно, он и ее счел погибшей. Если, конечно, не заметил, как она спрыгнула за скальный выступ и там осталась.

Стоило только вспомнить перевал, как сердце дрогнуло от жалости к руководителю. Ритке оставалось надеяться, что он тоже не хотел себя выдать, поэтому и ей не дал понять ничего. О плохом думать не хотелось – тем более, что свобода теперь была так близко. Задыхаясь от пронизывающего ветра и поскальзываясь на мокрой от снега траве, девочка думала, что больше никогда не будет жаловаться на холод и крутые перевалы, на непрекращающуюся метель и острые камни: в этом тоже была жизнь, самое настоящее ее проявление. Не испытав холода и не промокнув до нитки под дождем, нельзя научиться ценить тепло костра и уют обыкновенных сухих вещей, не взобравшись на высокую и трудную вершину, нельзя полюбить простые, ровные тропки. Нельзя научиться любить жизнь, не испытав за нее страха.

Силы уходили, словно утекали сквозь пальцы. Ритка все чаще спотыкалась и падала, в кровь разбила ладонь, порвала штаны на коленке, и лишь когда все закружилось перед глазами и землю повело прочь из-под ног, она присела на камни под укрытие большого дерева и отдышалась, устало прислонившись спиной к стволу. Места были незнакомые: их временное пристанище на ночь у реки она давно пробежала, на трассу сразу выходить тоже не рискнула, бежала просто вперед, никуда не сворачивая, и надеялась, что должна выйти на ту прямую дорогу, которая вела от поселка, в котором они встретили хозяйку Диляру, до той самой горы Тбаухох. Фиагдон – довольно большой, людей там много. В крайнем случае, можно будет снова прийти к хозяйке: Ритка была уверена, что добрая женщина не откажет в помощи.

Страшно хотелось пить и есть. Брать воду из ручьев снизу она не рисковала: Георгий Петрович всегда говорил, что в горах источники чистые, но только не там, где рядом поселки, потому что, скорее всего, за поселками раскинулись пастбища. Третий день она уже ничего не ела, кроме той маленькой шоколадки, но этого было недостаточно. Голова кружилась от голода больше, чем от обыкновенной усталости, и бежать по-прежнему было трудно, приходилось останавливаться и сидеть намного чаще. Ритка корила себя за слабость, но ничего не могла поделать: лучше так, медленно, но верно. Изредка перед глазами плыли цветные пятна, и потому, увидев такие же яркие пятна среди густой и свежей зимней хвои, Ритка крепко зажмурилась, протерла глаза, но те никуда не исчезли – наоборот, с тропы слышались голоса и веселый смех.

Продравшись сквозь колючие еловые лапы, девочка споткнулась в сугробе, упала в снег. Больше не было сил сделать ни шагу. Люди в цветных куртках тут же бросились к ней, окружили, подняли, принялись тормошить и трясти:

– Тебя как зовут? Ты откуда?

– Сильно ушиблась?

– Да она ничего не понимает, дайте ей отдышаться!

– Вета, чаю налей!

Услышав необычное имя и разглядев, наконец, среди всей этой пестрой круговерти знакомые растрепанные рыжие косички, Ритка слабо улыбнулась:

– Даша!..

– Андрей, иди сюда! – рыжая девушка, узнав ее тоже, обернулась, махнула товарищу. – Тут из группы Георгия девочка…

Ритку подхватили, усадили к костру. Едкий и терпкий запах дыма, мягкое тепло живого пламени и обыкновенный туристический коврик показались ей лучше самой комфортной квартиры в центре Москвы, а когда тихая, молчаливая Вета передала большую дымящуюся кружку ароматного чая с чабрецом, жизнь и вовсе стала налаживаться. Высокий, бородатый Андрей подошел в ореол золотистого света костра, скрипя снегом, сел напротив, скрестив длинные ноги в больших болотных сапогах. Его добрые голубые глаза смотрели встревоженно и ласково. Даша села рядом, накинула нежданной гостье на плечи теплую пуховку, обняла ее, как младшую сестренку.

– Ну, рассказывай, – потребовал Андрей, когда Ритка сделала несколько глотков чаю и немного успокоилась. Ночь опустилась в тихую долину, и золотистые отблески от костра освещали лица сидящих вокруг, делая их таинственными, необычайно красивыми. – Ты почему здесь, одна? Где ваша группа?

Ритка шмыгнула носом. Губы задрожали, но она глубоко вздохнула, заставляя себя сдержаться.

– Меня Рита зовут. Ребята в опасности, нам нужна помощь. Не знаю, каким чудом я вас нашла… Андрей, послушайте, надо вызвать спасателей, надо…

– Погоди, каких спасателей? – Андрей наклонился, взял ее за руку. – Да что случилось-то? Где Георгий, где все ваши?

– Ребят взяли в заложники, поселок заброшенный, отсюда примерно полдня идти, – торопливо выпалила девочка. – Там долгая история, неважно, что случилось, важно, что они сейчас там, и преступники тоже там. А Георгий Петрович… он… я не знаю…

Голос подвел, сорвался, и она закусила губу, чтобы не плакать снова. Даша крепче обняла ее, прижала к себе, гладя растрепанные волосы.

– Тихо-тихо, все в порядке, в любом случае он знал, что делает. Мы разберемся, мы обязательно разберемся, – прошептала она, успокаивая дрожащую от страха и волнения девочку. – Андрей, что за дела с заложниками? Звони в МЧС, придумай что-нибудь. Риточка, ты, наверное, кушать хочешь?

Ритка кивнула, старательно вытирая слезы с ресниц, и Даша погрела над костром еще одну порцию ужина. Никогда еще обыкновенная гречка с овощами не казалась такой вкусной, и Ритка глотала целыми ложками, давясь и обжигаясь. Даша улыбнулась, глядя на нее, голодную, усталую, но такую храбрую. Немногие бы решились идти в одиночку по горам, без телефона, карты и навигатора, зная, что здесь небезопасно. Наверное, в этом и заключается настоящая дружба, такая искренняя и смелая, которой не найдешь нигде, кроме как в горах: опасность – одна на всех, но если кто-то в беде, то одни боятся, паникуют и прячутся от собственного страха, а другие думают, что всегда есть тот, кому еще хуже, и действуют, полагаясь только на собственные силы и везение. Погибающая лодка тонет для всех одинаково, но одни берут весла, другие затыкают пробоины, а третьи тянут ко дну.

