Как я работал в ГосДуме

Глава 1. О том, как труды великие помогают достичь больших целей. Или не помогают

Я бегу. Не как все нормальные люди: по парку или по стадиону, в выпендрежном костюме или хотя бы в скромных беговых шортах. Я убегаю из центрального зала Госдумы в крайне лаконичном наряде. В одних трусах, если быть точным.

И в спину дышат, увы, не отстающие по бегу. А сотрудники ФСО. И чувствую я себя примерно как великий гроссмейстер Бендер, игравший в шахматы два раза в жизни и преследуемый теперь по этому поводу разъяренными васюкинцами. Сон? Хотелось бы. Но не в моем случае.

Впрочем, я несколько забегаю вперед (надеюсь, вас не утомила моя любовь к бегу). Следует рассказать, что именно привело меня к спортивным упражнениям в ненадлежащем виде в Госдуме. А началось все как у всех. Я был студентом.

Обычным студентом для начала нулевых, эдаким ленивым толстым котиком. Пошел в университет пищевых производств по причине его близости к дому и разочаровался в учебе уже к третьему курсу. Правда, если проводить параллели с котиками, я был скорее булгаковским Бегемотом, нежели домашним Барсиком. Хоть примусов я не починял, зато имел другую страсть — я нежно любил альтернативную рок-музыку.

Даже рок-группа у меня была, и всю мою молодость сопровождали мечты прославиться как музыканту. Говорят, мечты должны оставаться мечтами, иначе это просто планы на день. В моем случае так и вышло — наш вокалист, Геннадий Шевчук (просто тезка, если что, хотя я-то как раз на фамилию и повелся, когда с ним связывался), сказал, что денег нет. Но вы держитесь, ага. Ну а без денег никто с нами, понятно, возиться не хотел, будь мы даже талантливее самого Леннона.

Диплом я худо-бедно защитил, спасибо маме. Она — преподаватель и вообще женщина очень рациональная, и смогла меня убедить не бросать учебу.

Вчерашнего выпускника университета пищевых производств карьера ждала, мягко говоря, не сногсшибательная. Единственное, что мне мог предложить рынок труда — это должность повара. Но я был молод, своенравен и пока не слишком потрепан жизнью, а потому гордо отказывался. Возиться на кухне казалось невероятно скучным и совсем неперспективным.

В 2004 году я попал в школу менеджеров с невнятным названием «Арсенал». Это сейчас к подобным заведениям относятся с подозрением, а их основателей обзывают инфоцыганами. А в начале нулевых такая школа была мегакрутой. Там вели тренинги типа «Как достичь целей прежде, чем помрешь от глубокой старости», «Где искать мотивацию, если единственное, что тебя вдохновляет — это мамины пельмени» и прочую американщину. Меня молодого вся эта мотивационная лабуда здорово впечатлила. Да так, что я на какое-то время поверил, что продажи и есть мое жизненное предназначение.

Так поверил, что окрыленный бесполезными в российской действительности знаниями о том, как противостоять манипуляциям, например, пошел работать в компанию, торгующую электроинструментами. Моей задачей было ходить по строительным объектам и предлагать строящимся гражданам супермегавау какие электроинструменты.

Мои потенциальные клиенты мной не манипулировали. Подозреваю, что они и слова-то такого — «манипулировать» — не знали. Действовали уставшие строители гораздо проще. И эффективнее.

Например, прихожу я на объект и говорю:

- Здрасте, я представляю фирму «Сиеста» и сейчас расскажу вам, почему вся ваша жизнь, прожитая до знакомства с нашими электроинструментами, была прожита зря.

- !!! !!! !!! (вырезано цензурой), - отвечали мне.

Для убедительности в меня еще могли швырнуть стройматериалами. Или тарелкой. Или чем-то еще, что попалось под руку. Кратко и доходчиво — продажникам остается только стремиться к такой эффективности. В общем, о карьере в продажах мне пришлось забыть.

