Как Ваня Осинкин доброе дело делал

Глава 1

Технический специалист санитарного оборудования, официальный представитель жилищно-коммунального управления номер восемьдесят пять Иван Осинкин возвращался с удачно подвернувшейся халтурной подработки. Водный смеситель, унитаз, душевая кабина, что-то там еще сверкали белизной, хромом и радовали щедрого на оплату хозяина. Настроение у Осинкина, по понятным причинам, было не просто приподнятым, ему хотелось петь и даже танцевать. Поскольку особым слухом Иван не обладал, то пел он мысленно. Так же мысленно, как полагал он сам, Ваня и пританцовывал. Хотя при самом обычном, случайно брошенном на технического специалиста взгляде, не заметить сгибающиеся в присядке коленки, и подпрыгивающие в хаотичном движении руки было бы не возможно. Более внимательный наблюдатель мог бы сказать, что именно в таком расположении духа те, кто обладают более или менее романтическим складом характера обязательно слышат музыку. И если сейчас Ваня Осинкин её еще не слышал, то лишь потому, что человеком себя считал серьезным. Такое занятие, как музицирование – малопригодным, для себя неприемлемым.

При подходе к нерегулируемому пешеходному переходу через улицу Будапештская романтически настроенному официальному представителю жилищно-коммунального управления номер восемьдесят пять неожиданно представилась возможность продемонстрировать положительные качества своей, хоть и глубоко материальной, но вовсе не бесчувственной натуры. Невзрачного вида старушка в черных очках, не решаясь перейти опасную улицу самостоятельно, внимательно прислушивалась к нескончаемому потоку машин. Алюминиевая лыжная палка, заменяющая слепой женщине трость, звонко теребила по тротуарному бордюру. Водители притормаживали, подавали гудок с тем, что бы невидящий пешеход мог понять, что переход свободен. К водительской доброжелательности старушка особого доверия не проявляла. В нерешительности оставалась на месте.

Специалист Осинкин, уже ступил на ту часть дороги, которая называется проезжей, но, услышав призывный звон металла, обернулся. Душевная часть его материалистического характера при виде столь прозаического момента всколыхнулась и издала короткий отрывистый звук. Что-то сравнимое со скрипичной струной, случайно поддетой неосторожным смычком, вздрогнуло и задребезжало по внутренней поверхности Ивановой груди. То, что теперь уже наверняка можно было отнести к музыке, хоть и имело оттенок снисходительности, тем не менее, звучало сочувственно, призывно. Поддаваясь этому зову, Осинкин протянул руку и сказал:

- Идемте, мать.

И мать пошла. Водители подъезжающих машин, придавили тормозную педаль. Алюминиевая трость уже не сучила в поисках возможной преграды, уверенно выставленная вперед она вздрагивала в сухонькой руке и предупреждающе подскакивала вверх. Опершись на локоть случайного попутчика, старушка шла, машины стояли. А в Ивановой груди творилось что-то совершенно невообразимое; то, что когда-то случалось испытывать раньше, в далеком детстве; то, что казалось давно навсегда забытым. То ли от щедрой благодарности недавнего заказчика; то ли от того, что теперь и сам Иван совершал доброе благородное дело; к одной, случайно задетой струне, незаметно присоединилась вторая; затем, вроде бы – третья; и вот уже все четыре струны одного из самых загадочных инструментов слились в слабую, еле слышимую, но вполне различимую музыку.

- Ох, не торопитесь молодой человек, - попросила старушка, - А то, боюсь, мне станет плохо.

Иван великодушно замедлил шаг, и неясная едва уловимая скрипка в его душе заиграла более отчетливо. Рука невидимого музыканта, защемив струну, в поисках более высокой ноты поползла по грифу, и Ивану показалось, будто он видит сам смычок. Смычок то мельтешил, бегал над декой, то вдруг начинал медленно плавать перед глазами официального представителя жилищного управления. При этом он ничуть не мешал, наоборот, манил, звал…

Боясь спугнуть возникшее видение, Иван, почти не дыша, притянул повисшую на локте старушку и замедлил шаг. Машины не подавая гудков, почтительно стояли перед разлинованной полосой.

Старушка послушно шла за Иваном и беспрестанно благодарила своего “спасителя”. За время короткого перехода она успела несколько раз заметить, не произнесшему ни слова сопровождающему, что таких приятных в общении молодых людей теперь так просто не встретишь, и как ей несказанно повезло, что именно такой милый, обаятельный человек оказался рядом. К играющей в Осинкинской душе скрипке, под воздействием услышанного, присоединился саксофон, за саксофоном чистым ясным фоном подошел кларнет. В чем их различие Осинкин не знал, но именно такие названия, всплывали в унесшейся далеко к школьным урокам пения памяти. Они играли так отчетливо, что обладающая повышено чувствительным слухом, невидящая старушка, наверняка их слышала тоже.

Увлеченный видением, Осинкин боялся проронить лишнее слово. Он вел свою спутницу, а та говорила. Говорила, и в унисон её голосу разрасталось и крепло видение. Голос её мягкий, добрый, напоминающий заботливую маму, в то же время казался до жалости трогательным, словно плач обиженного ребенка.

- Пенсию не платят… - удаленным отголоском донеслось до находящегося где-то там, в стороне, Иванова сознания.

А дальше что-то еще о бедственности, определенно нуждающихся в сторонней помощи, всех калек и инвалидов, положения. В этот момент, не разбирающийся в музыкальных инструментах, да и вообще в музыке, сантехнический специалист определенно слышал всеохватывающую теплыми объятиями виолончель и ласковую, по-детски наивную, свирель. Смычок скрипки незаметно обратился в дирижерскую палочку, и когда ноги Ивана и его спутницы ступили на противоположный тротуар, их обоих сопровождал целый симфонический оркестр. Вивальди, Брамс, Чайковский, Моцарт… Имена, которые еще минуту назад вряд ли могли сказать о чем-нибудь определенном, теперь всплывали друг за другом из потаенных, уголков памяти официального представителя жилищнокоммунального управления.

Сейчас созерцая почти воочию, то чего в действительности не существовало, Осинкин готов был согласиться, с довольно сомнительным, фактом, что и музыканты, эти представители нетрудовой профессии, тоже иногда, случается, не задаром едят свой хлеб. Под неслышимый посторонним оркестр Иван отвел старушку подальше от дороги и здесь, в тени посаженой его управлением черемухи, вспомнил еще одну, имеющую отношение к музыкальному сочинительству, фамилию. Бах! Под торжественный, возвышенный, совершенно оторванный от земной повседневности орган, рука Осинкина потянулась в карман и извлекла оттуда желто-оранжевую купюру достоинством в сто рублей. Вообще-то Иван хотел достать не сто - десять рублей. Купюру надо было бы заменить. Но орган! Инструмент, не терпящий малодушия, презирающий мелочность и суету, призывал к другому:

- Возьмите, мать, - прочувственно произнес Иван.

Старушка недоверчиво пощупала купюру, а прощупав, растрогалась, назвала Ивана “благодетелем” и вроде бы заплакала.

- Не надо, мать, - успокаивал Ваня свою спутницу.

А старушка благодарила и в благодарности своей мяла Иванов локоть и приговаривала:

- Кто б мог подумать…, кто б мог…

Затем она убрала купюру в потайной карман юбки и спросила Ивана, сколько ему лет и, не дожидаясь ответа, продолжила:

- Вспомните, какими мы были. Кто б мог подумать? Ох, каких-нибудь лет двадцать, двадцать пять…

Старушка снова взяла Ивана под руку и предложила проводить её до улицы Димитрова. Именно в этом направлении необходимо было идти и Ивану. К тому же то приятное ощущение, которое посетило его при переходе, до сих пор не покинуло его то ли голову, то ли грудь. Оно до сих пор где-то там пребывало и где-то там звучало.

Старушка рассказывала о своей молодости, спутник кивал, но вроде бы не в такт. Нельзя сказать, что он её не слушал. Нет, он слышал её голос, улавливал некоторые слова, но кивал в унисон тому, что происходило у него внутри. Мыслями уносился Ваня туда, где был, по выражению своей спутницы, “совсем недавно”; в маленький пригородный поселок на высоком берегу почти вечной Невы окруженный сосновым лесом; с цветущими, тогда не запрещалось, красными маками на клумбах; туда, где был он непросто молод, совсем юн. Так они шли по тротуару, вдоль улицы Будапештской к улице Димитрова, и говорили, и думали каждый о своем и, одновременно, об одном и том же.

Глава 2

Каждый, кто хоть немного связан со строительством, наверняка, знает, откуда в городе, да и во всей области берется самый дешёвый силикатный кирпич. Придатком кирпичного завода можно назвать пригородный поселок Павлово-на-Неве.

В семидесятые годы уходящего столетия, в пик своего развития Павловский завод исправно снабжал таким кирпичом все городское и областное строительство. Не прекращая своей работы даже ночью, сушильные печи выдавали столь необходимую продукцию в три смены. Кирпич шел, страна жила. И никакие катаклизмы не могли сколь-нибудь поколебать уверенность рабочего-силикатчика в порядке и справедливости, которые и на завтра останутся такими же непременными атрибутами молодого, но уже развитого, стремящегося к абсолютному совершенству демократического централизма, государства.

Силикатчики, как и представители любой другой остро востребованной профессии, знали свое дело, знали, что они нужны и были этим горды и счастливы. Они умели работать; и, как умели - отдыхали.

Вполне естественно, что всесоюзный день Строителя, помеченный чернильным крестиком в отрывном календаре секретаря заводской партийной организации, отмечался в поселке, как один из самых великих праздников человечества.

Подготовка к этому дню начиналась задолго до его наступления, пожалуй, сразу после дня Рыбака. Уже на второй или на третий день после торжественного выхода из местного карьера главного рыбного хозяйственника Нептуна и избрания им лучшего рыбака, которого под всеобщее улюлюканье затаскивали в воду, художник местного дома культуры закрашивал стенды с изображением рыболовных сетей, рыбаков, русалок и начинал работу над новой серией единства рабочего человека с теми, кто им руководит, с теми, кто его направляет.

И был художник в своем творческом порыве откровенен, и полагал, что занятие его приносит пользу; и еще долгое время будет востребованным; и быть может даже, его не забудут потомки. То ли от такого далекого запроса, то ли от строгого соблюдения канонов плоского изображения, выходили его работы более похожими на другое, нежели плакатное, искусство.

И хотя присутствие их на главной площади перед домом культуры, а также на стадионе, у школы, у магазина, у парикмахерской, на пляже, и на самом заводе, ввиду их привычности почти не замечалось; зато отсутствие таковых, при очередной замене вызывало оживление сельчан и любопытное их ожидание.

- . -

Фотоателье в поселке не было. Фотографа для обновления стенда передовиков производства приглашали из Отрадного. Фотограф, так же как и художник, к работе своей относился с уважением, чего требовал и от остальных. Всех прибывших на съемку без галстука категорически выбраковывал и лишь после вмешательства парторга соглашался выдать провинившимся свое дежурное джентльменское украшение. Сам его завязывал, сам поправлял воротник, опять-таки дежурной, рубашки, от чего непривычные к такому вниманию силикатчики невольно напрягались. Мастер включал специальную, в пол киловатта, лампу, говорил: “Ап!”. Передовик вздрагивал, после чего можно было быть уверенным, обновленный стенд, так же как и творчество местного художника, без внимания населения не останется.

В ожидании начала, завезенного в дом культуры, нового кинофильма сельчане будут толпиться перед стендом; подолгу, порой не без зависти, обсуждать одинаковые строгие галстуки силикатчиков, их напряженные, с заботой о мире, вдумчивые взгляды, и отчего-то испуганно дрогнувшие губы. Обсудив по представленным фото все сколь-нибудь обсуждению поддающееся, одни сельчане отойдут. За ними подойдут другие, обсуждение возобновится. И какими бы комментарии ни оказались: приятными, или, наоборот, нелестными, возможно, даже обидными; основная цель будет достигнута - поселок узнает и запомнит своих героев в лицо.

На этот раз отрадненский фотограф с выполнением заказа задержался. Сначала закончилась глянцевая фотобумага. Потом ателье закрылось на профилактическую обработку. А потом пропал и сам фотограф. Проникновенный подход к празднику соседей оказал на него пагубное воздействие и увел в глубокий творческий запой.

Сельчане о случившемся в фотоателье катаклизме не знали. Вопросов для обсуждения хватало и без отрадненских проблем. К тому же в дом культуры завезли кинофильм про заграницу. Там двое грабителей не поделили Боливара. Так звали уносившую их от погони лошадь. «Боливар не выдержит двоих», - решил один из налетчиков и застрелил товарища. То же самое затем говорил богатый банкир, когда разорял партнера.

Хищная сущность капитализма не подлежала сомнению. Что ни говори, тут было, что обсудить: простроченные джинсы и остроносые сапоги грабителей, узорчатый галстук денежного магната, большие кубинские сигары, крепкий виски в граненных бутылках. В общем, куда катится загнивающий запад было очевидным, крах его не вызывал сомнений. Как особый атрибут разложения заграничного человека обсуждалась жевательная резинка, которую один из героев не переставал жевать едва ли не в продолжение всего фильма.

Зачем это нужно, сельчане не знали. Но в областном центре можно было встретить африканских студентов. Вернувшиеся из поездки в Ленинград жители поселка рассказывали об их удивительно белоснежной улыбке. Возможно, такое случалось из-за контраста с темной кожей. Только сельчане подозревали, что суть здоровых зубов скрывается в жвачке.

Парторг завода Севастьян Николаевич, объяснял жевательный рефлекс иностранного человека его неуверенностью в завтрашнем дне.

- Суть, скрывается за витриной – утверждал Севастьян Николаевич, - На полках - модная одежда, за кулисами - дикие нравы. Одурманенный религиозной пропагандой рабочий класс империалистического мира не видит своего настоящего врага. Истинно верует в заоблачную жизнь, при этом не знает, что с ним случится завтра. Толи он потеряет работу, толи окажется выкинутым из собственного дома. От нищеты и безысходности берется за оружие и поднимает руку на такого же несчастного как он сам.

Здесь же, человек знает, что завтра будет, как сегодня. Он строит Коммунизм. Ему жвачка не нужна.