________

[1] Пояснения.

Перевал 1Б, ск.-ос. : перевалы категорируются по сложности от 1А (самый легкий) до 3Б. Перевал 1Б по-простому можно охарактеризовать как "без страховки можно, но страшно". Подпись "ск.-ос." означает "скально-осыпной", т.е. склоны состоят из камней разного размера и отвесных участков.

Перевал к.с. - ?, ср. осыпь: к.с. - категория сложности, в данном случае неизвестная и непонятная навскидку. Ср.осыпь - средняя осыпь, камни размером примерно с колесо машины.

Тех.оп. - техническое описание. В группах есть отдельная должность летописца, который фиксирует характеристику района, препятствий, троп, мест стоянок, погоды и т.д. Техническое описание впоследствии подкрепляют фотографиями и деталями и составляют отчет.

Глава 29.

Женя тихо вдохнул легкий, сладкий аромат ванили и покрепче закрыл глаза. Просыпаться не хотелось. Во сне он почти не чувствовал этой страшной, вынимающей душу боли, во сне его поцеловала самая прекрасная девушка на свете, во сне он вдоволь напился прохладной, чистой воды и лежал не на каменном полу, а на чем-то мягком и теплом. Его лихорадило, и было так плохо, что сон и явь иногда путались местами, и тогда он украдкой пытался ущипнуть себя за руку или похлопать по щекам, чтобы вернуться в реальность. Хотя реальность была страшной.

Это случилось вчера? Или уже сегодня? Или еще раньше, а они просто потеряли счет времени?.. Когда предательски заскрипела ступенька под ногами руководителя, у Женьки упало сердце: шансы уйти незамеченными, а тем более завершить начатое, стали слишком малы. Он понял, что теперь главное – не столько спасти Ритку, сколько сделать так, чтобы больше никто не пострадал, а в итоге пострадал сам. Правда, что было после, он помнил плохо – помнил только, как что-то острое и горячее с размаху ударило в колено, а окончательно пришел в себя уже здесь, взаперти.

Однако кое-что ему все-таки не приснилось. Он действительно лежал на трех теплых и удобных куртках, нога не беспокоила так сильно, как накануне, потому что кто-то придумал подложить под нее высокие ботинки, завернутые в свитер. А Полина и правда спала рядом, положив голову ему на грудь и холодными пальцами едва касаясь его руки. Судя по тому, что было темно – стояла глубокая ночь без луны и звезд. Из самодельного окна по полу тянуло зябким ветром.

Он неловко пошевелился, стараясь лечь поудобнее, и девушка проснулась, поспешно отстранилась и привстала на локте:

– Что ты, Женечка?

Он улыбнулся, свободной рукой обнял ее и запутал пальцы в длинных и мягких светлых волосах. Полина губами тронула его лоб и встревоженно заглянула в лицо:

– Тебя не знобит?

– Холодно немного, – тихо признался он. – Но тут вроде все время так.

– Просто температура поднялась. Давай я тебя укрою, – Полина осторожно приподняла его, поддерживая под плечи, поменяла одну из теплых штормовок на свой мягкий пушистый шарф, и третьей курткой укрыла его сверху. – У нас еще достаточно воды. Хочешь пить?

– Не надо, оставь ребятам. Поля… я только хотел спросить. Когда мы отсюда выберемся, ты не исчезнешь, как тогда, после Алтая?

Полина ласково провела ладонью по его щеке, чуть тронутой светлой щетиной, пригладила отросшие спутанные кудри.

– Знаешь, я тоже хотела кое-что сказать. Прости меня, пожалуйста. Я так долго обманывала и тебя, и себя, что даже правду говорить как-то неловко. Теперь точно знаю, что была неправа. Может, я не умею любить, говорить красивых слов и сама же боюсь своих чувств, но…

Тоже приподнявшись на локте, чтобы смотреть ей в глаза, Женя прикоснулся к ее губам, заставляя замолчать. А потом, взяв за подбородок, притянул к себе и поцеловал: сперва осторожно и робко, закрыв глаза и едва дыша, потом смелее, гладя и перебирая длинные светлые пряди. Почувствовал, как тонкие и прохладные руки девушки скользнули на плечи, слегка сминая теплую флиску и невесомо, едва ощутимо касаясь разгоряченной кожи. Тонкий, почти неуловимый запах ванили сладко кружил голову, Полинины длинные ресницы смешно щекотали лицо, и было ему холодно – стало вдруг жарко, так, что сердце вздрогнуло и ухнуло в пропасть, оставив лишь частое, сбитое дыхание и мягкую сладость ее губ.

Несмотря на все то, что произошло в этом походе, он ни капли не жалел, что попросился тоже пойти. Лучше рискнуть и пожалеть, чем ничего не сделать, а потом корить себя за малодушие. После слов Полины о том, что у нее нет к нему никаких чувств, Женя все равно не верил: он ловил ее взгляды, замечал, что она никогда не против теплых объятий, понимал, что она и руководитель не просто так поменялись местами в палатках. И перед сном, когда в большой палатке становилось тихо, они долго еще шептались обо всем на свете: Полина рассказывала про своего дедушку, чемпиона по плаванию, который однажды на весеннем ледоходе спас ребенка в реке, рассказывала о своем детстве, а выросла она в семье, очень любящей и уважающей природу, рассказывала о своем дяде, который к сорока пяти годам так и остался холостым, зато путешествовал несколько раз в год и видел столько, что брала зависть от каждой истории.

