Как за пазухой

Глава 1

Тогда смиряется души моей тревога,

Тогда расходятся морщины на челе, –

И счастье я могу постигнуть на земле,

И в небесах я вижу Бога…

– М. Ю. Лермонтов

***

«Да ведь они уехали!» – вспомнилось мне наутро, когда я, мало сказать, пробудился, а как будто воплотился, укутанный и тёплый, посреди той самой комнаты, родной и уютно-сумеречной, в ласковом и тихом сердце мирного деревенского дома.

Пахло книгами, вкусно и умно, добротным старым деревом и пылью, ненавязчивой и вполне естественной. Сверху привычно нависал акварельный пейзаж, писаный местным художником, впрочем, почти никому не известным, где озеро и липовая роща на склоне прибрежного холма – всё выглядело светлым, радостным и вечным, вызывая приятный душевный трепет, пусть и немножко грустный.

Родители были, наверное, уже в Москве...

Я неспешно поднялся, сготовил себе обильный, сытный завтрак, заварил кофе покрепче и уж собрался выбраться с ним в сад, расположиться у бани, под кедром, и что-нибудь почитать, как взгляд мой нечаянно скользнул по бутылке водки, оставленной здесь в относительно безобидных кулинарных целях, и та словно тоже взглянула на меня, как женщина – на мужчину, поглупевшего от любви: с полным торжеством власти над человеком, прежде неприступным, ставшим вдруг таким покорным и уязвимым.

Несмело и робко, затем – решительно и даже грубо я взялся за горлышко у самого его основания: стекло ответило манящей, чувственной прохладой. Рюмка-другая, подумал я, ну, от силы третья – неужто они и вправду могут как-нибудь сподличать со мной, вывернуть наизнанку этот чудный, едва занимающийся день? И я налил. И выпил.

***

Из дому я вышел лишь четверть, а то и треть бутылки спустя, заранее умилённый и благодушный, всех и вся любящий наперёд.

Снаружи крепко поддувал ветер, волнуя вскрывшееся на днях озеро и нося повсюду свежие вешние запахи: распаренной земли, тронувшейся воды и первой народившейся зелени. Клочьями бежали низкие прозрачные облака, нисколько не препятствуя солнцу в его живительных трудах, шли поминутно гуси, обильными шумными косяками, да утки то и дело свистали надо мною своими забавными шустрыми крыльями.

И тут моё сердце, так ужасно, томительно долго ничего в себе не хранившее, кроме отравляющей, бессильной злобы, зависти, тоски, горечи обид, снесённых молча, отвращения и страха, наконец, возликовало и забилось, как у юноши, толком не изведавшего жизнь и потому далёкого от её предательски изменчивого, подлинного вкуса.

Воскресли в памяти утиные охоты, где мы с отцом только и понимали друг друга и ощущали каждое мгновение, как могут только дети, свежо и остро, и вот уже слышится мне манок, лживо зовущий из кустов, и видится мощный, красивый, пикирующий в болото селезень, и чувствуется в руке холодная роковая сталь, а в груди – томная, сладкая дрожь…

Но Она, родившая во мне столько хорошего и столько же плохого, вновь позвала, отчётливо, хоть и безмолвно, и я повиновался и тотчас направился к дому будто бы за книгой охотничьего календаря, а на самом деле потому, что Она завладела мною: сегодня, вчера, навсегда.

И вот уже снова плясала рюмка в моих бледных безвольных пальцах, и насмешливо пел её толстый выпуклый хрусталь.

***

Единственная мысль, весьма простая и от того ещё более привлекательная, резвилась теперь в опоённой моей голове и выражалась примерно так: «В Хмельники! Покуда кураж не ушёл!» И я двинулся в Хмельники – деревню по соседству, где находился, оправдывая название, ближний в округе вино-водочный.

Путь мой, как символ движения к чему-то значительно лучшему, но вместе – очень далёкому, почти недостижимому, забирал всё выше и выше, и весь, что не менее символично, состоял из жидкой обволакивающей грязи, которая, казалось, также стремится наверх: по моим сапожным голенищам прямиком на ветхие, заношенные брюки.

Дорога пролегала через поле, рассечённое узкими и редкими перелесками, точно шрамами, и, точно родинки, встречались между ними отъёмные лесные острова.

Колеи кипели натаявшей водой, смешанной с ледяным крошевом, и вся эта масса куда-то неслась, подпрыгивая и тихонько булькая, из одной канавки в другую, а там – в обширный и довольно глубокий разлив, где уже во всю справлялись дикие, беспорядочные утиные свадьбы, и я уж начал было подсчитывать количество селезней, возможных трофеев, и забылся даже до того, что вскинул к плечу кривую дорожную палку, тщательно выцеливая добычу, как вдруг впереди, тут же распугав сторожкую прилётную птицу, явилась загадочная женская фигурка и стала понемногу вырастать.

Несмотря на строгую свежесть едва ли укрепившейся весны, на девушке (то была совсем ещё молоденькая девушка) виднелся лишь лёгкий белый сарафан, да, к тому же, ступала она босиком, по временам, как кошка – лапки, отряхивая свои аккуратные, изящные ножки.

Сблизившись со мной, она вздрогнула, будто сам я, и нарочно, возник перед ней именно в эту секунду, и словно, как и я, никого она здесь, собственно, не ждала и не желала встретить, но в следующее мгновение коротко взглянула на меня и улыбнулась, приветливо и мило.

Волосы её золотились и горели, подобно солнцу, и точно не вились они, не обрамляли кудрями лицо, нежное и воистину прекрасное, а как будто самое солнце, всходя над горизонтом, скрылось на миг за этой чудесной головкой да там и осталось.

На месте же глаз бездонной влагой сверкали два прозрачно-серых омута, и берега их обрывались круто и отвесно в совершенную черноту зрачков, и как сочная подводная трава, зеленели по их склонам какие-то дивные, сказочные узоры.

Так мы и разминулись: молча, ни словом, ни жестом не обменявшись. И снова жизнь моя бессильно развела руками, сотворившими для меня очередное, бесполезное теперь чудо…

***

Водку я почал в заброшенной сельской избе, в полуразрушенной комнате с остатками печи и меблировки.

Кухонная утварь, бельё, какие-то бумаги – всё валялось вперемешку и составляло мрачную картину чужой, неведомой и вполне возможно – трагической судьбы.

Осушая и вновь наполняя найденный тут же стакан, смехотворно целый и блестящий, будто его специально только что купили, я глядел наружу сквозь битое оконное стекло: там, следуя не нами заведённому порядку, поспешно закатывалось солнце, плавясь в макушках бескрайнего, таинственного леса.

Вежливо и плавно опускался размеренный деревенский вечер – полная противоположность столичному, неизбежно застающему врасплох и вечно норовящему подкинуть новых, неожиданных проблем.

По мере того, как водка перетекала из фабричного сосуда в так называемый «сосуд божий», росло и крепло во мне ощущение, что уж где-где, а здесь-то я словно за пазухой у кого-то безмерно могущественного и всепрощающего, и никто не в силах достать меня тут, сотворить мне зло, и пусть кое-что и проходит мимо, но самое важное всегда случается своевременно и впредь обязательно случится.

Так я и сидел, и пил, и, кажется, плакал, и в спину мне плакали древние, потухшие иконы, а может то просто стекала по их строгим, но добрым ликам впервые в году выпавшая роса…