Только было я собрался отчаяться и окончательно впасть в уныние, проклиная правительство, карму и лично Волан-де-Морта, как судьба подкинула мне еще один шанс. В одной газетке — помните, что на дворе стояли нулевые без рекламы в Инстаграме, да? — я прочитал, что школа политики и бизнеса совместно с Государственной Думой проводит набор на курс пиарщиков в сфере политики и бизнеса. С гарантированным трудоустройством в Думу. Обещанное трудоустройство и стало главной причиной, по которой я побежал в эту школу с прежней молодецкой удалью.

Школа оказалась не совсем школой, а вовсе даже институтом мировых цивилизаций, основанным Владимиром Жириновским. Все было вроде как серьезно: целых 500 часов переподготовки. Только гарантированное трудоустройство, как выяснилось, было таким же гарантированным, как и все остальное в нашей стране: сначала нужно было окончить это заведение и потом тебя, возможно, устроили бы на стажировку в Думу. На неоплачиваемую стажировку, прошу заметить. И то, если ты достаточно красив, богат и умен. Именно в такой последовательности.

Учеба мне снова не понравилась. Скучные лекции, ненужная писанина и учебные классы, словно выпавшие из семидесятых годов. Но были и приятные моменты. Например, две подружки-веселушки. Классические такие подружки: одна красивая, а другая… Ну понятно. И я ухаживал за обеими. Нет, я не извращенец, просто люблю разнообразие, а некрасивых женщин и вовсе не бывает, как все мы помним.

С красивой подружкой я даже запланировал серьезные отношения. Но наша любовь закончилась, так и не начавшись, из-за территориальных разногласий. Я жил в Строгино, а она — на Рязанском проспекте. И я здраво рассудил, что девушку надо искать поближе — в шаговой, так сказать, доступности.

Наше обучение подходило к концу и заканчивалось, собственно, деловой игрой. Группу разделили на две подгруппы и мне не повезло: я попал в одну команду с дамами, настроенными больше на поболтать, чем на реально что-то сделать. Зато в другой команде были парни — юноши со взором горящим, к тому же горячие поклонники Владимира Вольфовича. Предсказуемо они и победили.

Не зная что делать и куда двигаться дальше, я пошел к Кристине Александровне, ректору нашей группы, по совместительству бывшей любовнице Игоря Лебедева, сына Жириновского. Симпатичная дамочка ездила на Додже Неоне, что в те годы было довольно-таки престижно. А еще она очень любила кошек.

- Кристина Александровна! - говорю. - А как бы мне попасть на стажировку в Думу?

- Как-как, - отвечает мне Кристина Александровна, не отрываясь от бумаг, - а ты кота возьми!

- Какого еще кота? - ошалел я.

- Обыкновенного. С усами и хвостом. Котенка. Кошка у меня, понимаешь ли, окотилась. Возьмешь котенка — будет тебе стажировка.

Все любители котиков, поймите меня правильно. Ничего не имею против кошачьих, зато имеет мой организм: на их шерсть у меня жуткая аллергия. Но в своих мечтах я уже заработал в Думе миллионы и потратил их на развитие своей рок-группы. Взять котенка я согласился. Что там какая-то аллергия против вожделенной славы!

Через недельку прихожу за котиком. А нету котиков! Кончились. Расхватали более расторопные одногруппники. Спросил Кристину Александровну, как же мне жить дальше. Она посоветовала устроиться в «Бизнес-пиар» и спокойно там работать. А могла ведь и послать, хотя результат был бы примерно таким же. Потому что никому я в том «Бизнес-пиаре» не сдался — по представлениям бизнесменов нулевых, пиарщиком могла быть только прекрасная обольстительная девушка. Я не был ни прекрасен, ни обольстителен. Про принадлежность к неподходящему полу и вовсе молчу.