Порой они делились таким сокровенным и личным, что потом долго смущались, как подростки, и лежали, молча глядя в темноту и улыбаясь собственным мыслям. Женя понимал, что Полине просто нужно время, и не раз ругал себя за то, что поторопился с признанием, однако то, как Полина бросилась к нему, увидев, что он жив, и то, как она поцеловала его горячо и крепко, не дав сказать ни слова, он понял намного больше, чем из всех оправданий, которые она выдумывала раньше. К тем, к кому хоть немного тянется сердце, не бывает равнодушия.

Наверное, недолгие минуты радости, вырванные у судьбы, могли продлиться еще немного, но внизу, снаружи, неожиданно загрохотало. Полина вздрогнула и обернулась на окно, и волшебство пропало, рассеялось в воздухе. Послышался характерный рев мотора и топот ног. Девушка невольно прижалась к плечу доктора, схватив его за руку:

– Боже мой, ну что там еще?

Женя молчал, хмурясь и напряженно вслушиваясь. Шум мотора стих, зато в темноте что-то протяжно запищало, а потом послышался звучный голос с южным акцентом, говорящий на непонятном, певучем языке и многократно усиленный рупором. От шума снаружи проснулись и ребята, Максим, прихрамывая, добрался до окна и осторожно, чтобы не попасть под шальную пулю, выглянул наружу. Ненадолго воцарилась тишина, и вдруг парнишка просиял:

– Там какие-то люди в форме… Спецназовцы!

– Тшш! – в один голос воскликнули учительница и Женя. Максим вновь прильнул к щели между досками. Полина хотела отругать его за безалаберность, ведь в таких ситуациях очень опасно высовываться, но любопытство так разбирало, что оказалось сильнее страха. Неужели Георгий Петрович и Ритка смогли дойти до пограничников? Неужели их почти безумный план удался?

Но две машины спецназа остановились на обочине, отряды быстрого реагирования двинулись к ближайшим домам и заняли позиции, а руководителя и Маргариты не было видно. Впрочем, возможно, они остались на базе погранзаставы или где-то в машинах… И если с девочкой все понятно и даже правильно, то на Бойкова не похоже, чтобы он остался в стороне.

Полина видела, как знакомый зеленый внедорожник, взрывая свежевыпавший снег, умчался в метель спустя несколько часов после того, как Бойков и Ритка ушли. А Залико потом еще и вернулся, и снова ругался на грузинском, довел до истерики Вику, тоже приставив ей пистолет к затылку, но почему-то не выстрелил. Если Ритку и Бойкова догнали, то шансов сообщить на заставу не было. А если нет… тогда оставалась единственная, хоть и очень слабая, надежда.

В рупор говорил невысокий темноволосый пограничник в лихо сдвинутой набок фуражке. Слова на чужом языке, судя по акценту – грузинском, не получалось разобрать. Залико отвечал ему из-за запертой двери криком. Полина поняла, что это переговоры, и что неизвестный пограничник, посланный в качестве парламентера, прямо сейчас пытается добиться их освобождения. Радостно обернулась к Жене, чтобы поделиться своими мыслями, но вдруг напряглась: с порывом ветра носа коснулся легкий, едва уловимый, но очень узнаваемый запах костра и дыма.

– Курят они там, что ли, – проворчала она. Но Женя напряженно сжал ее руку, и тень тревоги, промелькнувшая в его светлых голубых глазах, напугала девушку только сильнее.

– Послушай меня, – он притянул ее к себе за плечо и зашептал торопливо, поминутно оглядываясь то на ребят, прильнувших к щели в окне, то на запертую дверь. – Под окнами достаточно снега. Во всяком случае, дядя Юра спрыгнул без проблем. Вам нужно тоже спрыгнуть. Прямо сейчас. Ты можешь пойти первой, добежать до военных, привести кого-нибудь к дому. Олег поможет Вике и Максу, а потом и сам спустится.

– О чем ты? – испугалась Полина. – Зачем прыгать, нас же освободят?

Доктор устало провел рукой по лицу и потер виски.

– Они подожгли дом. Разве ты не чувствуешь? Они не хотят переговоров.

И какой бы страшной ни казалась эта мысль о пожаре, о том, что преступники решили сжечь собственное укрытие, только чтобы не сдаваться в руки полиции, она была вполне реальной. Максим и Олег тоже почувствовали неладное, все трое закашлялись от дыма, который уже пробирался тонкими струйками в помещение. Комната была тесной и запертой снаружи на ключ, поэтому, чтобы дым заполнил ее, не требовалось много времени.

– Ребята, намочите одежду и натяните ее на лицо! – Женя приподнялся, попытавшись сесть, с трудом оперся спиной на стену. – Старайтесь дышать пониже к полу. Полина, тебя тоже касается. Намочи флиску, с дымом шутки плохи!

Но девушка, казалось, не слышала его. Подростки по очереди поливали водой свои футболки, Олег помог Вике завязать ее на манер маски, Максим просто зажал нос и рот влажной тряпкой и опустился на колени.

– Полина, давай быстрее, – скомандовал Женя. – До военных буквально три шага. С ними вы в безопасности.

– А ты?!

– Дети прежде всего. А я… спущусь после Олега.

– Ты не сможешь сам!

Женя ничего не ответил, только нахмурился и потер переносицу. Почему-то вдруг вспомнилось, как несколько дней назад, на перевале, когда еще ничего не предвещало беды, Георгий Петрович нашел следы волков, и они вместе остались их разглядывать, а руководитель велел Полине в случае чего забыть о них и спускаться с детьми. Женя тогда думал, что сам бы струсил такое сказать и тем более – сделать. Но сейчас почему-то страха не было. Он знал, что так больно, как сразу после ранения, уже точно не будет. Возможно, он уснет, если надышится гарью. Не страшно не знать о смерти. Страшно только думать о ней, когда она совсем близко.

Дымом пахло все крепче и крепче, от него уже слезились глаза, и в комнате появился легкий, но такой опасный серый туман. Вика закашлялась первой, мальчишки – за ней, потом не выдержала и Полина.

– Да бегите уже! – воскликнул Женя. Полина, схватив его за плечи, снова крепко поцеловала в сухие обветренные губы, и он, почувствовав соленые капли, оттолкнул девушку от себя. Не время плакать, не сейчас!