- . -

Здесь, если что плохое и случается, то обязательно проходит. Даже в Отрадном. Там снабженец завез бумагу, СЭС завершила обработку, фотографу перестали давать в долг. В последний перед праздником день парторг силикатного завода получил пачку, пахнущих хлоркой, фотографий. Глянцевых изображений тех, кем вскоре будут гордиться; тех, кому кто-то будет завидовать; тех, над кем кто-то будет посмеиваться; в общем, тех, кто на долгое время, теперь уже до Октября, останутся в центре внимания, всего без исключения поселка.

В ожидании киносеанса у сельчан, после подробных объяснений парторга, все же оставался еще один, волнующий их, вопрос: «Что случится, если истинно верующий в завтрашний день силикатчик, вдобавок к своей уверенности, попробует еще и жвачку?»

А наиболее продвинутые личности, например такие, как ведущий детского авиамодельного кружка Николай Милошевич, интересовались более глубокой, экспериментальной, стороной вопроса: «Станут ли зубы такого силикатчика белыми, как у негра?»

Глава 3

От проходной завода к дому культуры ведет широкая асфальтированная, не имеющая названия, дорога. Вдоль безымянной по обеим сторонам, помимо обновленных стендов, тянутся газоны с грядами. Гряды засажены разнообразными цветами, основной среди которых - пророщенный в теплицах, красный мак. От безымянной уходят, посыпанные угольным шлаком, дорожки. Там что-то наподобие палисадников, с высаженными маргаритками и анютиными глазками на клумбах.

И там, и тут – работники отдела озеленения. Отдел имеет двух или трех сотрудников. В летний период к штату профессионалов присоединяются ученики местной восьмилетней школы. Руководит работой, ввиду ответственности момента, сам Федор Ифанович – начальник жилищно-эксплуатационного отдела. В его солидной внешности имеется ярко выраженная отличительная черта, подчеркивающая особую строгость характера. Зрачок одного глаза поврежден никому не известными давними событиями и покрыт белесой завесой, от чего взгляд начальника ЖЭО таит в себе какую-то демоническую непредсказуемость, его решительных умозаключений. Его указания не подлежат сомнению, с ним лучше не спорить. Работнику, выполнившему поставленную задачу, лучше самому найти себе другое задание, нежели дожидаться, когда Федор Ифанович, не смотря на естественные трудности с охватом зрения, заметит его и грозно спросит:

- Ты, кто?!

А затем сверкнет забелененным глазом и, то ли узнав работника, то ли намекая на премиальные невыплаты, добавит:

- Ну, ну.

Учениками руководит, прихрамывающий на одну ногу учитель ботаники Николай Андреевич. Он так же не желает спорить с Федором Ифановичем. Несмотря на то, что тот проявляет к нему демонстративное уважение, при его приближении, Николай Андреевич начинает заметно нервничать. Оглядывается по сторонам, пересчитывает учеников.

Начальник ЖЭО на него долго пристально смотрит. Ботаник, не выдержав взгляда, отходит в сторону. Нога его заметно прихрамывает. На этом начальник ЖЭУ, очевидно, что-то вспомнив, доброжелательно, несколько извинительно произносит:

- Ну, ну.

По самой безымянной прогуливается, женщина средних лет. Темные волосы ее короткой стрижки чуть вьются. Легкая черная ткань летнего платья усыпана крупным белым горохом. Следом за ней идет девочка с мороженым в руке и в панаме. Женщина оборачивается, называет девочку Мариной, спрашивает у нее:

- Где Сережа?

Из двух детей Марина – старшая, по окончании лета пойдет учиться в первый класс. Она возвращается немного назад, находит Сережу возле клумбы, куда он подъехал с игрушечным, но очень большим железным самосвалом. По своей детской отзывчивости Сережа моментально сориентировался: именно здесь люди нуждаются в помощи грузовой техники. Он остановил машину у кучи собранных с клумбы сорняков. Подал её под погрузку.

В куче, помимо сорняков, находится много чего интересного, такого как, например, пивная крышка, или пустая пачка от сигарет “Друг”. Все наиболее достойное внимания складывается в кабине. Удобней для этого было бы использовать кузов, но кузов занят. Там сидит космонавт, - пластмассовая игрушка, такая же большая, как и самосвал. Вообще-то Сережа хотел, что бы это был всадник; желательно военный. Всадника нет. Учитывая защитный скафандр и красную звезду на шлеме, космонавт на самосвале вполне приемлемо замещает кавалериста.

Кабина заполнилась, беспокоить космонавта Сережа не хотел. Пачку “Друга”, с изображением восточно-европейской овчарки, положил в карман, от чего на шортах нового морского костюмчика появилась широкая серая полоса.

- Мама заругает, - с сожалением произносит подошедшая сестра, - Вставай.

Сережа поднимается. Марина осматривает полосу возле кармана.

- Если мама увидит, мороженого не купит, - заявляет она, после чего принимается отряхивать шорты брата от грязи.

Грязь – сухая, легко, почти без следа, сходит с ткани, чему Сережа очень радуется. На радостях хвалится перед сестрой найденным “Другом”. Осмотрев мятую пачку, Марина заявляет, что лицевую панель можно вырезать и вклеить в альбом, остальное лучше выкинуть. С мнением сестры Сережа соглашается, пачку оставляет ей на хранение, сам же снова приседает, продолжает погрузку транспорта.

- Пойдем, мама ждет, - говорит Марина.

- Би-биб, - отзывается Сережа, и поскольку сортировка убранных с клумбы сорняков не закончена, решает не оставлять столь необходимое для родного поселка занятие.

Осколок разбитого зеркала в руке мальчика ловит солнечный луч, в поисках дополнительного места для груза, запускает зайчика в кабину самосвала.

- Идем, - повторяет Марина.

Солнце над присевшим мальчиком неожиданно закрывается чем-то большим тяжело дышащим. В следующий момент кто-то произносит:

- Вы кто?

Сережа поднимается, оборачивается. Раньше ему не доводилось встречаться с начальником ЖЭО и теперь…

- . -

Тут, я думаю, необходимо заметить, что в свои неполные пять лет Сережа уже умел считать, читать и даже писать печатными буквами, в связи с чем мог довольно свободно изъясняться на родном русском языке. Причем не только прозой, но и, заученными в средней группе детского сада, стихами. Такие достижения сына, в числе прочего, занимали немалую долю в бюджете семейной гордости, и естественным образом стремились к их демонстрации перед гостями.

Гости бывали часто, и так же часто брат с сестрой, по их просьбе, в угоду родительскому, да и своему, самолюбию, представляли перед публикой разнообразные артистические номера собственного изобретения. Номеров было много с заранее подготовленным текстом, или с импровизированной в ходе самого выступления пантомимой. Бывали номера с песнями и даже с игрой на пианино.

На пианино играла сестра. В новом школьном платье с белым фартуком садилась Марина на, пододвинутый Сережей, специальный винтовой стул, опускала руки на клавиши. Сережа в темных шортах с лямочками, белой рубашке с бабочкой-киской под воротником выходил вперед чуть вправо перед сестрой, дожидался окончания проигрыша и начинал петь:

Козлик рогатый по садику бродит,

А котик мохнатый за козликом ходит…

Сережа не всегда улавливал ноты, и это не оставалось незамеченным. Но дети так старались, что гости дружно от души смеялись и просили продолжения концерта.

Заканчивались представления обычно лучшим номером младшего ребенка, хитом сезона тех лет – стихотворением “Мишка косолапый”. По просьбе мамы, под одобрительные взгляды гостей забирался Сережа на, установленный в центре комнаты, табурет. Под знакомые всем два небольших четверостишия, “собирал” и “укладывал” в корзину, рассыпанные между елей и сосен, шишки. Затем, как известно, одна из них, не успевшая свалиться ко времени сбора урожая, падала “прямо мишке в лоб”. Мишке было больно и обидно, что и без лишних слов отражалось на проникнувшемся лесной трагедией лице ребенка. Со всем, на какой способна детская фантазия, возмущением топал Сережа ножкой по табурету; и понимали гости, насколько опасно бродить по неизведанным тропам, насколько суровы и непредсказуемы лесные законы. Гости аплодировали, папа сиял, мама вносила торт или, в зависимости от повода сбора гостей, пироги.

Да что там “Козлик рогатый” или “Мишка косолапый”! В отсутствие посторонних брат с сестрой начинали разучивать настоящую взрослую песню “Полюшко поле”. Недостаток слуха певца, не смущал. Марина уверяла, слух можно развить. Главное, слушаться её и стараться. Сережа пытался слушаться и, как мог, старался. Марина играла, Сережа пел. Пел столько, сколько необходимым считала сестра. По пять, по восемь раз наигрывала Марина куплет. По пять и восемь раз напевал Сережа тот куплет, стараясь не только петь громко, но и попадать музыке в такт:

Полюшко поле,

Полюшко широко поле.

Едут, едут по полю геро-о-ои,

Эх, да Красной Армии герои…

Пел Сережа, и рисовалась в его воображении картина. По широкому недавно скошенному полю проходил конный отряд. Кони ладно, в такт музыке, подпрыгивали легкой рысцой. Впереди в серо-коричневой гимнастерке перетянутый ремнями ехал командир. На околыше фуражки сверкала красная звезда. Уверенная посадка, добродушие в лицах, бодрая поступь коней, все это вместе изливало поток хорошей праведной силы; силы призванной защитить, предохранить; силы несущей мир и благоденствие; силы дарующей свободу, ведущей к всеобщему восторгу и торжеству! Это уже были не космонавты на самосвалах, это были настоящие кавалеристы!

В такт ударяемым клавишам, на пианино покачивался склеенный из пластмассы макет крейсера «Аврора». Самый мощный в мире корабль, когда-то всего одним выстрелом перевернувший планету, гарантировал всадникам свою поддержку!

Проехав по полю, отряд входил в березовую рощу. И теперь среди свисающей листвы можно было видеть, как легко перебирая ногами, подаваясь то влево, то вправо несут кони своих седоков. И ничто не собьет отряд с пути, ничто не остановит их в борьбе за единственно верную истину. Изящество гарцующих коней, грациозность всадников на фоне высоких раскидистых берез и того же большого великого поля воспринимались маленьким певцом как верх изумительной порядочности, изысканной чистоты, всеобъемлющей добродетели, как эталон красоты.

- . -

Так вот теперь, этот всесторонне развитый ребенок, привыкший к общению со старшим поколением; ребенок, обильно обласканный любящими родителями, их друзьями и знакомыми, отчего глубоко убежденный в доброте и приличии взрослого человека; при виде начальника жилищно-эксплуатационного отдела в один миг забыл весь свой немалый интеллектуальный потенциал. Теперь он не знал, что ответить на элементарный вопрос. Вместо ответа Сережа настороженно потянулся к старшей сестре, взялся за её руку и произнес единственное, что смог вспомнить:

- Би-биб.

И немного подумав, сценически топнул ножкой.

Ожидаемых аплодисментов не последовало. Напротив, тяжело дышащий склонился, почти навис над маленьким актером и принялся внимательно изучать того, кто посмел разворошить собранный в кучу мусор. Марина испугалась не меньше брата, она крепко сжала его ладонь и негромко позвала:

- Ма-ама.

На помощь детям, припадая на одну ногу, подошел учитель ботаники Николай Андреевич.

- Федор Ифанович, - обратился он начальнику ЖЭО, - Это дети.

Федор Ифанович, перевел свой единственный, но не ставший от этого менее проницательным, глаз на подошедшего. Изучающе, словно видит впервые, посмотрел ему в лицо. Невидящий белесый глаз остался в том же, обращенным к детям, положении.

Ужас, поначалу охвативший Сережу, заставивший забыть почти все слова, на фоне подоспевшей поддержки, сменился интересом. С нескрываемым любопытством Сережа принялся рассматривать невиданное ранее зрелище.

Человек же, столь заинтересовавший ребенка, продолжал пронзительно всматриваться в подошедшего ботаника.

- Это дети Виктора Семеновича, - сказал Николай Андреевич, - Учителя физики.

Сообщение особого впечатления не произвело. Начальник ЖЭО все так же внимательно изучал того, кто это сообщение сделал и как бы спрашивал: «А ты кто?» Сделавший сообщение смутился, западая на одну ногу, чуть отступил. И тут в глазу тяжело дышащего человека что-то прояснилось.

- Ну, ну, - сказал человек, и протянул детям конфету.

- Пойдем, - шепнула брату Марина.

- Спасибо, - сказал Сережа.

- . -

На дорожке к палисаднику, показалась женщина в черном, в крупный белый горох, платье. Она позвала детей. Марина потянула Сережу, Сережа сказал “Би-биб”, привязанная к машине веревка натянулась, весь кортеж тронулся в направлении ждущей мамы.

- Добрый день, Таисия Ивановна, - поздоровался, ботаник, - А где Виктор Семенович?

- На рыбалке, - ответив на приветствие, сказала Таисия Ивановна, - Решил с утра. Сегодня в вечер ему на танцах дежурить.

- Здрасте, - поздоровался начальник ЖЭО.

Сережа обернулся. В руке лежала конфета. Дядя, вроде, не такой уж и страшный. Но что таится за белесым глазом, оставалось загадкой. На всякий случай мальчик показал пальцем на свою бескозырку. На околыше значилось название корабля. “Аврора”.

- Бабах! – сказал мальчик.

- Идем, идем, - тянула Сережу Марина, - Мама, а Сереже мороженое еще не покупали.

Сережа, гремя железным самосвалом, откровенно оборачиваясь на начальника ЖЭО, послушно шел за сестрой.

- Давай конфету, - сказала Марина, - Нельзя брать конфеты у чужих.

- Моя, - ответил Сережа.

- Ладно, откуси половину, остальное давай, - согласилась сестра.

Глава 4

Поскольку фотографии передовиков были представлены лишь к вечеру предпраздничного дня, обновление стенда происходило утром уже в сам праздник. Парторг вместе с комсоргом вынимали из рамок тех, кто считались передовиками в день Рыбака, заменяли их передовиками дня Строителя.

Впрочем, многие лица оставались на своем месте, заменялись только их обновленные фото. Так начальник планового отдела Петр Степанович не сходил со стенда уже, пожалуй, на протяжении нескольких лет. А мастер кузнечного цеха Василий Андреевич Давыдов, в прошлом уволенный из рядов Советской Армии за пьянство, в связи с чем, теперь совершенно не употребляющий спиртное, обновлялся на стенде уж и не вспомнить с каких пор. Наверняка, с тех самых, как только разменял армейские погоны на кузнечный станок. Среди старожил стенда ярко выделялся своей особой отличительной чертой начальник жилищно-эксплуатационного отдела. Располагался на почетном месте, первом за барельефом вождя мирового пролетариата В.И.Ленина. Рядом с надписью «живее всех живых». К Федору Ифановичу надпись отношения не имела.