Вот так я потыкался из угла в угол, и не особо известно, чем бы все это тыканье кончилось. Но тут в дело вмешалась одна воительница. Такого старого доброго советского образца. Способная открыть любые двери и уговорить даже самых въедливых бюрократов. Другими словами, мне помогла мама.

- Как бы нам попасть в Госдуму? - спросила мама, придя к Кристине Александровне.

- Двести долларов, - не моргнув глазом ответила та.

И всего за две сотни американских рублей я таки попал на стажировку в Думу. Определили меня в «Единую Россию». Накануне первого рабочего дня все во мне пело — в своих мечтах я уже играючи справлялся со сложными задачами и решал судьбы страны. Надо ли говорить, что все оказалось куда как прозаичнее?

Никто не встречал меня с фанфарами и не расстилал красной дорожки. Но это ладно. Даже попасть на рабочее место стало не такой простой задачей: сначала пришлось отстоять в очереди, чтобы получить пропуск. А желающих попасть в здание Госдумы, помимо меня, было немало.

Пропуск в конце концов я получил и отправился проходить через рамку ФСО. Там с ехидными улыбочками меня поджидали два противных пузатых ФСОшника. Они отпускали глуповатые колкости и тщательно обыскали меня, не проявляя, опять же, особой галантности.

Пройдя эту не самую приятную процедуру, я отправился к лифту, который должен был доставить меня на одиннадцатый этаж, где молодого сотрудника уже поджидала будущая начальница. Я шел по первому этажу Госдумы и чувствовал себя Гарри Поттером, впервые приехавшим в Хогвартс. Вообще обстановка здорово напоминала какой-нибудь торговый центр: все вокруг было выложено черным мрамором, работали кафе, магазины и отчего-то выставки.

Пока я ехал на свой одиннадцатый этаж, меня несколько раз одолевало желание все бросить и сбежать. Я думал, что с моей стороны это наглость — явиться в столь серьезное учреждение и рассчитывать быть с местными небожителями на равных. Все равно, что простой смертный приперся бы на Олимп и стал набиваться в друзья к Зевсу.

Зевс не Зевс, но Гера меня уже ждала. В лице Алевтины Анатольевны, привлекательной женщины лет сорока пяти или пятидесяти, помощницы председателя Комитета по делам общественных объединений и религиозных организаций.

Я был готов. Дерзать и рисковать. Но Алевтина Анатольевна остудила мой пыл. Скучающим голосом она сообщила, что заниматься я буду художественным перекладыванием бумажек из одной кучки в другую. А на большее, мол, у нас полномочий не имеется.

Но я ждал большего. Выяснив, что делю одиннадцатый этаж со своим заклятым соперником, басистом группы Louna, я почуял всеми чувствительными местами разом: что-то будет. И оказался чертовски прав.

Глава 2. Лирическая. Или как совмещать любовь с интересами государства

Двери, двери, двери. Кругом двери, и ни одна не открывается! На кой черт, скажите на милость, в Госдуме столько дверей, если половина из них всегда закрыта?

Зачем человеку, который в одних трусах бежит по зданию Госдумы, открытая дверь? Да чтобы скрыться от злобных преследователей-ФСОшников. Честное слово, они мчались за мной с таким энтузиазмом, будто за мою поимку им дадут миллионную премию.

Да, одна из дверей все же открылась. Хотя лучше бы она этого не делала. Мне было не до соблюдения этикета и, как выяснилось, очень зря. Когда я распахнул эту треклятую дверь, за ней оказался не абы кто, а кумир моей бабушки, сам Иосиф Кобзон. Пока Иосиф Давыдович соображал, как отреагировать на появление незнакомца в трусах, я услышал отвратительный звук, не узнать который было невозможно. Стреляли из тайзера. Хорошо, что я успел с треском захлопнуть дверь. И замок закрыл. Для надежности.