Обернувшись у окна, Полина встретилась с ним взглядом. Женя улыбнулся, и она, до боли прикусив губу, зажмурилась и прыгнула в снег.

Едва ощутив под ногами твердую землю, она бросилась к военным в черных шлемах и бронежилетах: те вскинули автоматы, но тут же опустили.

– Помогите! – всхлипнула Полина. Сбивчиво объяснив про троих ребят и четвертого человека, который не способен выбраться самостоятельно, она почувствовала, как силы покинули ее. Двое пограничников подбежали к окну, что-то крикнули, но она не услышала. Сквозь разбитые окна было видно, как разбушевался огонь в левой части дома. Все трое преступников палили справа, изредка высовываясь из окон, но выстрелов становилось все меньше и меньше, а потом они стихли совсем.

Женя чувствовал, что по щекам бегут слезы от едкого дыма, и что в горле першит, будто он наглотался песка. От жара и вновь пришедшей боли навалилось какое-то странное оцепенение, дышать становилось все труднее, но ему было достаточно того, что сперва снизу послышался голос Полины, которая звала на помощь, а потом – ребята по очереди спрыгнули, вероятно, военные все-таки подошли к дому. Где-то за туманом глухо трещали выстрелы, этажом ниже слышался грохот разбрасываемой мебели, пальбы, крики и ругань на незнакомом языке.

Воздуха было мало, и от этого взгляд будто заливало темнотой. Он поддался и закрыл глаза, уткнувшись лицом в пол и прикрыв его ладонями с обеих сторон. Дышать вскоре стало нечем, и от близкого жара ему чудилось, что горит одежда. Он осторожно сделал еще один вдох, но внутри стало горько от дыма, дыхание перехватило, и приступ сухого кашля скрутил и вывернул наизнанку. Чем больше Женя кашлял, тем больнее становилось в груди, легкие горели огнем, и спустя минуту-другую приступа он с ужасом понял, что задыхается. И страшно оказалось не умирать, а осознавать, что счастье, которое он сам себе придумал, так и не сложится.

* * *

Кроме пограничников и спецназа, вокруг дома вскоре оказались и спасатели из МЧС: приехали на машине, оставили ее внизу и еще около двадцати минут поднимались по крутому склону. Полина видела, как один из спасателей и парень-переговорщик помогли спуститься ее ученикам, а потом кто-то взял ее за плечи, накинул большую и теплую форменную куртку и мягко, но настойчиво увел к машинам. Спокойный и уверенный голос сказал, что сейчас рядом с домом находиться опасно, и ей лучше дождаться внизу, а ребят сейчас осматривает врач.

От машин тоже поднималась группа людей; не узнав их сперва, Полина дернулась было бежать обратно к военным, но ее окликнули, и, вглядевшись в темноту, она узнала высокую и широкоплечую фигуру Андрея, который когда-то пел про дождь. К ней с разбегу кинулась Ритка, щебеча что-то радостное, но учительница машинально обняла ее, погладила по голове и ничего не ответила. Бойков, которого доктору с погранзаставы до сих пор едва ли не силой приходилось удерживать в машине, тоже наконец вышел. Левую руку его держала перевязка.

– Георгий Петрович! – Полина метнулась к нему, почти без памяти вцепилась в его штормовку. – Боже, что у вас с рукой?

– Поленька, все в порядке, – он приобнял ее за плечи. – Ребят вывели?

– Женя… там Женя! Он остался…

Бойков нахмурился, отстранив ее от себя, быстро пошел вниз по склону, где остановились машины спасателей и медиков. Она побежала следом, и у машины скорой помощи на нее гурьбой налетели Олег, Максим и Вика. Желтые дверцы были распахнуты, в салоне горел свет. Георгий Петрович заглянул туда и вдруг улыбнулся, взгляд его мгновенно потеплел, и Полина с бешено бьющимся сердцем осмелилась подойти ближе. А Женя сидел на месте, где раньше были носилки, неуклюже вытянув вперед зафиксированную в шине ногу и прижимая к лицу кислородную маску.

– Похоже, я бессмертный, – ненадолго отняв ее, он улыбнулся смущенно и виновато. Полина не выдержала и разрыдалась, уткнувшись лбом в холодную дверцу скорой.

Глава 30.

Тишину сонного кабинета в половину восьмого утра нарушил негромкий вежливый стук в дверь. Девушка в черном свитере с изящным маленьким вырезом широко зевнула, спрятав лицо за рукавом, и крикнула:

– Входите!

Машу, начинающего работника следственного отдела, подняли звонком в два часа ночи и потребовали подменить на выезде пострадавшего коллегу. Выезд был невероятно странный: опергруппу вызвали в полусгоревший дом в заброшенном горном поселке, до которого пришлось еще и добираться пешком по крутому заснеженному склону посреди ночи. В доме были найдены три обгоревших тела. Перестрелка, захват заложников, пожар… У Маши голова шла кругом, и сперва она даже не сообразила, что речь идет об одном и том же деле. А теперь, когда ее доставили обратно в следственный комитет, то на отдых не дали ни минуты: принесли папку с педантично перепечатанными данными, что удалось собрать на месте происшествия, ключ от дверного замка, складной нож с северными узорами и отверстием для брелка, пуля от пистолета.

Дверь открылась, пропуская в кабинет немолодого человека в черной футболке и джинсах. Левое плечо у него было перевязано крест-накрест – половина бинтов пряталась под одеждой, и всей рукой он старался не двигать.

– Здравствуйте, – кивнул он, устроившись на стуле напротив. – Вы ведь Мария Михайловна Зорина?

– Да, – Маша даже выпрямила спину, услышав свое полное имя. Все-таки следователь, а не испуганная студентка-первокурсница.

– Меня зовут Георгий, я руководитель группы, с которой произошло ЧП в Пригородном районе. Сказали явиться на допрос, когда вы вернетесь на рабочее место.