К парторгу с комсоргом, заменяющим фотографии, подошел директор дома культуры Гена.

Фамилию и отчество Гены, к сожалению, за давностью лет теперь уже не вспомнить. Но думаю, он не обидится, и не покажется ему такое обращение фамильярностью, ибо был он тогда довольно молод, и по отчеству его называли разве что только дети, приходящие в его заведение на различные творческие кружки, кукольные спектакли или торжественные собрания. Во время собраний директор Гена, бывало, играл на аккордеоне. А иногда, по просьбе детей, изображал на своем инструменте орган. И воспринимался в такие моменты Генин аккордеон как необыкновенное чудо.

Подойдя к стенду, Гена поздоровался.

- Привет Гена, - отозвался комсорг.

- Ну, что, Гена? – спросил парторг.

- Все в порядке, - сообщил директор дома культуры, - “Невские зори”. К вечеру будут. С ударником и электрогитарами.

Невскими зорями называлась фирма, располагавшаяся на улице Восстания в Ленинграде. Занималась обслуживанием праздничных вечеров и торжественных встреч. Одной из услуг предоставляемых фирмой являлось направление на праздник к заказчику вокально-инструментального ансамбля для исполнения, как отмечалось в смете, патриотических и застольных песен.

- С электрогитарами? – переспросил парторг, и, услышав утвердительный ответ, сообщил, что если все пройдет хорошо, то возможно, директору дома культуры, так же стоит подумать о строгом галстуке и дежурной рубашке отрадненского фотографа.

- Я уж лучше в своем, - чуть улыбнувшись, ответил директор.

Со стороны палисадника, к обновленному стенду, тяжело дыша, стремительно направлялся начальник жилищно-эксплуатационного отдела. Поравнявшись с директором дома культуры, не произнеся ни слова, начальник ЖЭО принялся внимательно всматриваться в его молодые тщательно выбритые щеки. Не найдя в щеках директора чего-то ему необходимого, начальник ЖЭО перекинул свой глаз на комсорга. Затем, так же ничего не сказав - на парторга. И тут брови его и губы осенила улыбка.

- Я вот, что придумал, - сказал начальник ЖЭО, Надо бы цветы. Цветы надо. В теплице, дам команду, нарвут. Вручим лучшему рабочему.

По предложенному вопросу развернулось обсуждение. Парторг согласился, что предложение дельное. Комсорг заметил, что лучший рабочий не определен, ибо вопроса о таком определении не поднималось. Директор клуба вспомнил, что цветы желательно дарить женщинам. Парторг принял к сведению и то и другое, в связи с чем обсуждение пошло в направлении определения лучшего рабочего завода женского пола по происхождению. Пока продолжалось обсуждение, зачинщик его увлеченно рассматривал обновленный стенд. Найдя среди прочих фотографию с собственным изображением, начальник ЖЭО удовлетворенно произнес:

- Ну, ну…

Неизвестно, насколько бы затянулось обсуждение, если бы начальник ЖЭО не встретился взглядом с изображенной на фото пышногрудой, улыбчивой рабочей силикатного цеха Поляковой Тоней.

- Она, - ткнув пальцем в фотографию, решительно заявил Федор Ифанович.

Спорить с начальником ЖЕО не желал ни кто, даже парторг. Тем более, что для спора необходимы аргументы, коих ни у парторга, ни у комсорга не было. Да и сам выбор, можно сказать, оказался довольно удачным. Кого ж еще, как не представителя главного на заводе цеха, признавать лучшим работником? К тому же из всех, красующихся на стенде, силикатчиков Тоня Полякова являлась единственной представительницей того пола, которому, по мнению директора дома культуры, дарить цветы более предпочтительно. Парторг по предложенной кандидатуре высказал свое одобрение, после чего для её утверждения ни согласия комсорга, ни воздержания директора дома культуры не требовалось.

- Ну, ну, - одобрительно кивнул Федор Ифанович, и еще раз внимательно, как умел только он один, осмотрел стенд.

- А что это я смотрю, не вижу? – критически, по окончании просмотра, заметил Федор Ифанович, - Нет ни одного молодого. Я же просил, практиканта моего. Ходатайствовал.

Заменять фотографии было уже поздно. Но с самим замечанием все согласились.

- Подрастающее поколение – наша смена! - сказал парторг, - Будущие строители коммунизма! К Октябрю стенд обновим. Молодежь повесим.

И тут неожиданно, словно что-то вспомнив, в разговор вмешался комсорг.

- А это, какого практиканта? – произнес он, - Осинкина что ли? Пэтэушника? А Вы знаете, Федор Ифанович, что Ваш Осинкин вчера опять кирпичи продавал? Из Отрадного парня на остановке встретили и прямо днем напротив проходной продавали.

- . -

Под продажей кирпича в данном случае подразумевалось вовсе не то, что можно было бы под этим определением представить. Хотя в отдаленном приближении, озвученную комсомольским организатором операцию можно было бы приравнять к марксистской формулировке «товар – деньги – товар». Только в действительности соблюдение данного классиком определения выглядело несколько иначе, нежели положено для общества развитого социализма.

К приехавшему из другого места подростку, например из Отрадного, ждущему на остановке обратный автобус, в отсутствие посторонних, подходил какой-нибудь первоклассник, например Воробьев. В руках первоклассник держал кирпич. Кирпич не отделочный, обыкновенный строительный, коих в поселке, основанном на силикате, в предостатке находилось чуть ли не на каждом углу. Вываливались из перегруженных грузовиков, и никто из водителей ради двух-трех единиц не тормозил.

Так вот, выходил этакий даже еще не юнец из-за остановки с кирпичом в руках и предлагал заехавшему из Отрадного подростку приобрести данный кирпич в личное пользование.

- Дяденька, купите, пожалуйста, кирпич, - жалобно просил Воробьев.

За услугу свою, то есть подбор качественного, подвергнутого “особой термической” обработке изделия, а так же за его доставку “прямо в руки” заказчику, просил Воробьев “совершенно символическое вознаграждение” – пятьдесят копеек. Что самим, случайным “заказчиком” определялось, как возмутительное хамство, ибо даже в том случае если ему, вдруг, и окажется нужен этот в единственном экземпляре предлагаемый товар, то уж явно не за названную сумму. Официальная цена кирпича на заводе равнялась в то время десяти копейкам. Ответ на предложение мог быть разнообразным, но в любом случае – мало дружелюбным.

Воробьев начинал плакать. А из-за остановки появлялись несколько старшеклассников во главе с каким-нибудь ПТУ-шником, например Осинкиным, и возмущенно задавались вопросом, почему прибывший в Павлово-на-Неве подросток так неприлично себя ведет по отношению к подрастающему поколению.

- Ты, почему маленьких обижаешь? – вежливо постукивая кулаком в свою ладонь, спрашивал Осинкин, - Будущих строителей коммунизма?

Остальные разделялись на два лагеря. Одни уверяли, что заехавший из Отрадного подросток нехороший, и они обязаны заняться его воспитанием.

- Врежь ему, Ваня, врежь! - подначивали они Осинкина.

Другие, напротив, утверждали, что в Отрадном ребята, в общем-то, неплохие, обижать их не стоит. К тому же данный подросток, проступок свой осознал; «Так ведь, парень?» – говорили они; и в плане заглаживания вины, готов приобрести, предлагаемый ему, товар.

- Не трогай его, Вань, не надо. Парень-то неплохой.

Осинкин внимательно выслушивал и тех и других. Кулак же его с каждым мгновением все крепче и решительнее ударял в ладонь. Ударял до тех пор, пока заехавший гость не соглашался с тем, что он – «неплохой», и не выкладывал требуемую сумму.

- Да, - одобрительно произносил Осинкин, забирая деньги - Ты, я вижу, парень-то ничего. Смотри, кто тронет, скажешь нам. Если что, мы тут рядом, посторожим.

Он снисходительно хлопал “ничего парня” по плечу, первоклассник вручал товар заказчику в руки. Кто-то желал гостю счастливого пути, кто-то предлагал, если потребуется кирпич, заезжать снова. После чего все уходили обратно за остановку.

Гость, успокоенный заверениями в благосклонности, а так же в силу немалой тяжести врученного товара, бросал его куда-нибудь в сторону. Как только кирпич оказывался на земле, появлялся Воробьев. Он подходил к выброшенному изделию, поднимал его, возвращался к гостю и вежливо просил:

- Дяденька, купите, пожалуйста, кирпич…

- . -

- Хорошо я проходил мимо, - продолжал комсорг, - Так что, Федор Ифанович, на стенд Осинкину рано. Сознание у него до передовика не созрело.

Начальник ЖЭО устремил свой прожигающий взгляд сразу в оба глаза комсорга. Комсорг данное испытание выдержал, глаза не отвел и не отшатнулся.

- Ну, ну, - тяжело произнес Федор Ифанович, - Пойду, команду дам, что б нарвали. Покрасивее.

Глава 5

Учитель местной школы преподаватель физики Виктор Семенович по возвращении с утренней рыбалки особо удачным уловом похвастать не мог. В хозяйственной сумке из мелкой полиэтиленовой сетки уснули три, среднего размера, окуня и одна, чуть меньше, плотвичка. Имелся, правда, при рыбаке еще и трехлитровый бидон, наполовину наполненный водой. Там плескалась живая не уснувшая рыба. И было её не так уж мало - с десяток, может даже больше, плотвичек. Только были плотвички столь малы, что относить их к улову не имело смысла. Чуть подросший малек, едва способный уцепиться за червяка, и по глупости своей не отпускающий его вплоть до перемещения в рыбацкий садок. Малек, способный быть наживкой, но никак не приготовленным на сковородке рыбака тем крючком его подцепившего.

Виктора Семеновича невозможность использования основной части добычи не смущала. Суть рыбалки, как известно, заключается не только в количестве извлечённого из воды. Суть ловли на удочку скрывается в ожидании слабозаметного кивка гусиного пера, обыкновенно используемого в качестве поплавка. Окрашенное в красный цвет, перо стоит над водой. Легкая волна от утреннего, еще не ветра, скорее потока, чуть наклоняет его; и сердце рыбака замирает в разгадке. Волна проходит, перо возвращается к вертикали. Рыбацкое сердце расслабляется, и не что иное, как очарование, вливается в него вместе с тем дразнящим воздушным потоком.

Получивший свою порцию очарования физик, не смотря на практическое отсутствие улова, имел на лице своем довольную улыбку, в походке - небольшую рассеянность и то же, что и на лице - довольство. Уже на подходе к дому очарованному учителю физики повстречался учитель ботаники. О чем говорили товарищи, для дальнейшего повествования значения не имеет, поэтому разговор их мы упустим. Отметим лишь, что говорили они громко. Громко на столько, что их услышала, находящаяся в квартире на четвертом этаже жена Виктора Семеновича – Таисия Ивановна. И говорили долго, поскольку Таисия Ивановна решила, в конце концов, направить за мужем сына Серёжу, с тем, что бы тот напомнил папе о вечернем дежурстве в доме культуры и о том, что до этого еще необходимо сходить в парикмахерскую. Прическа школьного учителя в те дни была обязана призывать учеников, а заодно и окружающих, к прилежанию и аккуратности.

Серёжа папиному улову очень обрадовался. Особенно ему понравилось то, что находилось в бидоне. Понравилось настолько, что он потянулся к папе и, наклонившемуся ему, прошептал:

- Давай скажем маме, что это я поймал? Сейчас, пока мы тут стояли.

Надо заметить, что дом, в котором жила семья учителя, стоял на самом берегу Невы и версия участия сына в обеспечении семьи речными продуктами, при определенном к ней отношении, могла показаться вполне реальной. Сережа взял бидон, гордо понес его домой. Виктор Семенович пошел за сыном. Ботаник Николай Андреевич, заверенный Виктором Семеновичем, что жена его гостю будет рада, пошёл за ними.

Очутившись в квартире коллеги, Николай Андреевич, особой радости со стороны его супруги не заметил. Хотя и недовольства по случаю неожиданного визита, высказано так же не было. Таисия Ивановна лишь невзначай заметила, что как раз закончила мыть полы и еще ничего не успела приготовить к обеду. А также, что парикмахерская работает по сокращенному графику, и что рыбаку-кормильцу необходимо еще до вечера успеть отдохнуть и сходить на огород полить огурцы и помидоры в теплице.

- Хорошо, хорошо, - отвечал на все замечания Виктор Семенович, называя при этом супругу “маманечкой”, - Мы не надолго, мы сей час, мы… Проходи, Николай, проходи. Я говорил, тебе будут рады.

Две комнаты, занимаемые семьей физика, располагались в коммунальной квартире. Другая семья, занимавшая третью комнату, уезжала летом на дачу. Места общего пользования переходили в распоряжении оставшихся. Вся пойманная рыба, за исключением малька в бидоне, была почищена хозяйкой дома, после чего, обваляна ею в муке, пожарена на подсолнечном нерафинированном масле и подана мужчинам на стол. Пока мужчины ели, Таисия Ивановна прополоскала, выстиранное уже бельё, сложила его в эмалированный таз, попросила мужа развесить егона балконе.

- Хорошо, хорошо, маманечка, - отозвался супруг.

Освобожденную от белья ванну Сережа с сестрой Мариной наполнили свежей водой, запустили туда рыбу из бидона. Две или три плотвички всплыли к поверхности. Показали белый живот. Одна опустилась на дно, легла там на бок. Остальные медленно задвигались по новому для них водоему.

- Это я поймал, - сказал брат сестре.

- Такую и я поймаю, - отозвалась сестра. Она подхватила рукой одного, из плавающих пузом кверху, малька, - Чего её ловить-то?

Малек неожиданно встрепенулся в детской ладошке, Марина испугалась, бросила его обратно. Оказавшись в воде, малек поплыл вдоль ванны вместе с остальными своими собратьями.

- Ну? - сказала Марина, - Покажи, как ты его поймал.

