Как я встречался с Тон-Тон Махрибом

Глава 1

Я сижу в тёмной комнате, сгорбившись на полу по-турецки, и перебираю чётки, бормоча под нос неподатливые, лишённые смысла слова:

Абхои шира хошис сээ

Бартриршарширшор сэт ррэ

Шшистршаншиш кашруб пэ

Агх шиинсююбри о паншсэ

Слоги застревают в глотке, непослушный язык то обманчиво легко вертится во рту, то становится тяжёлым и жёстким, как подошва, и мычащая свистящая нелепица наполняет пустоту.

Во рту у меня пересохло, и кисловатый вкус стоит в горле. Я заканчиваю читать стих и прибавляю в уме единицу к почти зримому счётчику. Считать следует в семиричной системе; я произношу ещё один стих и выпиваю глоток воды из чаши, лежащей передо мной. Облизываю губы, выдыхаю и ставлю чашу на место.

Снова невозможные строки, сплетённые из несуществующих слов, наполняют мой рот.

Кахрэн бопркпанхир

Ах о за кахккэбйойэ

Бёонюукарааохрста

Хрипришыннахуккиё

Счёт времени совсем мной потерян, и я даже не могу сказать, много ли часов прошло с заката, но, кажется, много. При свете солнца Тон-Тон Махриб не является, а четвёртую ночь без сна я уже не выдержу.

Едва мысль эта оскверняет мой разум, как язык сразу же запинается, и строка звуков изгнивает, как персик в луже. Я вновь сосредотачиваюсь на артикуляции, и пульсирующая, как рана, пустота снова наполняет мир.

Безмыслие.

Бессмыслие.

Маленькие, как песчинки, мушки в темноте.

Сшризрсозакозороссаа

Кооссо зонсоо зарбынаа

Киззо нииззоо лыссы о аа

Катаяансозо ндаа

И темнота, и руки, перебирающие чётки, и рот, произносящий слова, и горло, в котором что-то стекает по задней стенке.

Вновь закончив стих, тяну ладони к чаше; и тогда я вдруг чувствую чьё-то присутствие и замираю.

Кто-то стоит в темноте и смотрит на меня, я кожей чувствую этот взгляд; и, весь дрожа от слабости и страха, оборачиваюсь.

Тогда ощущение присутствия исчезает. Исчезает и взгляд, и я снова один в темноте.

Я одним глотком опустошаю чашу, в изнеможении валюсь на пол и становлюсь с темнотой единым.

***

Я вынимаю из вены иглу; скользкая, тягучая боль обжигает руку, тёмная кровь выступает на коже, как слизняк, выползший из-под камня. Я развязываю жгут (пульсацией наполняется рука, и в пальцах стучит сердце), тянусь к лампе и, щёлкнув выключателем, призываю тьму.

Свет разламывается на мириады светлячков, на золотую пыль, повисшую в пустоте; струится она, висит, невесомая, в воздухе, мерцает неведомым огнём.

Встаю со стула и задвигаю стул подальше; делаю два шага в середину комнаты; под ногами — мягкий сочный мох; пыль, коснувшись меня, слегка жалит кожу, будто спрятанные в ней молнии вырываются наружу; и приятно мне это покалывание.

Встаю и, вытянув в стороны руки, начинаю кружиться. Приливает к пальцам кровь, странной силою наполняется тело, искры сливаются в полосы, и вот я уже кружусь посреди мерцающего веретена, посреди вселенной, закручивая галактики.

Бежит время, взрываются звёзды, тугой от неподвижности воздух натягивается, как воздушный шарик; лопается; исчезают у меня руки, и я продолжаю кружиться.

Я вижу, чувствую, как ширится в видении этот прорыв, растягивается мембрана вселенной, и отверстие тоньше иглы ширится, ползёт, заполняет собой всё; мир чернеет и сгорает, как фотография, беззвучная музыка врывается в проём и кружится со мною вместе; ноги у меня отнимаются, но я продолжаю кружиться.

Играет музыка, и ритмам её подчиняется мир; золотое, красное, синее, чёрное сияние пульсирует в венах мира, цветы распускаются в пустоте и тут же сгорают; тёплые лучи пронзают моё тело, впиваются пиявками в глаза; я слышу вдалеке гулкие шаги: то, знаю, идёт он! Тело моё исчезает, но я продолжаю кружиться.

И тогда кто-то кладёт мне на плечо руку: касание легко, как дуновение ветра, но властно; рука эта способна крошить в пальцах планеты, но она нежна, как первый луч солнца; «Это он!» — думаю я.

И тут же, запнувшись, падаю на пол.

Открыв глаза, вижу, как в узком лезвии рассветного солнца пляшут пылинки.

***

Склонившись над раковиной, при свете свечи —электрический свет обжигает мне мозг — стою с занесённым над рукою ножом. Керамика бела, трещинами, как паутиной, покрыта её поверхность, взгляд мой сам собою скользит по этой паутине и видит там слова, лица, видения столь же ужасные, сколь притягательные; крупные тёмные капли крови падают на молочную белость, взрываются, испещряют её сыпью запредельных узоров. Зубы мои завязли в куске марли, запирая трещину рта, ибо я полон словами, как пузырь водой, там полон, что разум мой отрыгивает излишки, и белой пеною просачиваются они наружу; кричу я.

Опускаю нож, и безмерное бессилие просачивается в руки; пальцы дрожат, как черви на крючках; желчью наполняется рот. Лезвие, едва коснувшись плоти, недовольно тускнеет в неверном свете; дрожит огонь свечи.

Снова поднимаю нож; он скалится блестящим лезвием, изгибается нетерпеливыми судорогами. Стою. Долго стою. Примеряюсь, собираю силу, волю всю свою собираю; случайно заглянув в зеркало, застываю, не способен оторвать взгляда от собственных зрачков; смотрю, не моргаю, жду, пока отражение шелохнётся, пока ударит, пока отведёт взгляд; тогда всё и случится.

Жжёт глаза, копьё свечи пронзает зрачки, как яйцеклад иномирного насекомого; растёт, толкается там посаженное им яйцо; человек из зеркала всё никак не шевельнётся, каплет кровь с ножа, блестит в темноте лезвие; тут я опускаю руку.

И делается тьма, будто Господь опрокинул чернильницу на холст мира. В руке моей растёт, извивается склизкая тварь, тысячей тонких щупалец протянувшись по телу вдоль каждой жилы и нерва, обхватив сердце и сдавив его мертвою схваткою; во тьме мерещатся мне лица, губы, контуры предметов; я понимаю вдруг, что свеча погасла, и слышу, как бухают в голове тяжёлые, могучие шаги — то он идёт, то идёт Он!

Холодно мне становится. Кто-то, слышу, рядом стоит и дышит, источая истлевшими губами космический холод; тянусь дрожащей рукой к выключателю (нож исчез куда-то; насытился кровию и уполз) и — щёлкаю.

Тогда вся тьма вдруг собирается в одну фигуру: будто бы человеческую, но человеку не принадлежащую, более пародию на человека, маскарадный костюм человека. Фигура стоит в дверях, чёрная, как дыра, прорезанная в фотографии мира; короткое то было мгновение, я закричал, ужас переполнил меня, размягчил мне кожу, как бумагу, густою слизью потёк наружу; я пошатнулся, ударился обо что-то затылком, и благодатная тьма снизошла на меня.