Маша посмотрела на него украдкой, спрятавшись за экраном ноутбука, и вспомнила, что именно его видела накануне ночью с пограничниками. Он выглядел спокойным и хладнокровным, но в ожидании ее ответа задумчиво постукивал пальцами по колену, выдавая некоторое волнение. Судя по всему, даже отдохнуть хорошенько не успел: только наскоро привел себя в порядок и переоделся в чистые вещи. Однако не поленился побриться, превратив неряшливо отросшую щетину в аккуратные усы щеточкой и короткую бороду.

– Да, помню, – Маша пролистала материалы дела, нашла страницу с его краткими данными. – Бойков Георгий Петрович, пятого января тысяча девятьсот семьдесят восьмого года… Пятого января? – она растерянно подняла взгляд от бумаги. – Извините, ради бога! У вас день рождения, а я вам допрос…

– Обычный день, не берите в голову. Да и не до праздника вообще, – он привычно пожал плечами, но тут же невольно поморщился, явно беспокоила перевязанная рука. Маша смущенно улыбнулась и кивнула. Она свой день рождения всегда ждала и любила, а у него так сложились обстоятельства, что и правда было вовсе не до праздника. Да и, возможно, спустя много лет и у нее не будет такого праздничного настроения… Впрочем, не стоило тянуть. Бойков выглядел очень уставшим, да и ей самой хотелось поскорее покончить с делами и хотя бы выпить кофе.

– Это ваш нож? – Маша взяла со стола вещицу в пластиковом пакете. Бойков подтвердил. – Каким образом он оказался на месте преступления?

– У нас на маршрут выпал Новый год. Я хотел порадовать ребят и спустился за еловыми ветками на нижний Архонский перевал. Там была шумная компания на двух машинах, вероятно, сначала праздновали, а потом у них что-то пошло не по плану. Я срезал несколько веток, потом из той компании кто-то громко разругался на грузинском и закричала женщина. Я от неожиданности уронил нож и не смог его найти. Решил поискать утром, чтобы ребята меня не потеряли. А когда вернулся с утра пораньше, то с поисками меня опередили.

– Кто-нибудь может подтвердить, что вы делали на Архонском перевале?

– Боюсь, что нет, – спокойно ответил Георгий Петрович. – Но я с первого дня вел техническое описание, можете посмотреть, – он отыскал в кармане блокнот, потрепанный, перепачканный, но все еще крепкий, и протянул ей. Почти все страницы были педантично исписаны аккуратным округлым почерком, чуть наклоненным влево, кое-где попадались простые зарисовку на скорую руку: перевальный склон, поселок, какие-то развилки.

– Встречались ли вы раньше с Залико Майсурадзе, Зурабом Квеидзе, Давидом Гайрамали? – Маша выложила на стол перед ним фотографии троих преступников. Для Бойкова на грани между явью и сном они все казались на одно лицо: все чернобородые и хмурые, привычный грузинский анфас и профиль, развязное, недружелюбное выражение лица.

– Нет.

– Что вас связывает с Маргаритой Якушевой? Вы были знакомы до похода или, может, родственники?

– Ничего, – Бойков непонимающе нахмурился. – Она участница из моей группы. Познакомились, как и со всеми, в школьном турклубе в декабре.

Маша задумчиво повертела в пальцах светлый локон на конце короткой косички. Протокол допроса Полины Маликовой не дал ничего нового, Олег Ковалев на вопросы отвечать отказался, Максим Дмитренко был немногословен, как и учительница, Евгения Кузнецова допросить не удалось, он был в больнице и по телефону пообещал заполнить протокол самостоятельно. А вот Маргарита Якушева дала очень подробные сведения: полное описание дома, где их заперли, содержание большинства разговоров и встреч, описала другие группы, людей и машины, которые встречались им на маршруте – словом, явно знала, что от нее требуется. Единственный вопрос, который оставалось выяснить, так это…

– А в чем дело?

– Понимаете, Маргарита сказала преступникам, что она ваша дочь. Хотелось бы узнать ваше мнение – почему.

– Понимаю, – неожиданно Георгий Петрович кивнул и забавно смутился, кашлянув в кулак. – Возможно, я уделял ей больше времени, чем остальным ребятам, потому что она сама ко мне тянулась. Но я бы объяснил это тем, что она просто испугалась. Ей угрожали, возможно, говорили что-то про нас, и она, чтобы ее наверняка оставили в живых, выдумала такую версию.

– Странный поступок, но очень трогательный, – улыбнулась Маша и тут же старательно согнала с лица улыбку. Она на дежурстве, а значит, следует сохранять хладнокровие, что бы ей ни сказали. – Да, так вот… Почему вы не вышли на старт маршрута в нужной точке, которую заявляли в МЧС при регистрации похода?

Она задала еще немного вопросов, связи между которыми Георгий Петрович не уловил: то ли потому, что следователь сама видела какую-то нить, которую следовало связать из его слов, то ли потому, что его просто слишком сильно клонило в сон, и думать логически не было ни сил, ни желания.

– Это все? – удивленно спросил он, когда экран компьютера погас, и принтер на окне выплюнул листок с его показаниями.

– Все.

– И отпечатки не возьмете?

– Нет.

– То есть, я не прохожу как подозреваемый?

– Идите уже, подозреваемый, – засмеялась Маша. – Поешьте, отдохните наконец и забудьте, как страшный сон. Я бы с вами поговорила подольше и не на такую неприятную тему, но мне еще столько протоколов составлять, что страх берет, – она тронула внушительную стопку бумаг на столе, наверху которой красовалась смазанная, но все-таки узнаваемая фотография Залико.

Бойков отвел глаза. Не хотелось лишний раз на него смотреть. Протянул руку юному следователю, крепко пожал тонкую, но сильную ладонь, а потом вышел, не оборачиваясь, и почувствовал, что девушка задумчиво смотрит ему вслед, прикусив завиток на кончике косы. Наверное, такой же станет Ритка лет через пятнадцать…

* * *

Белоснежные поля за окном набирали скорость, сливаясь в бесконечную сверкающую даль. Под мерный перестук колес так хорошо было молчать, слушая этот глухой железный стук, далекие гудки паровоза, монотонный шум плацкарта. В светлом вагоне пахло выпечкой и жареными семечками, кто-то смеялся, из дальних отсеков доносились гитарные переборы и негромкое, неразборчивое пение.