Виктор Семенович и Николай Андреевич сидели на кухне, ели рыбу. Рыбы, понятно, было немного, но к рыбе Виктор Семенович подал вино из черной рябины собственного изготовления. Видно поэтому, небогатое застолье, по мнению Таисии Ивановны, затянулось. Она уже второй раз просила супруга повесить бельё, и супруг уже в который раз называл её ласково “маманечкой”, обещал все исполнить и оставался на кухне.

Возможно, это так и продолжалось бы, но Виктор Семенович предложил Николаю Андреевичу в связи с днем Строителя добавить в вино немного водки. Исключительно из соображения уменьшения терпкости. На этом Таисия Ивановна решила действовать более радикально. Она позвала Сережу и попросила его сходить в парикмахерскую, занять там очередь. Сережа уходить из ванной не хотел. Там он уже раскрутил папину удочку, насадил на крючок кусочек хлеба, закинул его в воду и показывал Марине, как ловится рыба. Рыба не ловилась. Испуганная она даже не подходила к наживке. Сережа подергивал леску и объяснял сестре, что таким образом опытный рыбак заранее подсекает подошедшую к хлебу рыбу.

- Чего её подсекать? – недоверчиво возражала сестра, - Она к крючку и не подходит.

- На всякий случай, - объяснял Сережа.

Мама снова позвала Сережу. Позвала тем тоном, который каких-либо возражений не приемлет.

- Займешь очередь для папы, - сказала мама.

Для папы Сережа готов был на многое, даже на то что бы отложить рыбалку. Он собрал удочку, обул сандалии, побежал выполнять мамино поручение.

Глава 6

Пэтэушник Осинкин, как и другие жители поселка, готовился к встрече великого местного праздника. Учитывая вечерние танцы, куда должны приехать музыканты с электрогитарами, Осинкин вместе с несколькими друзьями и первоклассником Воробьёвым, находились возле продовольственного магазина, напротив доски объявлений. Той самой, зеленой с красной окантовкой, на которой любой желающий мог повесить свое объявление.

В магазине продавалось все, для того времени возможное: от хлеба до масла, от колбасы до портвейна. Практически любой сельчанин, не успевший заранее закупить необходимое для праздника, должен был с минуты на минуту здесь появиться. Конечно друзья, дожидались не каждого. Интересовались они теми, кто помоложе, кто попроще; теми, кто мог иметь при себе некоторый денежный излишек – копеек десять или пятнадцать; излишек, который он мог одолжить своим товарищам, временно попавшим в затруднительное финансовое положение.

Завидев кого-нибудь из знакомых, хотя знакомство было, в общем-то, не столь и обязательно, завидев просто того, кто, по мнению Осинкина, для данного вопроса подходил, друзья свистели ему, подзывали и просили взаймы эту незначительную сумму, которая, по их мнению, никак не могла оказаться для одалживающего обременительной.

И надо сказать, одалживали многие. Монета достоинством в десять копеек в те времена представляла собой не столь мизерный денежный эквивалент. Тем не менее, мало кто считал её той величиной, о которой стоит сожалеть при общении с такими милыми обаятельными молодыми людьми. Убедительные заверения обязательного в дальнейшем возврата производили благоприятное впечатление. А немалое количество просящих – человек пять или шесть, исподволь подсказывало - с вежливым человеком лучше не ссориться.

В результате чего многие расстающиеся со своими деньгами, догадывались, что расстаются с ними навсегда, но делали это с легким сердцем и почти добровольно. Культурное общение приносило свои плоды, или, если быть более точным – дивиденды. Некоторые, правда, напоминали, что уже одалживали, аж целых, пятнадцать копеек на прошлой неделе. Перед такими друзья добросовестно извинялись и обещали обязательно, при первой возможности, разобраться со своими долгами.

Иногда инвесторами становились даже девочки, местные школьницы старшеклассницы, те которых уже вот-вот начнут называть девушками. При этом они спрашивали, поглядывая на Осинкина, придут ли друзья сегодня на танцы.

- На том и стоим, - отвечали друзья, - На билет собираем.

- Посчитать надо, - потрясывая мелочь в кармане, уточнял Осинкин, - Не желаете?

Он оттягивал брючный карман и предлагал девочкам-девушкам произвести подсчет.

- Ну, тебя, - краснели девочки.

Помимо приобретения билетов на танцы, деньги были нужны для покупки бутылки, если повезет – двух, какого-нибудь крепленого вина, на мороженое Воробьёву и на стрижку Осинкину.

- . -

Волосы были довольно длинными у всей кампании, за исключением разве что стриженного под челку Воробьёва. У остальных они свисали за уши, и если бы не лето, за такие прически можно было пострадать. Закрытые волосами уши, считались таким же разлагающим атрибутом, как и жевательная резинка. В школу, всего скорее, пропустили бы только Воробьева, остальные рисковали оказаться на строгой беседе в кабинете директора Геннадия Ивановича.

После недолгих, но пристрастных вопросов в присутствии всего преподавательского коллектива Геннадий Иванович, наверняка, предложил бы такому «непутевому» ученику перевестись в школу на мыс.

На мысу, образованном Невой и другой небезызвестной рекой Мгой, и по сей день, стоит школа, где обучаются дети, не поспевающие, в силу замедленного восприятия, за программой обычной школы. Слухи о той школе ходили разные. Не то что бы нехорошие, но, говоря современным языком - некорректные. Директор называл её “придурошной”.

- На мыс хочешь пойти учиться? – спрашивал Геннадий Иванович провинившегося ученика, - К придурошным?!

Без необходимости Геннадий Иванович голоса не повышал. Он мог даже как-то по-свойски иронично улыбаться. И провинившийся реально осознавал, что лучше видеть доброго директора здесь, чем не видеть его там.

Раскаявшегосяученика прощали, но обязательно на школьной линейке выводили из строя на всеобщее обозрение. На линейке директор про школу на мысу не упоминал, но и без того редкий ученик возвращался в строй без слез.

- . -

Осинкин, как мы уже знаем, школу закончил, обучался в ПТУ и в данное время проходил практику сантехнического специалиста в жилищно-эксплуатационном отделе Павловского завода силикатных изделий. В ПТУ, в отличие от школы, бытовали иные, гораздо более свободные, правила. Памятуя их, Геннадий Иванович отбившимся от воспитания старшеклассникам говаривал: “Одна тебе дорога – в ПТУ. Ни на что более не годен”.

Воспользовавшись этой дорогой, вкусив, запретный, плод свободы Ваня Осинкин не посещал парикмахерскую, наверное, аж с Нового года. Волосы его доставали до плеч и начинали самостоятельно закручиваться в разные стороны. Особенно такая закрутка становилась заметной после купания в местном карьере, куда уже два раза за лето приезжала машина с лабораторией СЭС. Забирала на пробу анализы и, ничего не пояснив, уезжала, оставляя в недоумении отдыхающих. От чего закручивались волосы, Осинкин не знал, но смотреть на себя в зеркало по возвращению с купания было не очень приятно. Кудряшки необходимо было отстричь.

Денег пока набралось только на три билета и на Воробьёвское мороженое. Время приближалось к обеду. Парикмахерская, судя по записи на доске объявлений, должна была сегодня закрыться значительно раньше. И там, в связи с праздником, наверняка - очередь. Друзья уже стали обращаться чуть ли не к каждому подростку, и даже к некоторым взрослым, и даже к тем, кто в Павлово-на-Неве постоянно не проживали, а приезжали сюда отдыхать, и останавливались за небольшую плату в домах частного сектора. Отличить отдыхающих, так называемых “дачников”, от постоянных жителей можно было по легкой одежде и особой, слегка вызывающей, манере поведения; за что, случалось, им доставалось от тех, кто такой одежды, в силу её ненадобности на заводе, не имел.

Осинкин в очередной раз пересчитывал выручку, когда кто-то из друзей зашептал:

- Смотри, смотри, ноги, вот это…

Какие именно слова последовали дальше, лучше не упоминать. В любом-то крупном, считай – культурном, мегаполисе в разговорах мужчин о достоинствах женщин, а именно об этом идет речь, довольно нередко встречаются такие обороты, которые воспитанный читатель вполне обоснованно не пожелает слышать. А уж что говорить о периферии? Лучше перейдем сразу к смыслу того, что теми оборотами выражалось. Восторг, восхищение, недосягаемость…

Дачница, лет пожалуй двадцати пяти, в светло-желтом купальном костюме, направлялась к доске объявлений. Не в купальнике, именно – костюме. А костюмов купальных тогда, по крайней мере в Павлово-на-Неве, не существовало. Легкий комбинезон, или скорее - сарафан с широкими шортами вместо юбки, свободно лежал на плечах, слегка обжимал талию, особо выделяя высокую грудь и округлые бедра. Голову женщины, в отличие от других дачниц, укрывала не панама. Такой же светло-желтый, как и костюм, платок изящно облегал её волосы. Едва касаясь, он лежал на прическе, скользил под подбородок и стягивался маленьким узлом на шее сзади. Глаза незнакомки скрывались за темными, формы кошачий глаз, очками.

Подойдя к доске, незнакомка открыла висящую на плече сумочку, извлекла оттуда сложенный вчетверо тетрадный лист, развернула его и кнопками прикрепила к доске. Затем из той же сумочки она достала косметичку. Раскрыла ее. На яркой красной крышке отчетливо сверкнули золотистые иностранные буквы.

- У нее, наверное, и жвачка есть, - зашептал Воробьев.

С внутренней стороны крышки оказалось зеркало. Незнакомка взглянула в него, вслед за чем поднесла к губам помаду.

Из друзей сохранившим хладнокровие и прагматизм, оставался один лишь Воробьев, который за малолетством, ничего не понял. С легкой ухмылкой, поглядывая на старших друзей, первоклассник произнес:

- А слабо?

Такое сомнение со стороны малолетнего товарища, не могло оставить равнодушным того, кто уже окончил школу, и в скором времени был готов закончить обучение в ПТУ. Легкой кошачьей, как ему казалось, походкой направился Ваня Осинкин туда, к зеленой доске объявлений, где глядя в зеркало иностранной косметички изящно проводила по губам необыкновенно неяркой помадой неизвестная, почти иностранная, женщина. Руки Ваня для уверенности сунул в карманы. Сжал, что бы не звенела, набранную за полчаса праведного труда денежную мелочь.

Мелочь не звенела. Только вот ноги, отчего-то вдруг, затвердели и не слушались. Для придания телу мягкости Осинкин начал слегка повиливать задом, а ноги выкидывать больше не вперед, а в стороны. Не смотря на столь серьезные ухищрения, особой легкости походка не обрела, а крутящийся зад начал заносить своего хозяина в сторону от прямого курса передвижения. Так, по извилистой, приближался Ваня к незнакомому объекту женского пола по происхождению, и невероятно женственного по недосягаемости. Что говорить, Ваня не знал. В голове крутилась какая-то суматоха и прилипшая к сознанию фраза: “Не одолжите ли копеек десять или пятнадцать? Мы обязательно, при первой возможности, вернем”.

Да еще Воробьев, будь он не ладен, подсказывал сзади:

- Жвачку спроси.

Когда незнакомка уже сворачивала помаду, незнающий с чего начать разговор Осинкин подошел столь близко, что дальнейшее приближение стало практически невозможным. И поскольку чего-либо нового Ваня не придумал, а засевшая в сознании фраза казалась неуместной, то, оказавшись почти вплотную к объекту вожделения кампании, он тупо уставился перед собой и молчал, и только руки в карманах сжимались и разжимались, и звенела там мелочь.

Косметичка закрылась, исчезла в сумке. Уходить незнакомка не спешила, осматривала доску, прикидывала, насколько ее тетрадный листок выделяется на фоне остальных. Незнакомка рассматривала доску, а в руке ее задумчиво шелестела фольга. А когда обертка раскрылась, из нее появилось то, о чем говорил Воробьев, - тонкая белая пластинка жевательной резинки. Только что поправленные помадой губы, чуть раскрылись, пластинка наполовину утонула в них и зажалась зубами.

А Ваня так и не проронил ни слова. И тогда молчание прервала незнакомка. Судя по всему, её так же не устраивало ни молчание, ни туповатый взгляд подошедшего. В пол оборота она повернулась к Осинкину и произнесла:

- Ну, и?

Казалось бы, что можно выразить таким коротким вопросом? Но для Осинкина… Вместо ответа Ваня повернулся к доске и начал сосредоточенно читать объявление.

Незнакомка ушла. Друзья ждали рассказа, а Ваня продолжал собирать в единое, прыгающие перед глазами слова на прикрепленном кнопками тетрадном листке.

“ПАВЛОВЦЫ!” - было написано в заголовке большими заглавными буквами. После заголовка стоял жирный восклицательный знак. “Пропала кошка. Трехцветная, полосатая.” Затем с новой строки: “Убежала! Кошка не простая – городская”. В чем именно усматривается кошкина городовитость, не указывалось. И далее: “Помогите найти”, и адрес.

Друзья стали вспоминать, что видели эту женщину раньше, и что вроде как приехала она к школьному физику, или к его жене. Больше всех, оказалось, знает Воробьев, который сообщил, что приехала она не к самой жене физика, а к её матери, проживающей в собственном доме возле леса то ли на Средней, то ли на Силикатной улице, и является той матери дочкой, и что приехала она аж из самой Венгрии. Кошка у неё венгерская, к российским лесам не привычная, а потому, как только её из корзинки возле дома выпустили, тут же в лес, посмотреть его, и “деранула”.

Ноги у Осинкина, наконец, обрели привычную для них свободу, навязчивая фраза про десять копеек отпустила, и только осадок недовольства собой засел в груди где-то под сердечным желудочком и то ли волновал, то ли утомлял его молодое, еще не созревшее, до передовика производства, сознание. Он обернулся к друзьям и на их естественный вопрос: “Колись”, махнул рукой и, очевидно, в бесплодной борьбе с собственным волнением, чрезмерно развязно произнес:

- Да ну их, этих городских.

И для пущей убедительности отпустил затрещину Воробьеву.

Глава 7

Вместе с Сережей в парикмахерскую направилась и Марина. Брат с сестрой добежали до желтого одноэтажного здания, которое посещали, желающие обновить свой внешний вид, мужчины и женщины. Перед входом дети остановились. Ранее Сереже, и уж Марине тем более, доводилось посещать самостоятельно магазин, где, по поручению мамы или папы, они приобретали хлеб, молоко и даже спички. Но в парикмахерскую для того, что б занять очередь, их направляли впервые. Как это делается, они не знали. Сережа надеялся, что в парикмахерскую зайдет сестра, но Марина напомнила, что поручение мама дала Сереже.