Чуть не забыл. Никакого Кобзона в кабинете не было. Кто-то оставил его портрет прямо на столе. Очень хороший портрет, талантливейшая работа, раз уж я принял его за настоящего человека. Может и от страху, конечно. Но мне приятнее верить, что не перевелись еще одаренные художники на земле русской!

***

Кто-то ходит на работу как на праздник (даже интересно, кто эти люди?). Я на работу ходил как в музей. И это не намек на то, что мои коллеги достигли возраста музейных экспонатов. Нет. Просто такого количества ярких индивидуальностей, сосредоточенных в одном месте, я больше никогда не встречал. Что особенно удивительно, если учесть специфику нашего комитета, который про себя я называл не иначе, как «Комитет жалкого существования». Буду честен, другую настолько бесполезную организацию еще надо было поискать.

Зная, что РПЦ не бедствует — сильно не бедствует — сложно представить, зачем нужен целый комитет по защите ее интересов. Знаете выражение про пятое колесо в телеге? Так вот, мы не дотягивали даже до этого звания. Пятое колесо на пятом колесе — вот что точно характеризует работу Комитета по делам общественных объединений и религиозных организаций.

Но люди! Что за люди там работали! Лев Николаевич, будь он знаком с моими коллегами, полностью переписал бы «Войну и мир» — и Наташа Ростова, и Пьер, и Болконский просто блекнут на фоне граждан, трудившихся в нашем славном комитете.

Кстати, собственно депутатов среди моих коллег почти не было. Иначе все эти истории не случились бы, но мы, будучи мелкими сошками в госаппарате, не слишком озадачивались «облико морале».

Меня приставили к Бодренковой Галине Викторовне. Чудесная женщина, сейчас уже таких не выпускают. Пламенная коммунистка, всегда готовая вот прямо сейчас пойти на партсобрание и толкнуть там настолько убедительную речь, что даже самые несознательные элементы навсегда завяжут с вредными привычками и будут работать на благо Родины до конца дней. Только подходящих партсобраний больше нет, да.

- Степан Викторович! - возмущалась Бодренкова, обращаясь к в общем-то тихому нашему коллеге. - Вы опять какую-то пошлятину включили? Весь этаж же слушает эту, с позволения сказать, музыку!

- Галина Викторовна, это же Шнитке! - Степан Викторович вздыхал и выключал музыку. Слушал он ее, кстати, на минимальной громкости. Но разве это аргумент для воинственно настроенной дамы?

- Еврей, наверное, - подытоживала Бодренкова, довольная победой над интеллигентным коллегой, - от них хорошего разве жди?

Однажды, когда Бодренкова в очередной раз прицепилась к Степану Викторовичу из-за какой-то ерунды, я решил разрядить обстановку и спросил у него:

- Скажите, а в чем разница между «Вашим Преподобием» и «Вашим Высокопреподобием»?

Дело в том, что круг обязанностей Степана Викторовича был весьма узок. Он подсказывал депутатам, как правильно обратиться к тому или иному церковному чину в письме или телеграмме. И все. Я не шучу. Никаких иных обязанностей у Степана Викторовича не было.

Он с жаром объяснял мне разницу между всеми возможными преподобиями, а я рассеянно кивал. Вопрос наименований служителей церкви был мне интересен примерно так же, как студентке художественной академии интересно устройство сварочного аппарата.

Зато наш диалог заинтересовал Мурата Васильевича, еще одного нашего коллегу. Его обязанности были очень похожи на обязанности Степана Викторовича. Он был специалистом в правильном обращении в письмах к муфтиям и охотно делился своими знаниями со слабо разбирающимися в исламе депутатами. И получал за это зарплату. Здорово, правда? Как по мне, отличная иллюстрация того, насколько раздут наш госаппарат.