Поезд убегал из Северной Осетии в Москву, грохоча на стыках рельс и изредка взрывая тихий зимний день пронзительным свистом. Небо над Кавказом уже второй день держалось необыкновенно ясным, пронзительно-синим, и солнце заглядывало в окна летящего состава, проливаясь золотом на изящные серебристые подстаканники, оставленные на столе очки, на глянцевые книжные обложки и на задумчивые, мечтательные лица.

Полотно железной дороги уносило все дальше от гор – в родные города. Новогодние праздники подходили к концу, и многие возвращались домой, чтобы на следующий год непременно вернуться. Одних горы манят своим величием и неприступностью, возможностью преодолевать трудности и стремиться вперед и вверх. Другие не могут жить без свежего, пронзительного дыхания свободы и той непередаваемой радости, которая заполняет до самых кончиков пальцев на удачном восхождении, когда взгляду открываются бесконечные цепи вершин, бескрайние небеса и далекие-далекие ленты дорог внизу. А третьи бегут от привычной жизни, от рутины, от самих себя, надеясь, что горы изменят, помогут, дадут второй шанс…

Но горы безмолвны, хотя и отнюдь не бездушны. Шанс дает каждый сам себе.

Что привело их на этот маршрут, что объединило и сделало близкими? Молодая учительница физкультуры, полюбившая туризм как прекрасный вариант активного отдыха, даже подумать не могла, что в этом кругу гор, неба, ветра и людей, которые идут рука об руку, замкнется самое важное в ее жизни. Еще до того, как выйти на маршрут, она ненадолго остановилась и задумалась – правильно ли поступает, но если тогда сердце упорно молчало, то теперь от него нельзя было добиться ни минутки покоя. Сменяющие друг друга тревога и облегчение, гнев и радость так взволновали ее привычный мир, замкнутый на школе и доме, что ей казалось – чувства льются через край бурной горной рекой. Сердце наполнилось любовью, благодарностью и покоем. И несмотря на все то, что произошло, она была по-настоящему рада, что однажды в декабре позвонила по незнакомому номеру и не постеснялась обратиться за помощью.

Полина стояла в тамбуре, прислонившись спиной к двери, закрывающей вагонные стыки, и, скрестив руки на груди, рассеянно смотрела в сверкающую на солнце снежную даль. Мимо пролетали редкие черные дома, тихие, сонные полустанки и бесконечные, густые хвойные леса, более привычные взгляду и не будоражащие воображение и память так же сильно, как каменные великаны-горы. В тамбуре пахло резиной, горячим железом и – отдаленно – хвойной морозной свежестью, словно аромат долетал снаружи сквозь стекло…

Дверь запищала, пропуская кого-то еще. Полина обернулась и увидела Ритку Якушеву. В школе, на уроках и внеклассной деятельности, она Ритку почти не замечала: тихая отличница, обыкновенная скромная девчонка, каких много. Она носила школьную форму без лишних выдумок и не выделялась ничем, в лицо ее мало кто знал, за что-то особенное не хвалили и не ругали. Однако именно Ритка удивила Полину Сергеевну больше всех: от этой тихони и скромницы никто не ожидал такой храбрости и решительности. Когда мальчишки упали духом, помогать руководителю вызвалась именно она. И даже нашла в себе силы вернуться и привести помощь, когда надежды на лучшее оставалось мало.

Русые волосы Маргариты, заплетенные в небрежную косу, поблескивали на солнце благородной медью, в светлых серых глазах отражались мягкие золотистые блики. Подойдя к окну и положив подбородок на руки, она задумчиво проговорила:

– Кажется, вот и все…

– Что – все? – не удержалась от вопроса Полина Сергеевна.

– Путешествие, – пожала плечами девочка. – Конечно, не самый лучший опыт в нашей жизни, но все-таки… очень важный.

– Так себе опыт, если честно. Мы бы вполне счастливо прожили и без него, – невольно нахмурилась учительница. К счастью, все обошлось как нельзя лучше, и после всех допросов, подписей протоколов и осмотра врачей их отпустили – они даже успели на поезд. Только Жене пришлось задержаться: еще три дня он проведет в больнице во Владикавказе, только потом сможет вернуться в Москву. Полина не могла оставить своих учеников, поэтому они попрощались, и пусть на недолгое время – расставание вышло очень грустным.

– Я не про это, – тихо сказала Ритка. – Поход многое нам дал и научил многому.

Полина рассеянно кивнула. И правда, все плохое вскоре сотрется из сильных чувств, и останется только память. В лесах, горах, далеко от дома люди находят лучших друзей – ничто так не сближает, как преодоление трудностей, ответственность друг за друга и чувство товарищества. Искренняя и чистая дружба рождается под бескрайним звездным небом, на опасных порогах и скалах, в уютной палатке. Настоящие добрые поступки совершаются, когда ты протягиваешь руку над обрывом, когда с тобой делятся последней шоколадкой, когда вы помогаете друг другу нести снаряжение, пробираться сквозь бурелом, а потом готовить вкусный ужин...

Среди таких людей есть альпинисты и покорители, которые не могут жить без новых свершений, водники и лыжники, преодолевающие опасные пороги и снежные бури, пешеходники, мечтающие обойти на своих двоих весь земной шар и особенно уважающие природу, покой и уют. А объединяет их любовь к этому большому и прекрасному миру, открытые глаза и доброе сердце. И пока стоят горы, пока шумят реки и падает снег, люди идут по свету, встречаются, расстаются и хранят в сердце искорку большого костра.

Город, распластавшийся на бесконечном полотне полей и холмов, уже поблескивал огоньками: день угасал, солнце садилось, щедро окрасив темнеющий горизонт ярким малиновым закатом. Кто-то побежал по платформе за поездом, увидев в окне тамбура неясные, размытые фигуры, но вскоре отстал. Долгий гудок оповестил о прибытии…

– Поезд стоит сорок минут, – неожиданно сказала Ритка, и в ее глазах блеснули загадочные искорки. – Полина Сергеевна, можно мы с ребятами сбегаем в город? Очень нужно!