- Иди не бойся, - подбадривала она брата, - Я здесь буду рядом.

- Идем вместе, - предлагал брат.

- Мне нельзя, - серьезно заявляла Марина, - Ты же очередь у мужчин занимать будешь. Иди не бойся. Что ты как маленький?

Сережа понимал, что он и в самом деле маленький, но признаваться в этом сестре не хотелось. Как принято говорить в подобных случаях – скрепя сердце, шагнул, не желающий показаться маленьким, мальчик Сережа к тяжелой деревянной двери, сжал в своей ладошке истертую до блеска металлическую ручку, потянул.

Где-то высоко над головой заскрежетала пружина; непонятно где заскрипели постаревшие неухоженные петли. Дверь отворилась. В полутемном зале сидели человек пятнадцать, среди которых Сережа узнал своего недавнего знакомого со страшным глазом. Знакомый опять так же пристально смотрел на мальчика и, как показалось Сереже, не узнавал его. Что нужно делать дальше, Сережа не знал. Для приличия решил постоять на пороге, а затем потихонечку выйти. Постоять незаметно не получилось. Тот страшный тяжело задышал и не менее тяжело произнес:

- Эээ… Ты кто?

Сережа попятился к выходу. Но тут падающий с улицы свет начал тускнеть, и кто-то из-за спины, обращаясь явно к Сереже, назвал его шкетом.

- Ну, чего, шкет? – услышал Сережа, - В воротах застрял? Дай пройти дяденьке.

Сережа обернулся. За ним стоял длинноволосый, которого, Сережа знал, зовут Ваня. Так же Сережа знал, что Ваня этот – хулиган, и что чего-либо хорошего от него ожидать не приходится. За хулиганом чуть поодаль стояла Марина, она махала Сереже рукой. При виде сестры мальчик обрел уверенность и, теперь уж не определить, сценически или еще по какой причине, топнул ножкой.

- Ого! - отреагировал хулиган Ваня.

- А-аа… - тяжело донеслось из зала, - Ты сын физика? Да? Где твой папка?… Что молчишь? А?… Кто? Кто там за тобой? Ну-ка, отойди, пусть войдет.

Сережа отошел.

Как ни странно, вошедшего начальник ЖЭО узнал сразу. Лишь только Осинкин переступил освобожденный порог, стул под начальником ЖЭО заерзал вместе с ним по полу:

- А-аа! - угрожающе затянулся Федор Ифанович, - Ты! Ты, что?! Кирпичи, да?! Опять за старое?! Молчи! Выгоню, стажировку не зачту! Я его на доску почета, а он, он… Что молчишь? А?!

Сережа шагнул на улицу, отпустил дверь, она заскрипела и, подтолкнув Осинкина вовнутрь, закрылась.

- Ну, что? Занял очередь? – спросила сестра.

- Занял, - ответил Сережа…

- . -

То же самое по возвращении домой Сережа сказал и папе. Марина от себя добавила, что Сережа прогнал “Ваню волосатого”.

Расставаться коллегам преподавателям не хотелось, но известие о занятой очереди подталкивало к сворачиванию застолья; очередь в те времена могла многое. Николай Андреевич прошел в прихожую, начал обуваться. К этому времени на плите готовились щи со свежеквашенной капустой, и гостя можно было бы угостить обедом. Очередь, по словам Сережи - большая, особо торопиться смысла не имело. Но Николай Андреевич уже собирался, и Таисия Ивановна, решила его не останавливать. Обед - занятие во многом семейное. Настаивать на том, чтоб оставался тот, кто своей семьи не имеет, возможно, и не стоит. Николай Андреевич поблагодарил Таисию Ивановну за гостеприимство и ушел. Виктор Семенович хотел было пойти вместе с товарищем.

- Погоди, Николай, - говорил он товарищу, - Вместе пойдем. Мне все равно в парикмахерскую.

Но Таисия Ивановна напомнила о так и не развешенном на балконе белье.

- Но там же очередь, маманечка, - пытался спорить Виктор Семенович.

- Успеешь, - снова тем самым, не терпящим возражения, тоном заявила Таисия Ивановна.

С мнением жены пришлось согласиться. Простившись с коллегой, Виктор Семенович направился на балкон. После развешивания белья, жена пригласила мужа и детей к столу, где уже стояли, готовые к наполнению тарелки. С узкой стороны стола той, что у самого окна, разместился Сережа. Он взял нож в намерении нарезать хлеб для всей семьи в поставленное сестрой блюдце. Нож у Сережи предусмотрительно перехватил папа, а мама потребовала, что бы Сережа пересел от окна.

- У окна папино место, - объяснила мама.

Пересаживаться Сережа не хотел. Под окном он уже успел усмотреть друга Мишу, помахал ему рукой. Миша друга не заметил, Сережа постучал в стекло. Но даже и без Миши это место за столом было лучшим. Именно здесь никто на маленькой кухне не толкал тебя под локти. Именно отсюда можно было прямо во время еды любоваться протекающей под окном Невой, или сосновым лесом, на другом берегу реки произрастающем. Или наблюдать, как собираются за сколоченным из дровяных отходов столом и играют в домино взрослые приятели-соседи. Как упрямо при этом спорит со всеми дядя Петя Мухлыгин, и громко смеется уволенный из Советской Армии за пьянство, ныне ставший передовиком производства дядя Вася Давыдов. Как возле играющих стоит с подвешенным на ремне за шею радиоприемником “Спутник” дядя Коля Гриценко-инвалид. Правую руку ему заменяет рукав пиджака. Он всегда заправлен в карман, и иногда начинает загадочно шевелиться. А правая нога у дяди Коли механическая. Она из металла. Очень крепкая, сильная, гораздо надежнее настоящей. Так говорит дядя Коля. Только она не сгибается. Разместиться на узкой скамейке с другими игроками не позволяет. Или как развешивает на натянутых меж деревьев веревках постиранное белье тетя Люба Копытина. Белье у неё почему-то постоянно падает на траву, она ругает за это стоящую в стороне свою семилетнюю дочь Надю. Говорит, ни за что не отдаст её в школу, ибо нечего ей там “дуре такой” делать. Потом успокаивает её ревущую и объясняет, что рабочий зарабатывает гораздо более инженера. Для того, что бы укладывать кирпичи на поддоне, учиться много не требуется. “Дома и без учебы дел по горло”. В подтверждение, она “режет” ладонью себе шею. Эмалированный таз из рук ее выпадает, она снова ругает за это «Надьку». Надька ревет; тетя Люба орет, что бы она “заткнулась”.

Да мало ли чего еще интересного может увидеть на берегу Невы из окна своего дома маленький человек, свято верящий в добро и справедливость, собирающийся принимать активное участие в строительстве того, что уже заложено и строится дедушкой, бабушкой, мамой и, главное, папой.

Прежде чем уйти, тетя Люба осматривает, хранящуюся здесь же, на улице под окнами первого этажа, телегу. Телега её представляет собой огромное, на детский взгляд, двухколесное сооружение из дерева и металла; сооружение, изготовленное на местном заводе неизвестным мастером за бутылку водки. Когда-то имя умельца, никакого секрета не представляло, но выполнялся тележный заказ давно, колеса погнулись, имя мастера забылось. Иногда только, муж тети Любы вспоминает, как хотел тот “урвать” не одну, а две бутылки. По пол-литра за колесо требовал. “Убил бы заразу!” - говорит муж, а кого именно, не сообщает…

Мама почему-то всегда настаивала, что бы возле окна усаживался папа.

- . -

- Лучшее место для папы, - говорила мама.

Если бы не мама, с папой всегда можно было договориться. В присутствии мамы это было исключено. Так и не достучавшись до Миши, Сережа вынужден был пересесть туда, где уже почти согласился остаться папа.

Щи со свежеквашенной капустой Сережа есть не хотел. К следующему за вторым блюдом чаю мама приготовила блины. К блинам полагалась сметана с черничным вареньем. Именно эти блины и особенно замешанное со сметаной варенье полностью отбили аппетит к отваренной в мясном бульоне квашеной капусте. Сережа был еще согласен с пожаренным для второго блюда картофелем и с подающимися к нему малосольными огурцами; первое же блюдо, не смотря на уговоры “за маму”, “за папу”, за приехавшую из Венгрии тетушку, оставалось нетронутым. Сначала Сережа обвинял в этом тяжелую ложку. Папа заменил её алюминиевой. Алюминиевая так же пришлась не впору из-за низкого качества её изготовления.

- Некрасивая, - жаловался мальчик.

Алюминиевую заменили мельхиоровой чайной, но тут оказалось, что во всем виноват хлеб, ибо тарелка со щами и так большая, а в придачу с хлебом становится еще больше. Папа разрешил, есть без хлеба. После чего Сережа совсем раскис и объяснить, по какой причине щи в его тарелке так и остаются не тронутыми, уже не мог. Папа стал кормить сына сам. Ложку себе, ложку Сереже.

- Да дайте ему варенья, - жалела брата сестра, - Он же еще маленький.

И Сережа не спорил. Даже наоборот, начинал говорить значительно более детским, нежели обычно, голосом и просить, в перерывах между подносимыми папой ложками, пожалеть маленького мальчика и дать ему блинов с замешанной на варенье сметаной.

- . -

Обед, в конце концов, закончился. Но исходя из сказанного, несложно представить, насколько продвинулась, сомнительно занятая, очередь в парикмахерской. К приходу Виктора Семеновича из старых клиентов могло никого не остаться. И если бы непревзойденный мастер мужской стрижки Вера Арнольдовна Степман не отлучалась после каждого клиента проверить собственную очередь за продающимися на привозе конфетами “Коровка”, и не заходила бы после этого в соседний женский зал попить с коллегами густо заваренного “Грузинского” чаю, то, несомненно, именно так и случилось бы.

Виктор Семенович вместе с сыном зашли в зал ожидания.

- Добрый день, - поздоровался с присутствующими школьный учитель, после чего спросил у сына, за кем тот занимал очередь.

Сережа здороваться постеснялся, а из бывших до этого здесь клиентов узнал лишь волосатого Ваню и, сидящего рядом с ним на стуле, человека со страшным взглядом. Взгляд его, теперь так же пристально, был направлен на папу.

- Так за кем? - повторил вопрос папа.

Что ответить, Сережа не знал и потому молчал.

Тогда примерно с тем же вопросом папа обратился к присутствующим:

- А за кем занимал мальчик?

От папиного вопроса Сережа почувствовал себя неловко. Он вспомнил, как папа, занимая очередь, обязательно спрашивает: “Кто последний?”, а так же и то, что он, Сережа, этого не делал.

Присутствующие пожимали плечами. Папа решил, что пришел слишком поздно, очередь прошла, и хотел занять её снова, но в проходе из женского кабинета с чашкой чая в руке появилась Вера Арнольдовна Степман. Не заглядывая в зал, она напомнила, что уже предупреждала о скором окончании рабочего дня и что стричь будет лишь присутствующих. Вновь прибывшие присутствующими не считались.

- У меня тоже праздник, - заметила Вера Арнольдовна, исчезая в женском кабинете, - Хоть бы кто-нибудь шоколадку подарил.

Виктор Семенович собрался уходить, наверное - за шоколадкой, когда один из присутствующих, тот со страшным взглядом, сказал: “Э-э-э”, и заерзав на стуле, вспомнил, что “мальчик заглядывал, только ничего не спрашивал, ничего не говорил, что ему было нужно, никто не знает”.

- Мне, вот тоже за цветами еще в теплицу. Команду дать. Дарить будем. Так что чего он хотел ничего не сказал. А я спрашивал: “Где папка?”. Ничего не сказал. Поляковой подарим.

От такого воспоминания Сережа почувствовал себя еще более неуютно. “Ох! Уж лучше бы этот дядя ничего не вспоминал”. И тут, вдруг, хулиган Ваня стукнул себя ладонью по волосатому лбу и произнес:

- Ха! Виктор Семенович, так это Ваш сын? Он передо мной был. Говорил: “Батя придет”, - и, повернувшись к соседу по стульям, - Там на улице.

Той же самой рукой, которой бил себя по лбу, Ваня махнул на входную дверь, чего для успокоения заволновавшейся было очереди, и согласия соседа по стульям оказалось достаточно. Сосед даже припомнил, что, действительно, Осинкин, заходя в парикмахерскую, задержался на пороге, где именно с этим мальчиком и беседовал.

- Чего он там на тебя топал? А-а!?

С этого момента Сережа стал считать Ваню волосатого своим другом.

- . -

От парикмахера, начальник ЖЭО вышел очень недовольный.

- Два часа тут сиди, - бурчал Федор Ифанович, - Она чик, чик две минуты. Я бы так отопление чик, чик…

Он подошел к зеркалу, хотел поправить прическу, с целью чего поднял руку, провел ею ото лба к макушке, но до головы так и не дотронулся. В ровном аккуратном «ёжике» поправлять было нечего.

- Вот, как, - наставительно произнес Федор Ифанович своему стажеру, - А у тебя что? Срам!… И эта тоже. Два часа! Чик, чик…

- Следующий, - донеслось из мужского кабинета.

Очевидно, критика начальника ЖЭО не осталась без внимания. Вера Арнольдовна, не бегая за “Коровкой” и не посещая соседний женский зал, без промедления приступила к следующему клиенту.

- Садитесь, - то ли предложила, то ли потребовала Вера Арнольдовна от вошедшего преподавателя физики.

Пока Виктор Семенович наблюдал себя в зеркале, мастер Степман жаловалась на начальника ЖЭО.

- Подумаешь, - говорила Вера Арнольдовна, - ЖЭО! Тоже мне начальник. Да ни один начальник без одеколона не уходит. А этот? “Не н-надо”. Пол-часа его за пятнадцать копеек стриги. “Не н-надо!”, - и уже громко, так чтоб было слышно в зале, - Совесть иметь надо!

Для нового клиента была выказана некоторая учтивость. Вера Арнольдовна заметила, что накидка, которой она обворачивала шеи сегодняшних посетителей, немного помялась и приобрела слегка невзрачный вид. Тут же, в конце рабочего дня, накидку неожиданно заменили. Любезность мастера заставила Виктора Семеновича вспомнить про восьмой класс с литером “Б”, где в наступающем учебном году продолжит свое обучение подрастающий Степман младший. Физика, как, впрочем, и остальные изучаемые предметы, Степмана младшего интересовали мало. Больше это интересовало его маму, которая желала видеть у сына в дневнике твердую тройку.