Впрочем, у Мурата Васильевича была еще одна функция — нашей кабинетной достопримечательности. Во-первых, он был самым молодым депутатом Верховного Совета. Во-вторых, вместе с Ракифом Шайхнуровичем — у того была совсем уж неясная должность и столь же смутно очерченные обязанности — они принадлежали к числу тринадцати депутатов, которые пошли против Ельцина.

Под большим секретом эти два бунтаря рассказывали мне, что и американцы тогда не остались в стороне. Присланный спецназ бодро переговаривался на английском. Били тринадцать опальных депутатов, правда, молча, но, как заметил Мурат Васильевич, «с американским рвением».

Словом, сотрудники комитета плоховато сочетались с его, комитета, сутью. Они были решительно нерелигиозны. Особенно отличался товарищ Кульчицкий из соседнего кабинета, бывший КГБшник. Всю жизнь он был честным атеистом и верил в торжество здравого смысла над мракобесием. И вот, будучи далеко не мальчиком, Кульчицкий начал осваивать искусство нанесения крестного знамения и этику общения со священниками.

Получалось у него плоховато, за что Кульчицкого регулярно критиковал председатель нашего комитета, Попов. Отличный мужик, надо заметить — не рвач, и не взяточник, хоть и числился в «Единой России». Да-да, встречаются в Думе и кристально честные люди. Так же часто, как бенгальские тигры в природе, но все же.

Все эти неоднозначные личности были мне, конечно же, интересны. Но мне, как ни крути, было всего двадцать три года, и дела амурные тогда казались поважнее дел политических. Дам в комитете было немало. Но все они мне не подходили. Женщины элегантного возраста пятьдесят с плюсом не будили романтических чувств. Еще одна мадам — секретарь и делопроизводитель в одном лице — возраста была неопределенного. Зато определенного размера. Нечеловеческого. Тетенька была размером с дом, а голову ее венчала настолько химическая химия, что в моей памяти всплывали типичные такие советские продавщицы, которые своей суровостью нанесли мне травму еще в нежном дошкольном возрасте.

Были у нас и практикантки. Молодые и симпатичные. Но с ними была отдельная история.

- Держи, Маринка, шоколадку, - я протягивал стройняшке Маринке шоколадку и подмигивал так, будто страдал нервным тиком, - а может, все бросим и в кино?

Маринка хихикала и шоколадку принимала. Но в кино идти отказывалась. Парень, мол, заревнует.

- Ленок! - я игриво щипал пышечку Ленку за мягкую попу, рискуя получить от возмущенной девушки по морде. - Вот это формы, Ленок! Давай в кафешку после работы?

В итоге Ленок прочитала мне такую проповедь, что лучше бы избила. Щеки разгневанной Елены пылали праведным гневом. И если сократить ее лекцию до сути, то она имела в виду, что такому разгильдяю, как я, не пристало щупать за попу высокоморальную верующую Леночку.

Так что кругом мне был облом. По работе я носил никому ненужные бумажки из одного кабинета в другой и чертил такие же бесполезные таблицы. Девушки меня отвергали. И тут мне, как я тогда думал, повезло.

- Скоро день добра — как-то сообщила мне Бодренкова, - по этому случаю прояви капельку доброты и приюти одну польку. Она волонтерка, работает бесплатно. Надо девочку приветить. Твори добро, Стас!

Я обрадовался так, что был готов расцеловать и Бодренкову, и всех окружающих. Иностранка у меня дома! Ну и пусть из Польши, зато все знают, что в Польше производят кучу косметики. А это значит что? Что женщины там точно заботятся о товарном внешнем виде. Примерно такая у меня была логика. Увы, оказалось, что логика — это не мое.

Полька была просто никакая. Вот как минтай переваренный. Ни-ка-ка-я. И пахла не польскими духами, а чем-то мне неизвестным и на редкость отвратительным. И она-то была не против сблизиться. Но добровольно я на это пойти не мог, а пить «Виагру» мне не позволяла гордость.