– Зачем это? – нахмурилась учительница.

– У Георгия Петровича день рождения, – смущенно улыбнулась Ритка. – Мы его никак не поздравили. Нам, конечно, всем с утра не до этого, но… в конце концов, если бы не он, нас бы тут не было.

Полина почувствовала, что краснеет: надо же, Ритка откуда-то узнала, а она совсем забыла сопоставить даты. Пятое января, правда, уже заканчивалось, но ведь лучше поздно, чем никогда.

– Конечно, – тепло улыбнулась она. – Я с вами схожу. Беги, одевайся и зови ребят. Только быстро!

…Бойкову казалось, что он совсем потерялся во времени. Как только они вошли в вагон и отыскали свои места, он сразу же лег спать, забыв про будильники. Все рюкзаки им вернули, правда, наполовину опустевшие, обожженные, грязные – у него пропал хороший навигатор и телефон обзавелся длинной трещиной на половину экрана. Правда, сейчас ему не было дела ни до трещин, ни до сажи и копоти на рюкзаке. Едва придумав удобное положение, чтобы не тревожить раненую руку, он уснул – а когда открыл глаза, за окном смеркалось.

В следующий раз он проснулся, когда в вагоне уже зажегся мягкий свет желтоватых ламп. Незаметно подкрался вечер, и в плацкарте царила подозрительная тишина: поезд стоял, и никого из ребят не было. И когда состав вздрогнул, готовясь тронуться, мимо проходили разные люди, возвращаясь со станции, а они все не появлялись, да и Полина тоже.

Перрон за окном мягко качнулся и поплыл в сторону. Георгий Петрович потянулся было к телефону, позвонить Полине и спросить, что произошло и где они, но она его опередила – вбежала в последнюю минуту, румяная с холодной улицы. А подростки, веселые и раскрасневшиеся от быстрого бега, топтались между полок, перешептываясь и пряча что-то за спиной.

– Ребята, вы чего? – нахмурился Бойков. Ритка, приподняв бровь, посмотрела на мальчишек и Вику, они тоже переглянулись, и Максим, нырнув в свой рюкзак едва ли не с головой, вытащил большую коробку из кондитерской, перевязанную скромной, но изящной синей лентой:

– Георгий Петрович, с днем рождения!

Ритка, сияющая и страшно довольная, зааплодировала первой, остальные тоже засмеялись, глядя на изумленного и растерянного руководителя. Бойков улыбнулся, провел по лицу ладонью, прогоняя странное и очень легкое чувство, от которого вдруг стало горячо в уголках глаз, и раскрыл объятия:

– Спасибо, мои хорошие… Ну, раз так, давайте чай пить!

Эпилог

Мы становимся старше и старше, Крепче любим и дружим сильней, А друзья и знакомые наши Вовсе нашими стали вдвойне.

Грозы волосы наши полощут, Спуск обрывист, отвесен подъем. Мы становимся проще и проще В переменчивом быте своем.

Ада Якушева

Лучи солнца нанизывали на себя молодую изумрудную листву, как бусы. Свежая майская зелень, умытая ночным дождем и блестящая от капель крупной росы, переливалась всеми оттенками изумрудного. Солнце было всюду: на мокрых брезентовых тентах и палатках, новеньком снаряжении, приобретенном к новому походному сезону, начищенных боках титанового котелка, в котором заваривался ароматный брусничный чай. Бойков зачерпнул целую кружку – хотя весна уже вовсю шагала по лесам Подмосковья, утро было все еще довольно холодное.

– Дядя Юра, у вас шах, – окликнул Женя, передвинув на маленькой походной доске фигурку коня.

– Ферзь на h-5, – отозвался Бойков, обернувшись через плечо и окинув взглядом доску. Женя, мурлыкая себе под нос мотив какой-то песенки, застучал фигурами, хмыкнул, недолго подумал и сделал свой ход.

– А теперь?

– Хм…

Георгий Петрович отвлекся от настройки компаса и поскреб щетину. Светлое и золотистое весеннее утро совсем не располагало к тому, чтобы думать, но Женя играл в шахматы со всеми, кто попадал в поле его зрения – а так как у них была одна палатка на двоих, то Бойков страдал больше всех остальных.

– Давай слон на с-4, – сказал он наконец, так и не придумав хода удачнее. Как ни странно, в шахматы и прочие настольные игры он постоянно проигрывал, правильные тактические решения приходили слишком поздно. Так и сейчас: переставив фигуры и задумчиво взъерошив русые кудри, Женя прищурился:

– Уверены?

– Не знаю, – честно признался Бойков.

– Ну тогда вам мат. Детский, – ехидно добавил доктор и откинулся на спину, скрестив руки за головой. Далеко вверху покачивались макушки сосен, такие темные и пушистые на фоне робкой, но уже такой яркой майской зелени. На все лады свистели, чирикали и щебетали воробьи и синицы, вконец ошалевшие от буйного солнца и весеннего тепла. Мимо проходили люди: мужчины и женщины, молодые и в возрасте, одни в легких кроссовках и новенькой спортивной форме, другие – в обыкновенных футболках и джинсах, кто-то с большим рюкзаком, кто-то – в беговых жилетах. Некоторые здоровались с Бойковым, иные задерживались – перекинуться парой слов и убежать дальше.

Георгий Петрович никуда не спешил: пока сушилась палатка, они с Женей завтракали и играли в шахматы. Спортивного интереса в Московском марш-броске он давно не испытывал, видя в нем большое и веселое мероприятие для туристов-москвичей и из области. Конечно, можно было бы и пробежать дистанцию, и постараться взять все контрольные точки, и даже посоревноваться с кем-нибудь во времени, но в этом году было безоговорочно решено отдохнуть и пройтись по определенной судьями карте. Женя бегать пока еще не мог, хотя уверял, что колено совсем не болит, но после вчерашнего отрезка в три часа ходьбы начал заметно хромать и тайком давиться таблетками обезболивающих. Заметив это, Георгий Петрович покачал головой и сказал, что в этот раз на дистанции они будут просто гулять, а пройдут до финиша или не пройдут – совершенно без разницы. В конце концов, провести выходные в сверкающем, поющем и шелестящем листьями лесу намного приятнее, чем скучать в четырех стенах, а соревнования – дело десятое.