- Наверху как снимать будем? Виктор Семенович, наверху как?

- Аккуратно, - попросил Виктор Семенович.

Выполняя пожелание клиента, Вера Арнольдовна провела расческой над правым ухом, зачесала от получившегося пробора все возможное наверх и более наверху ничего не трогала. Остальное было пострижено под полубокс, затем все вместе, без лишних вопросов, надушено одеколоном и прижато лаком; от чего клиент заметно помолодел, резко запах, и макушка его, до этого выбивавшаяся сквозь негустую там шевелюру, совершенно перестала быть видной. Заплатить за такое удовольствие пришлось круглую сумму – шестьдесят копеек, которую Виктор Семенович пытался оспорить, ибо согласия на одеколон, так же как и начальник ЖЭО, не давал, и был надушен против своего желания и воли. На что мастер отвечала:

- Виктор Семенович, да Вы посмотрите одеколон-то какой. Шипр! Настоящий! Его ж хоть пей. Вам учителю никак без одеколона. Вот спросите у Осинкина. Чего ты, Ваня, встал? Давай проходи. Виктор Семенович, рассчитывайтесь быстрее, видите у меня клиенты.

Вера Арнольдовна встряхнула старую, бывшую с утра, накидку, обмотала ею шею Осинкину.

- Ой, у меня ж там «Коровка»!

Глава 8

Со стороны города Ленинграда по одноименному шоссе к цветущей красными маками безымянной улице подкатил небольшой автобус ГАЗ с запыленными окнами и давно немытым бортом. Из кабины выглянул водитель. Над маками, по обоим краям безымянной, возвышались воткнутые в землю двумя опорами каждый, пахнущие свежей краской, праздничные стенды с рабочими лицами в касках и с теми же лицами в быту.

Справа рабочие представляли всевозможные строительные профессии. Они серьезно по-деловому улыбались, призывая со стендов к активному участию в строительной программе Коммунистической партии и Советского правительства. Рабочие слева изображались в кругу семьи. Со спутницей жизни, с голубями в небесах, с мячом под ногами, с младенцем, которого бережно несли на своих больших, обдающих прямо с плаката человеческим теплом, натруженных руках. Почему художник местного дома культуры решил разбить известное изображение семейного очага на три самостоятельных произведения, не знал никто, в том числе и сам художник. Это оставалось неподдающейся разрешению загадкой, тонким моментом его художественного видения современного искусства. По крайней мере, именно так он говорил и пожимал плечами, когда, появившийся в мастерской, парторг выяснял, почему в нижнем углу картины стоит личная подпись художника и, похожая на название, маленькая надпись “Рабочий с младенцем”.

- Ты тут не иконы малюешь! - наставлял художника парторг.

Название пришлось замалевать футбольным мячом, подпись разрешили оставить.

- . -

Безымянная примыкала к шоссе, за шоссе располагалось здание администрации завода. Из электрических рупоров со стены административного корпуса, пересекая шоссе, неслось вдоль безымянной торжественное настроение; настроение, облеченное в форму бестселлера музыкальных произведений тех лет “И Ленин такой молодой”.

Стройным, вдохновенным маршем неслось из рупоров с шипением и естественным пластиночным скрипом:

…Весть летит во все концы,

Вы поверьте нам отцы.

Будут новые победы,

Встанут новые бойцы…

Пройдя по безымянной, заполняла музыка-марш расположенную в конце улицы площадь. Растекалась по ней, призывая к новым великим свершениям рабочих завода силикатных изделий; а заодно и всех других жителей поселка; и, приехавших сюда, в связи с хорошей погодой, отдыхающих из города, так называемых – дачников.

И верили люди, мало того – считали, что знают, именно они творят свою судьбу; и их старание, их труд обязательно будут замечены государством; государством, провозглашающим целью своего существования служение обществу.

И признавали они заслуги состарившихся, теперь нуждающихся в помощи “отцов”. И были убеждены, что после всех потрясений и испытаний, выпавших на долю предыдущих поколений, вставать «новыми бойцами» их детям уже останется только на трудовом фронте.

…В мире зной и снегопад,

Мир и беден, и богат.

С нами юность всей планеты,

Наш всемирный стройотряд…

И будут “новые победы”: в покорении Крайнего Севера, в строительстве железнодорожной магистрали Дальнего Востока, в освоении космического пространства, в расщеплении мирного атома, в обеспечении продовольствием голодающего, нещадно эксплуатируемого мировым капиталом, населения Африканского континента.

А за площадью,словно валом, накатывался марш на прочную, из силикатного кирпича, стену поселкового дома культуры. Стену, выложенную в стиле переходного, от сталинской к следующей строительной эпохе, периода; периода, не потерявшего еще торжественного благородства и патетической возвышенности; в стиле, способном даже в провинции превращать обыкновенные песок и известь в неоспоримое произведение искусства.

И соприкоснувшись со стеной, поднимался тот маршевый вал по, соединенным в единое, тысячам безликих одинаковых камней, но обретшим в своем нагромождении непревзойденную индивидуальность строительного творения.

И звучал марш от такого соприкосновения так же благородно и так же возвышенно. И поднимался он к небесам, и напоминал оттуда сильным мира сего, чем оборачивается пренебрежение к голодающим; чем для мирового капитала заканчиваются развязанные им войны:

…И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди…

Разобравшись с капиталом, нисходил благородный марш невидимым вдохновляющим потоком на расположенный за домом культуры стадион; где регулярно сходились в борьбе за первенство футбольные команды различных, имеющихся в районе, слаженно без перебоев работающих производств.

А за стадионом опускались благородные потоки на новую, только что сданную госкомиссии, пятиэтажку. Пятиэтажку, куда в ближайшее время смогут заселиться семьи рабочих и мастеров производства; семьи школьных директора и учителя; и будут им соседями: семья главного инженера, и семья самого директора завода.

Нисходили потоки душевной возвышенности и облагораживали работников продовольственного магазина, где можно было, в случае недостатка наличности, взять товар под честное слово в долг.

Опускались маршевые потоки на парикмахерскую, где около часа назад закончила свою работу мастер мужской стрижки Вера Арнольдовна Степман. На детский садик, в беседке которого школьники из театрального кружка проводят представления по мотивам известных сказок, например “Золушка”, или «Золотой ключик». На столовую, где по льготным талонам питаются рабочие завода; где завтракают и обедают дети из организованного при школе летнего пионерского лагеря. На баню, куда простыни необходимо приносить с собой, но, зайдя в которую, можно абсолютно не заботиться о времени, ибо даже по окончании работы, после десяти часов вечера, вас не будут подгонять со сборами, просто начнут наводить порядок. Время здесь не ограничено, здесь оно остановилось…

В застывшем времени облагороженные силикатчики, а вместе с ними и их гости из Отрадного, Кировска или Никольского разомлевшие от дровяной печи восседают на широких скамьях со спинками едва ли не выше человеческого роста. Укрытые простынями или полотенцем неторопливо потягивают пиво, лимонад, чай; ведут задушевные разговоры. Отдыхают после трудовой недели.

Если будете здесь в субботу вечером, наверняка услышите, как учитель местной школы, просит отдыхающих не выражать задушевность при детях. Разговор облагороженных людей переходит на патетический уровень: «Семеныч, я тебя уважаю!» И на какое-то время здесь останавливается даже мат.

Парилка остывает, печник собирается домой. Но не остывает торжествующее шествие марша. Тяжелой поступью последних засидевшихся посетителей выходит оно из общественной бани, крепким многоголосым басом, грозит в ночи сильным мира сего; предвещает мировому капиталу и нового Ленина и новый Октябрь!

… И вновь продолжается бой

И сердцу тревожно в груди

И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди…

Укладчица силикатного цеха Люба Копытина в женский банный день говорила о втором пришествии.

- . -

Сегодня Люба катила куда-то свою большую телегу. Бодро под марш толкала ее по безымянной улице меж «рабочими на стройке» и «рабочими в быту», по направлению от дома культуры к Ленинградскому шоссе.

Телега поравнялась с автобусом. Водитель добродушно крякнул и спросил:

- Эй, тетя, где у вас тут клуб?

Поначалу тетя почему-то испугалась, вздрогнула. Поручни телеги выпали из рук, стукнулись об асфальт, а сама тетя, обернувшись на «Рабочего с младенцем», перекрестилась. Затем, рассмотрев добродушное лицо водителя, вспомнила, что сегодня праздник; начальство занято его подготовкой; и осознала, что вопрос ни её прогулов на работе, ни её личной жизни не касается. На этом Люба успокоилась и успокоенная ответила:

- А я почем знаю? Чего пристал? Разъездились тут! Харю отрастил, с телегой не пройти. Я чего? Я щас, сама участкового позову…

Еще долго, в унисон маршу о вечной молодости Ленина, неслись над безымянной слабо связные Любины речи, пока она поднимала поручни, пока выворачивала телегу на тротуар, пока двигалась с нею вдоль заводского забора от здания администрации в сторону грузового проезда.

И водитель, и пассажиры еще долго могли бы их слушать, если б один из них в красной рубашке, в светлом пиджаке с узким, простроченным черной окантовкой, воротником, не заметил впереди большое, белого кирпича, здание с высокими арочными окнами.

Перед зданием - широкие ступени, возвышенная каменная площадка. За площадкой - остеклованные двери. Над дверьми плакат:

“ДА ЗДРАВСТВУЕТ КПСС!”

- Туда, - без сомнения определил пассажир.

- . -

Через распахнутые двери директор Гена вместе с кружководом Колей вынесли обитую кумачом трибуну. Осторожно опустили ее на край возвышенной площадки. Кружковод снова скрылся в доме культуры, вернулся с бухтой провода. Провод размотал, протянул его к трибуне. На трибуне в специальном кронштейне закрепил микрофон.

Директор Гена щелкнул по микрофону пальцем. Щелчок отразился в большом серебристом мегафоне, подвешенном под окнами второго этажа, над плакатом о здоровье партии. Из мегафона щелчок унесся по улице безымянной. Там смешался с маршем, дошел до, направляющегося к дому культуры, автобуса, отразился от него, вернулся обратно.

Автобус подъехал к площади, подал гудок, коим отогнал, зазевавшегося Воробьева; пересек площадь, притормозил возле трибуны. Из окна высунулся водитель, приветливо прокашлялся и спросил:

- Это что ли у вас клуб?

После чего довольно нахраписто потребовал:

- Кто у вас тут старший? Давай его сюда.

В ответ водителю, директор Гена наклонился к микрофону, из мегафона раздался его голос:

- Говорите.

- Хе, - заговорил водитель, - Музыкантов вам привез. Принимай, а то уеду.

Глава 9

Вокально-инструментальный ансамбль состоял из двух музыкантов с электрогитарами; ударника с барабанной установкой; специалиста Гоши с усилителем звука “Вега” с большими звуковыми колонками; и совсем молоденькой певицы по имени Наташа.

При своем небольшом, скорее даже маленьком, росте имела Наташа бойкий, не по-девичьи напористый взгляд, что незамедлительно было подмечено директором дома культуры, человеком от природы внимательным, несмотря на пристрастие к аккордеону, наблюдательным. Еще Гена заметил, что лицо у девушки довольно миловидно. Знакомые и близкие, наверняка, маленькой её не называют, называют, всего скорее ласково – миниатюрной. Что касается взгляда, по выходу из автобуса Наташа прикрыла его солнцезащитными очками, от чего директор, ощутил некоторое душевное успокоение. Короткое платьице, ярко желтого цвета облегало её ладную фигуру, аккуратная прическа укрывалась легким летним платком. Платок охватывал подбородок и уходил за шею, где был схвачен маленьким узлом.

А вот тут, полагаю, уже не требуется столь серьезной наблюдательности, с тем, что б заметить некоторое сходство миниатюрной девушки с той, которую мы уже встречали у продовольственного магазина, возле зеленой, с красной окантовкой, доски объявлений.

Некоторые сельчане в ожидании праздника уже находилась здесь. Среди прочих, помимо первоклассника Воробьева с тающим, текущим по пальцам, мороженым, здесь были и пахнущий одеколоном пэтэушник Осинкин с обновленной стрижкой, и восьмиклассник Степман со спрятанными в глубоких карманах бутылками чего-то для подростков запретного. Стояли на краю площади под большой сосной и с любопытством наблюдали за происходящим. И опять, как и у продовольственного магазина, короткое платье, темные очки и особенно узелок платка позади шеи вызвали восторженные, непереносимые ни цензурой, ни воспитанным читателем обороты речи.

И опять малолетний Воробьев, облизывая мороженое, произнес:

- А слабо?

Платок, правда, у певицы не был того же, что и платье, жёлтого цвета. Он был цветной. И очки не походили на кошачий глаз, и ростом та, у магазина, была куда как выше – почти с Осинкина. Но такую незначительность мог заметить разве что директор дома культуры, который к доске объявлений сегодня не подходил, а потому и замечать ему более было нечего.

Главным оказался ударник, он же – художественный руководитель, который в представлении директору дома культуры назвался Зубковым.

О прибывших музыкантах директор доложил парторгу. Позвонил с вахты своего заведения.

- Гитары точно электрические? – уточнил парторг.

- Электрические, - подтвердил Гена.

Парторг Гену похвалил, сказал, что бы тот “в случае чего” звонил.

- . -

Дом культуры оказался именно таким большим, каким показался Зубкову еще от самого шоссе. Сразу со входа – музыканты очутились в просторном светлом помещении с раздевалкой, с уходящими куда-то в обе стороны лестницами, с проходом в кинозал, с вахтершей за лакированным столом с зеленым абажуром настольной лампы и телефонным аппаратом с круглым номеронабирателем, тем самым, по которому директор дома культуры беседовал с парторгом завода.

Лестница слева уводила в танцевальный зал. Там внушительные колонны поддерживали высокий потолок. Белые драпированные шторы на окнах укрывали зал от солнечного света. Красная рубашка и светлый пиджак художественного руководителя ансамбля совершенно определенно усматривались в натертом восковой мастикой паркете.

Звуковые колонки занесли в зал, установили на сцене. Сюда же затащили ударную установку, усилитель, гитары и все остальное.