Я совсем затосковал. Весь этот благотворительный спектакль был выгоден только Бодренковой: если кто не в курсе, двадцать процентов денег, собранных на благотворительность, по закону можно оставить себе. Ну если вдруг кого-то удивляет количество благотворителей в нашей стране.

Когда наступил, собственно, день добра, я приободрился. Проводить праздник собрались в детском доме, и я счел эту миссию достаточно благородной. Чувствуя себя Д'Артаньяном, я угощал детишек сладостями и красной икрой. Вы знали, что дети не любят красную икру? Вот я теперь знаю. Зато, когда явились мужики — тоже какие-то мелкие слуги при правительстве, как и я — с воздушными шарами, детишки сразу принялись у них эти шары выпрашивать.

Мужики оказались жутко невоспитанными и детей отшили. Я вскипел. Юношеский максимализм и все такое — ну как можно обижать детей?

- Урод! - отважно выплюнул я в лицо мужику с шариком.

- Сам урод! - завопил мужик. Он, видимо, уже подзавелся от спора с детьми. До драки не дошло, но, благодаря злобным мужикам, мой словарный запас матерных слов неплохо пополнился. Думаю, что и словарный запас детишек — тоже.

Я был зол. И моя злость нашла выход. Не повезло ни в чем не повинной польке — Майя ее, что ли, звали. Или Марта…

Раздраженный, как тридцатилетняя девственница на диете, я придумал хитрый план по изгнанию польки из моей квартиры. Придя домой, я занял туалет на полтора часа. Вроде как живот прихватило. А Майя (или Марта?) как раз напилась пива и робко скреблась в уборную каждые пятнадцать минут. Я реагировал утробным воем, которому позавидовал бы самый матерый мартовский кот. Полька пугалась и убегала.

Через полтора часа в туалете закончились все нечитанные мною газеты, и я решил выходить. Долгожданный для польки выход из уборной я обставил с помпой: демонстративно нес в руке трусы, размахивая ими как флагом. Из одежды на мне была только драная футболка — нет, тогда моды на дырявую одежду не было, это мужики с шариками постарались. А ниже пояса я был совершенно гол. В таком виде я прошествовал в комнату, которую занимала Майя-Марта и бросил трусы на ее кровать. Застеленную белоснежным польским покрывалом.

- Постирай, - приказал я.

Полька орала так, как будто я ее бросил на седьмом месяце беременности. Что именно орала — не скажу. Я плохо понимаю ругательства на смеси русского с польским.

Но цель моя была достигнута. Потрясенная моей наглостью, полька быстро собрала вещички и отчалила на вокзал. Надеюсь, очереди в вокзальный туалет не было...

А потом на моей улице все же наступил праздник. Одна милая дама из комитета по международным делам устроила занятия по английскому — в первую очередь для себя, ну и меня тоже взяли. Английский я подтянул здорово, но это даже не главное. На занятиях я познакомился с Юлей. Юля выглядела экстравагантно: внешность, явно намекающая на азиатские корни, вызывающие наряды и абсолютно королевская подача себя любимой.

- Ты бурятка? - набравшись смелости, как-то спросил я у Юли.

- У меня японские корни, - вздернув носик, процедила Юлька.

Ответ меня удовлетворил. И закрутился роман. И не просто роман, а всем романам — роман: со страстным сексом, дикими скандалами и вырыванием волос. Это Юлька вырывала волосы своим, как она думала, соперницам.

Но я был готов терпеть эти скандалы. Мне даже нравилось — был в этих буйных страстях некий драйв. А еще я полагал, что моя вспыльчивая любовница — обеспеченная помощница депутата и поможет мне продвинуться по служебной лестнице. Юлия же, в свои тридцать два года, считала, что двадцатитрехлетний я буду полностью ее обеспечивать. В общем, мы оба питали напрасные надежды. Разочаровались ли мы друг в друге? Отчасти. Прекратили ли мы отношения? Нет. Все самое интересное только начиналось…