Утром второго дня к их маленькой компании должны были присоединиться еще двое, и Женя все высматривал в проходящих мимо Полину, которая накануне вечером так устала на работе, что отказалась ехать в лес на ночь, а Георгий Петрович ждал старого друга из турклуба, который на днях вернулся из своего майского похода по Киргизии. После новогодних праздников жизнь и работа так закрутили, что не было времени встретиться, а потом пришла горячая пора походов, и Костя ушел в горы, а Бойков остался в Москве. Нужно было завершить курс в школьном турклубе, который вверили ему еще в декабре, оформить ребятам справки об участии в этом самом курсе, а официально турклубу – необходимую документацию, да и после всех событий крайнего зимнего похода хотелось просто отдохнуть, побыть в тишине наедине с собой и с природой.

Впрочем, и в квартире больше не было так тяжело. Иногда, делая уборку или пытаясь найти какую-то свою вещь, Бойков неизменно натыкался на острые углы памяти: то обнаружит старую фотографию, то дочкину школьную тетрадь, то заметит в шкафу среди своих рубашек и брюк платье супруги. Вещи, напоминавшие о них, перекочевали в коробки и спрятались подальше – что-то из практичных и всегда нужных вещей Георгий Петрович отдал в детский дом, что-то пришлось выбросить. Фотографии он бережно собрал в альбом, только те две карточки, что всюду носил с собой, так и остались в нагрудном кармане штормовки. Как будто рядом…

Мимо снова промчалась толпа шумных бегунов из университетского турклуба. Отставшая от них стайка туристов замедлилась у края лагеря, и высокий парень в неизменных болотных сапогах приветственно помахал рукой. Георгий Петрович, узнав Андрея и рядом с ним – рыженькую Дашу, помахал в ответ, но ребята, поздоровавшись, задерживаться не стали: их команда, как и обыкновенно, бежала на результат.

– Ладно, Женька, собирай свою терракотовую армию, – Бойков поднялся и принялся сворачивать развешанную на дереве палатку. – Пойдем на старт, иначе нас снимут с дистанции совсем. Я возьму новую карту, а ты можешь покараулить Полину и Костика.

От лагеря осталось немного, собрались они быстро. Пока Женя неспешно шагал по узкой лесной тропинке, Бойков добежал до судей, встал в очередь за картами. Караулить пришлось недолго: как только он отошел от судейского шатра с новым комплектом карт, с проселочной дороги на тропу к старту свернули два человека с небольшими походными рюкзаками. Полина и Константин Денисович Маликов, инструктор из турклуба “Вертикаль”, шли рядом и общались, как старые знакомые: девушка спросила что-то, он ответил, оба рассмеялись, а потом у стартовой ленты заметили дожидающихся товарищей.

Полина поцеловала Женю, он подхватил ее, как в первую встречу, но кружить не стал – избегал резких движений. Константин обменялся с Георгием крепким рукопожатием, потянулся хлопнуть его по плечу, но вовремя вспомнил и опустил руку.

– Юрка, здорово, боец! Наслышан о ваших подвигах, – он на мгновение обернулся и хитро подмигнул Полине. – Не то, что у нас, в Киргизии. Закрывай школьный отчет, и пойдем в августе на Памиро-Алай, я там такой перевал присмотрел – закачаешься!

– А давай, – согласился Бойков, закидывая рюкзак за плечи. – Тряхнем стариной.

От него не ускользнуло, как Костя снова подмигнул Полине и демонстративно повел бровью – “вот видишь!”. Не удержавшись, Георгий Петрович спросил:

– Вы, наверное, от станции вместе дошли? Уже познакомились?

– А мы давно знакомы, – неожиданно ответила Полина.

– Лет этак двадцать шесть, – совершенно серьезно добавил Константин Денисович.

Полина, смеясь, приобняла его за плечи, и, взглянув на них, стоящих рядом, Бойков вдруг нахмурился изумленно и непонимающе: у обоих – светло-русые волосы с небольшой волной, веселые зеленые глаза, веснушки от малейшего солнца, и хотя общее сходство уловить было трудно, отдельные черты угадывались так ясно, что не верилось глазам.

– Племянница моя. Я ждал, что рано или поздно догадаешься по фамилии, – кивнул Костя, широко улыбнувшись. – А ты думаешь, вы просто так в декабре созвонились?

– Погоди, не понял, – Георгий Петрович провел ладонью по лбу. – Серьезно?.. Это ты придумал? Но Полина сказала…

– Ну, Юрка, ну надо же было как-то тебя вытаскивать из болота! – воскликнул Маликов и дружески закинул руку ему на плечо. – Полина турклубом занималась уже давно, конечно, и просила помочь меня, но я подумал… Понятно, что меня ты слушать не станешь, а вот если тебя делом занять – заинтересуешься и действовать, жить начнешь. А горы – они всегда лечат таких, как мы. И лечат, и принимают, и спасают лучше всяких психологов. Ты меня прости, конечно, я не мог знать, что так обернется, сам переживал до чертей… Но согласись, что сейчас тебе намного лучше. Да и не только тебе, – он многозначительно посмотрел на воркующих у стартовой ленты Полину и Женю.

– Как дал бы тебе за такую психотерапию, – сурово сказал Бойков, но тут же улыбнулся: – Да не могу, рука болит...

Костя прыснул и шутя толкнул его к стартовой линии.

На маршрут вышли все вместе, заглядывая в карту друг другу через плечо и споря, какой пункт искать вначале: у реки или у одинокой сосны. А майское солнце светило сквозь изумрудную листву, согревая замерзшие за долгую зиму сердца.

✦