Пока занимались оборудованием, Зубков практически никаких указаний не давал. Они были не нужны, каждый из музыкантов посетил не один десяток вечеринок, торжеств, разнообразных праздников. Каждый считал себя профессионалом и не хуже Зубкова знал свое дело. Тем не менее, указания поступали. Исходили они, как ни странно, от Наташи. Певицы, которая какого-либо оборудования не имела, ни за что, кроме собственного голоса, не отвечала. Именно она решила, что ударную установку и все оборудование необходимо водрузить на сцене.

- Юра, - обращалась она к руководителю, - Туда в конец все устанавливать. Там сцена. Давайте ребята туда. Все туда.

Никто о другом месте для оборудования и не помышлял. Именно на сцену специалист Гоша уже и так тащил свой усилитель, именно туда с одной из колонок направлялись гитаристы, именно туда собирался идти, взваливший себе на спину большой барабан, руководитель группы. На сцене Наташа заметила, что установку лучше поставить в центре, именно там, куда Зубков свой барабан и опустил; а колонки – по краям сцены, именно там, где их всегда и устанавливали.

- Побереги голос, - заметил Наташе Зубков.

Вняв замечанию руководителя, Наташа покинула зал, вышла на улицу. Здесь она обратила внимание кружковода Коли на то, что провод от микрофона не стоит натягивать по прямой от трибуны к входу. Лучше разложить свободно.

- Задевать ногами все равно будут, но не упадут и микрофон не выдернут.

Замечание, что и говорить, справедливое. Только провода для свободного разложения у Коли не оставалось. Далее свою нерастраченную энергию певица обратила на директора, необдуманно заметившего, что в подвале имеется буфет, который вскоре откроется, и где можно будет перекусить.

Певица приспустила солнцезащитные очки, посмотрела поверх них и утвердительно произнесла:

- За счет заведения.

Гена ответил, что подобный пункт в договоре с фирмой “Невские зори” отсутствует. Буфет подчиняется столовой, в которой бесплатно кормятся только работники завода, только в будние дни, только по талонам, и что солнцезащитные очки очень идут к Наташиному лицу.

Очки Наташа вернула обратно на переносицу, но и сквозь них директор не переставал ощущать исходящую от певицы, клокочущую, бурлящую жизненной силой, рвущуюся из её миниатюрного тела энергию. Энергию, неизвестно, управляемую ли ею самой.

- Хорошо, – согласилась Наташа, - Кто это решает?

- Да, в общем-то, уже поздно… - начал было Гена.

- А по телефону Вы кому докладывали?

- . -

Парторг уже почти выходил из своего кабинета. Сегодня он обязан был встречать представителей партийных и общественных организаций из Отрадного, Кировска, Никольского, и даже из районного центра - города Тосно. Вполне возможно было еще ожидать кого-нибудь и из самого Ленинграда. К тому же ему предстояло выступать на митинге. Так что, если бы он покинул рабочее место часа два назад, никто не усомнился бы в его трудовой ответственности. К тому же рабочее место парторга не определяется одним кабинетом. Оно не ограничивается даже заводским забором, протянувшимся от шоссе до самого леса, имеющем в своем составе три грузовых контрольных пункта, одну проходную и с десяток неподдающихся никакому учету различных лазов, проходов и т.п.

От одного из таких лазов, в виду его постоянного использования, по лесу народонаселением поселка была проложена узкая дорожка, названная самим населением тропой Хо Ши Мина. “Не зарастет, народная тропа…” – говаривали в народе, не придавая значения разности эпох вьетнамского героя и автора декламируемых стихов. Это было не столь суть важно. Важным являлся выбор времени использования лаза таким образом, что бы, не наткнуться, в этот кульминационный момент, на кого-нибудь из руководства. Каким именно лазом воспользуется тот или иной, так называемый, «несун», определить заранее представлялось непростой задачей; да, в общем-то – и не первостепенной. Специализированная охрана на заводе тогда не выставлялась. Тем не менее, несунов вылавливали и наказывали: обсуждали на общем собрании, призывали к совести, предупреждали. Никуда далее, за пределы предприятия, такие вопросы обычно не выносились.

Сегодня парторг вместе со своим помощником комсоргом обходили территорию завода. Посещали цеха, поздравляли рабочих праздничной смены. В приветственном обращении, напоминали трудящимся об их благородной миссии активных строителей Коммунизма - создании справедливого, гуманного, изобильного мира без эксплуатации и неравенства. Призывали к гордости за то, что, в соответствии с производственным графиком, сегодняшняя смена досталась именно им.

- Волей удачного стечения обстоятельств, - торжественно заявлял парторг, - Нам выпала честь встречать этот знаменательный день в авангарде строительной отрасли – на своем рабочем месте!

Лучшим вручали грамоты “За созидательный труд”. Самым созидательным предлагали зайти на неделе в профсоюз, где их ждала, путевка к побережью Черного моря.

При обходе склада готовой продукции, парторг ощутил острую необходимость немедленного уединения. Для удовлетворения прихоти организма, в поисках отхожего места, вышел к отдаленной, южной, стороне склада, где среди зарослей крапивы располагалась временная свалка, отработавших свой ресурс металлоизделий. Здесь, к своему удивлению, обнаружил ополовиненный рулон абсолютно свежей, ничуть нетронутой ржавчиной, сетки рабица.

- Ты посмотри, Василий, - позвал парторг комсорга, - Это у них отходы?!

Только отходы оказались вовсе не отходами. Все встало на свои места, когда, тут же в крапиве, подошедший комсорг обнаружил еще и, не имеющие отношения к металлу, два рулона рубероида, рулон пергамента и десятка два новенького отделочного кирпича.

В целях предотвращения расхищения народного имущества и профилактики сознания рабочего человека, главный коммунист совместно с главным комсомольцем, разработали план действий. С учетом повышенной востребованности, замаскированных под отходы, материалов, было очевидно: расхититель надолго без присмотра их не оставит. Похищенное, волей удачного стечения обстоятельств, в любой момент могло приглянуться другому, такому же активному, строителю коммунизма, и привести его к несозидательным действиям по присвоению того, что хоть и являлось народным, по сути, ни тому, ни другому не принадлежало.

План включал в себя комсомольскую засаду с западной стороны склада. Отсюда хорошо просматривался подход к контейнеру с металлическими отходами. И коммунистическое перекрытие возможного отступления к «тропе Хо Ши Мина». Основные пути, таким образом, оказались под наблюдением.

Оставалась, правда, еще дорога к восточному грузовому проезду. Там не было диспетчера, и знающий человек мог открыть ворота самостоятельно. Но парторг совершенно справедливо заметил, что “с такой поклажей ни один дурак к официальному проезду не попрется”.

По истечении некоторого времени, вернувшийся с народной тропы парторг проверил функционирование засады, а заодно и повторно исполнил органические потребности. С засадой все было в порядке, а вот при исполнении выяснилось, что все так удачно недавно обнаруженное бесследно исчезло.

“Прям детектив какой-то”, - застегивая ширинку, подумал парторг.

- Мистика, - подумал, и произнес вслух, не доверяющий потусторонним силам, комсорг.

- . -

Теперь, проморгав «несуна», парторг надеялся хотя бы не остаться без обеда. Он уже покинул бы кабинет, если б не вспомнил, дать последние указания своему помощнику:

- Ты, Вася, тут закончишь и тоже на митинг давай. И, будь добр, не забудь полить цветы. Мне гостей принимать, а ты уже неделю к ним не подходишь. Это разве флоксы?! А традесканция? Перед людьми неудобно.

- Я вчера поливал, - отвечал комсорг, - Известь, Севастьян Николаевич. Да и тень. Флоксы солнце любят. А Вы, как с самого утра занавеси задвинете, так больше и не открываете.

Комсорговские оправдания задержали еще больше и, в конце концов, зазвонил телефон.

- Ну вот, Вася, доспорился, - пробурчал парторг, - Так и просижу тут до ночи. Подними трубку.

Вася подошел к телефону, сказать ничего не успел, говорили в телефоне.

- Ну что там? – занервничал парторг.

Василий, удивленно поднял брови, прикрыл ладонью трубку и зашептал:

- Негры, говорят, какие-то приехали. Талоны на питание требуют.

На другом конце оказался настойчивый женский голос.

- Севастьян Николаевич, - говорил голос, - Ну как же так? Мы людей на луну отправляем, негров в Африке кормим, а у себя дома музыкантов из Ленинграда талонами обеспечить не можем. Им еще весь вечер для вашего праздника работать. Что же им голодными оставаться? Нельзя так с артистами. Решайте вопрос.

- Вы… - произнес в трубку парторг.

- Наталья Александровна, - представились в телефоне, - Можно просто - Наташа.

- Наталья Александровна, мы обязательно решим этот вопрос…

- . -

Решив вопрос питания, Наталья снова обратила поток энергии на директора дома культуры. Теперь её интересовала возможность более-менее удобного размещения музыкантов.

- Геннадий, у нас вещи, да и вообще… - говорила певица и требовала отдельную комнату.

Под комнату отдыха выделили помещение детского кружка авиамоделирования. Кружковод Коля извинился за оставленный ребятами беспорядок.

- Пионэры, - именно так с твердым “э”, объяснялся Коля, - Шумят, толкаются. Один Евстафьев только что-то и делает. Вот смотрите, его работа.

С деревянного стеллажа Коля аккуратно снял модель комнатного самолета с резиновым двигателем.

- И что это летает? – игриво усомнилась певица.

- Летает, еще как летает! - обрадованный сторонней заинтересованностью восторженно произнес кружковод, - Евстафьев делал! Посмотрите, – элероны. Подъемная сила.

Самолет Коля положил на подоконник. Затем откуда-то из-под стола достал действующую модель ракеты.

- А это Галактионов! Тоже молодец. Конус, правда, придется переделать. Но посмотрите, какие стабилизаторы! Стоят как мертвые. Попробуйте. Нет, нет, не бойтесь. Сильнее. Видите, стоят! Пионэры!

- А это - Завьялова, - кружковод показал куда-то в темный угол, - Девочка, а молодец!

Разложив на стеллаже и расставив вдоль стен все, что было возможно там разложить и расставить, Коля отдал ключ Наталье. Сказал: “Располагайтесь”, и ушел. Через несколько секунд вернулся, подошел к подоконнику, взял приземленный там комнатный самолет, поднял установленную под подоконником ракету, достал что-то из темного угла. Вместе с детскими поделками направился к выходу.

- Пионэры! – сказал кружковод, - Располагайтесь.

Глава 10

Праздник начался с митинга. Митинг открыл Севастьян Николаевич. С обтянутой красным полотном трибуны он поздравил собравшихся на площади сельчан с профессиональным, для всего без исключения поселка, праздником. Пионерский оркестр, состоящий из двух горнов и одного барабанщика, проиграл короткий туш.

Далее Севастьян Николаевич, провел небольшой экскурс в историю развития общественных классовых отношений. Напомнил, о знаменательных для всего человечества событиях, не такого уж далекого, четырнадцатого года; когда затеянный мировым капиталом передел поделенного мира, к семнадцатому году обратился свержением ненавистного правящего режима.

Тогда восстание рабочих и крестьян поддержали, не желающие воевать за буржуазные интересы правительства солдаты и матросы. В результате, народ под управлением Коммунистической партии сбросил с себя ярмо присосавшихся к его телу эксплуататоров всех мастей и их приспешника - церковь. Новые общественные отношения не имеют непримиримых противоречий, в связи с чем, приводят к невиданным ранее достижениям; несут надежду на светлое будущее, создают условия для свободного труда, общедоступного жилья, качественного образования, бесплатной медицины.

В подтверждение озвученному, Севастьян Николаевич привел конкретные цифры производственных мощностей страны. Сравнил их с 1913-м годом, который отсталая царская промышленность считала вехой своего развития. В качестве наиболее близкого примера взял годовой объем продукции родного сельчанам завода, а так же количество выпущенных в стране к настоящему моменту холодильников, пылесосов и стиральных машин. Такого бытового оборудования, как, впрочем и самого завода, в тринадцатом году не было, но и навряд ли бы появилось, если б в мире властвовал антагонизм, а не забота о человеке!

- Пролетарии всех стран, объединяйтесь! – подвел черту под своим выступлением Севастьян Николаевич.

Снова проиграл пионерский туш. Парторга сменил, начальник планового отдела. Он рассказал о подготовке к выпуску новых силикатных изделий и извинился за отсутствующих на митинге директора и главного инженера, которые, по случаю только что доведенных парткомом высоких результатов, убыли в Ленинград за поздравлениями от Областных комитета партии и правительства.

После следующего туша, начальник отдела капитального строительства посвятил собравшихся в будущее обустройство поселка. Помимо новых квартир, планировались: новый детский сад, новый универмаг, новая парикмахерская, и даже бюро проката.

Далее слово предоставили начальнику жилищно-эксплуатационного отдела, который предстал перед сельчанами в форме подполковника Советской Армии.

Федор Ифанович рассказал о трудностях и лишениях выпавших на Родину в связи с развязанной немецким фашизмом Второй Мировой захватнической войной. Напомнил о том, как во время блокады города Ленинграда геройски сражались за свободу и независимость народа бойцы Красной армии. Как проливали они свою молодую, жаждущую жизни, горячую кровь на расположенном в восьми километрах от поселка “Невском пятачке”. И сожалел, что не был вместе с ними.

Поведал, как сам молодым лейтенантом дошел в составе 1-й Гвардейской танковой бригады до стен Берлина. Как служил после войны в одном из гарнизонов на территории Германской Демократической Республики, где помогал немецкому народу освобождаться от моральных пережитков прошлого; и как заслуги его были отмечены командованием, в связи с чем, прибыл он из Германии на своем личном Опеле, конфискованном у освобожденного от пережитков “Ганса”.

- Партия и Советское правительство помнят о каждом. Да. Никто не забыт, ничто не забыто, - подвел итог начальник ЖЭО.

Закончив доклад, Федор Ифанович достал из трибуны цветочный букет и протянул его, учительнице начальных классов Анне Дмитриевне.

Анна Дмитриевна от такого жеста растерялась. Она не знала, брать цветы или нет. Федор Ифанович настаивал; вышел из-за трибуны, снова протянул цветы:

- Ну?

И послышались в этом “Ну” довольно странные для начальника ЖЭО, чувственные нотки.

Непонятное положение поспешил исправить комсорг. Вперед к трибуне, прямо на цветы вытолкал Вася смущенную не меньше Анны Дмитриевны рабочую силикатного цеха Полякову Тоню.

- Тоня Полякова! - представил комсорг, всем и без того знакомую, Тоню, - Признана лучшей рабочей завода! Приходите девушки работать на завод!

Комсорг сам забрал букет у начальника ЖЭО, сунул его Тоне.

- Ну, ну, - произнес Федор Ифанович.

К тому, как начальник ЖЭО всех путает, в поселке давно привыкли, но от внимания добропорядочных сельчан не мог ускользнуть тот факт, что в последнее время ошибки его довольно часто стали склоняться в сторону молодой незамужней Анны Дмитриевны.

Как бы то ни было, детский оркестр, проиграл положенный туш; слово предоставили почетному гостю - только что прибывшему из Тосно представителю партийной организации района.

Представитель районной организации подошел к трибуне, наклонил микрофон, хмыкнул в него и по специально заготовленной бумажке стал зачитывать поздравление от лица партийного руководства. В ходе читки, пожелал всем дальнейших успехов в движении к, намеченным Великим Октябрём, целям. Упомянул о постоянном росте благосостояния советского человека. Напомнил о неуклонном приближении всего передового человечества к своей заветной мечте - Коммунизму.

Представитель говорил, а с Ленинградского шоссе на улицу безымянную выкатывала свою телегу укладчица силикатного цеха Люба Копытина. В большом дощатом кузове уместились: неполный рулон сетки рабица, два рулона рубероида, рулон пергаментной бумаги и десятка два отделочного кирпича. Вывернув на безымянную, покатила укладчица свою повозку прямо к дому культуры. Погнутые старые колеса переваливали телегу с одной стороны на другую, отсутствие во втулках смазки порождало скрипуче-стонущий звук.

Стоящий, позади выступающего, комсорг повернулся к стоящему здесь же парторгу. Севастьян Николаевич в ответ сосредоточенно повел головой. Одна забота тяготила его ответственное сердце, одна забота читалась на его уставшем лице: “Товарищ из Тосно!”

Товарищ из Тосно Любу не замечал. Он слишком серьезно относился к поставленной Райкомом задаче. Строго по бумажке читал приветствие; смотреть по сторонам ему было некогда.

- Каждый из вас, - неслось из мегафона над входом в дом культуры, - создает не просто кирпич. Каждый рабочий, закладывает свой собственный камень в фундамент счастливого будущего планеты!

Телега с нагруженным имуществом допереваливалась по безымянной до самой площади, остановилась за спинами собравшихся.

- Нет, ты, смотри! – зашептал парторг - Ей еще и послушать надо!

Но слушать, Любе было не надо, ей надо было проехать. И поскольку через площадь, ввиду собравшегося народа, проехать никакой возможности не усматривалось, телегу свою она потащила обратно. Доковыляла с нею до, уходящей в сквер, гаревой дорожки, где, прежде чем свернуть, перекрестилась на «такелажника мостового крана».

- Сссука, - бесшумно, сквозь зубы прошипел парторг.

За кустами отцветшей сирени несколько раз мелькнула суетливая Любина тень, еще несколько раз скрипнула её телега. Парторг с комсоргом понимающе переглянулись, и более на празднике ни Любу, ни её телегу никто не видел.

Глава 11

В доме культуры в зале для танцев музыканты проверяли подключенное оборудование, наигрывали первые аккорды. Художественный руководитель Зубков звал на сцену певицу.

- Иди, Наталья, микрофон опробуй.

- Успею, Юра – недовольно отвечала певица.

- Грубишь, родная, - замечал Зубков.

Он показывал на своем запястье часы. Напоминал, что их стрелка отсчитывает рабочее время всей команды.

А певица, не обращая внимания на Зубковские замечания, бегала по залу вместе с кружководом Колей. Легкий изящный, склеенный из тонкой соломы и прозрачной конденсаторной бумаги, самолетик, легко парил в воздухе. Влекомый, таким же прозрачным, большим, медленно вращающимся, от чего больше похожим на весло, пропеллером, он плыл над головами, забывшего про свой возраст кружковода и, пока еще возраста не осознающей, певицы.

- Смотрите, смотрите, - почти кричал кружковод, - Я же говорил, летит! Элероны помялись, все равно летит. Евстафьев клеил!

В руке его поблескивало что-то цветное, продолговатое.

А это – Завьялова, - объяснял Николай, - Девочка, а молодец!

Со сцены Зубков снова требовал, что бы Наталья заняла положенное ей место у микрофона.

- Зубков, надоел! – уже совершенно раздраженно отвечала Наталья.

Дерзкий тон певицы настолько коробил слух кружковода, что он думал, ему это кажется. Музыканты на услышанное внимания не обращали. Зубков же сделал, в соответствии со своей должностью, руководящее замечание:

- Грубишь.

- Давай, Коля, ракету, - смеялась певица. Она уже была с кружководом на “ты”.

- Ракету надо доделать, - отвечал Коля, - Конус. Но какие стабилизаторы!

Певица смеялась.

- Галактионов, делал. Пионэры!

- . -

По требованию руководителя Наталья все-таки оставила кружковода с его моделями и приступила к репетиции.

- Раз, раз, раз… - прозвучала очередная настройка микрофона.

Из динамиков пробренчало короткое струнное вступление. Мужской голос скомандовал: “Три – шестнадцать”. Звучный женский голос, усиленный специалистом Гошей, запел:

У леса на опушке…

Снова короткий проигрыш больше похожий на “бряк”. К бряку присоединились, зашелестели медные тарелки.

Жила зима в избушке…

Снова гитары, тарелки, ударник.

Она грибы солила…

Ударник!

В березовой кадушке…

Опять – ударник!

- Да что ты, Юра! - возмущенный женский голос, - Я от твоих барабанов совсем оглохну.

- Терпи, родная, - мужской голос, - Искусство требует жертв.

Она слагала песни

Она ткала холсты…

- . -

Танцы в доме культуры посещала в основном посещала молодежь. Те же, кто себя к таковой не причислял, имели возможность танцевать на площади. Мегафон над входом в дом культуры, по договоренности с музыкантами, подсоединили к их усилителю.

В мегафоне что-то пошуршало, постучало, и женский голос объявил:

- Дорогим строителям посвящается!

Заиграла музыка, и тот же женский голос подхватил:

Стоят дворцы,

Стоят вокзалы

И заводские корпуса.

Могу назвать вам адреса…

У входа в дом культуры, помимо контролера, находились члены добровольной народной дружины. Возглавлял добровольный отряд директор школы Геннадий Иванович - высокий солидный мужчина с таким же высоким, лишенным почти до затылка какой-либо растительности, открытым лицом. Сама дружина состояла из двух бойцов: уже знакомого нам учителя физики Виктора Семеновича с фотоаппаратом на шее, и завуча школы Клавдии Михайловны - пожилой женщины из Петрокрепости, с очень строгой внешностью и настолько же доброй, отзывчивой душой.

Несмотря на предъявляемые Клавдией Михайловной высокие требования к своему предмету – геометрии, всем хорошо было известно, ни одному допущенному к экзамену ученику двойка не грозит.

А года два назад успеваемость всем известного в поселке троечника Осинкина на выпускных экзаменах Клавдия Михайловна оценила в четыре балла. После чего убедила приемную комиссию, что оценка ничуть не завышена.

Как-то раз, уже в последнем учебном году, она нашла возможность похвалить семиклассника Степана. Степман сумел по её заданию нарисовать на доске равнобедренный треугольник. Если б вы видели, как искренне радовалась всегда строгая учительница-завуч новому, нежданно раскрывшемуся, таланту! Клавдия Михайловна долго - минуты три или четыре искренне восхищалась достигнутыми её учеником успехами. Говорила, что Степман вырос не только в её глазах, но и в глазах всей школы. А потом взяла Степмановский дневник и с удовольствием нарисовала честно заработанную большую красную тройку.

“Добрая бабка из Петрокрепости” – говаривал, в хорошем расположении духа, про Клавдию Михайловну директор школы.

Сегодня Геннадий Иванович в хорошем расположении не был. Директор, если и должен посещать подобные мероприятия, то уж никак не с красной повязкой на рукаве. Но рано утром ему позвонили домой и сказали, что ввиду значимости мероприятия дружину от школы он обязан возглавить лично. Как коммунист, Геннадий Иванович заявил, что вполне осознает ответственность доверенного ему задания и хотел добавить, что в организме своем, к сожалению, ощущает некоторый дискомфорт, усталость и слабость, порожденные, очевидно, кровяным давлением, но договорить ему не дали. Сказали сухо: “Спасибо”, и положили трубку. И вот теперь Геннадий Иванович вынужден был под вечер, вместо того, что бы спокойно сидеть дома и смотреть телевизор, стоять на виду у всех и командовать дружинным отрядом.

Первой командой директора явилось распоряжение:

- Всем быть здесь.

И все бойцы стояли у входа. Красные повязки на учительских рукавах призывали заходящую в дом культуры молодежь, а заодно и всех на площади к общественной сознательности и дисциплине.

Заходящими были в основном ученики старшеклассники, или недавние выпускники, или родители учеников из классов младших, бывшие когда-то так же учениками местной школы. Каждый здоровался со всей дружиной, дружинники отвечали приветствием. Учеников Геннадий Иванович обыкновенно останавливал и спрашивал, кем они будут, какую профессию получить желают.

- Здравствуйте, Геннадий Иванович, - здоровались старшеклассники, - Добрый вечер, Виктор Семенович. Как Ваше здоровье, Клавдия Михайловна?

- Ты, кем будешь? – вместо ответа спрашивал Геннадий Иванович, - Молодец! Нужная профессия. А ты? Молодец! А она?

- Здравствуйте, ребята, - отвечал Виктор Семенович,

- И что они меня все про здоровье спрашивают? – удивлялась Клавдия Михайловна.

Второе задание директора касалось, висящего на шее у физика фотоаппарата. Фотоаппарат являлся школьной собственностью, использовался в общественных интересах.

- Вы, Виктор Семенович, товарища из Тосно снимите. Как в машину садиться будет – снимите. Говорят, он на митинге выступал. И парторг выступал, и начальники отделов. Жаль, Вы поздно пришли.

Вообще, заниматься праздничным фотоотчетом должен был профессионал из Отрадного. Но случилось так, что на пике творческого кризиса, когда ему перестали давать в долг, фотограф решил не полагаться на случай и вышел в массы. Появился на футбольном матче. Там за небольшое вознаграждение предлагал сидящим на трибунах приобщиться к искусству художественной фотографии. Среди множества зрителей особенно настойчиво услуги предлагались Тоне Поляковой и ее подруге Жуковой Елене – чернобровой мастерице кондитерских изделий заводской столовой. К сожалению, кризис захвативший мастера, привел к тому, что от него нещадно несло перегаром; дрожащие руки папарацци в поисках опоры хватались за колена зрителей. В результате, самые благостные устремления его творческой натуры, сельчане оценили столь же некорректно, как и школу на мысу. А чуть позже, в момент наводки объектива на модель, футбольный мяч угодил прямо в фотоаппарат.

Не известно, была ли то случайность, или меткая подача форварда павловской команды Жукова Алексея. Казенная техника не пострадала. Сам фотограф мало что помнил, но ехать на праздник к соседям предусмотрительно отказался.

К указаниям директора подключалась завуч:

- Потом стенд можно будет оформить. Назовем “День поселка”. Только, Виктор Семенович, Вы фотографии побольше делайте. В Петрокрепости выставка будет, мы их туда направим.

- Да, - возвращался к разговору Геннадий Иванович, - Вы уж, Виктор Семенович, посмотрите. Там, может, поделки какие для выставки ребята сделают или придумают что. Сфотографируйте.

Учительский разговор пришлось прервать. Компания, входящая в дом культуры, поздоровалась с директором.

- А! – завидев среди толпы Степмана младшего, произнес директор, - Тебе на танцы-то не рано? Ты, в какой класс переходишь? В восьмой? Ну ладно. Ты, кем будешь?

Степман покосился на старшего друга Осинкина и ответил, что будет сантехником.

- Молодец! - похвалил директор, - Нужная профессия.

- А ты? – очередь дошла до Осинкина, - Кем будешь?

- Космонавтом, - ответил, обучающийся на сантехника, Осинкин.

- Молодец! Кем? Как ты сказал?

- Космонавтом, Геннадий Иванович. Здравствуйте, Виктор Семенович. Как Ваше здоровье, Клавдия Михайловна?

Глава 12

В танцевальном зале, несмотря на скопление народа, было не душно. Выделяемое от ритмичного движения тепло поднималось к высоким потолкам, там рассеивалось и уходило в распахнутые окна. Молоденькая певица уже второй раз исполняла мужскую партию модной тогда, чуть ли не самой популярной песни «Хмуриться не надо, Лада».

Под железный звон кольчуги,

Под железный звон кольчуги,

На коня верхом садясь…

Танцующие периодически убегали в буфет, откуда возвращались довольно веселые и гораздо более энергичные. Танцевали все по-разному. Одни высоко подпрыгивали и подрагивали плечами, другие широко размахивали руками и активно крутили бедрами,третьи скромно передвигали ступнями и аккуратно вращали перед грудью чуть сжатыми кулачками.

А один силикатчик, недавно получивший переходной вымпел за образцовое содержание сушильной печи, умудрялся под “звон кольчуги” допрыгивать до развешенных под самым потолком флажков. Он, наверняка, допрыгнул бы и до потолка, но друзья хватали его за ноги и кричали:

- Митяй, пора в буфет.

Осинкин не прыгал. Под одобрительное гиканье своей компании, он забрался на плечи Степману и теперь вынужден был придерживать товарища от излишне активных движений.

- Пррр, Боливар, - командовал Осинкин, - Пррр…

Степман успокаивался. Осинкин устраивался поудобней, так что бы не свалиться, после чего кричал:

- Танцуют все!

Он начинал размахивать руками, раскачиваться, елозить в такт музыке по Степмановской шее. Танцующие расступались. Кто-то смеялся, кто-то крутил у виска указательным пальцем, а наездник командовал:

- Н-ноо! Вперед, мой конь!

…Хмуриться не надо, Лада

Для меня твой смех награда…

- Двигай к сцене, Колюха!

Новоиспеченный конь Колюха “двигал” к сцене. Всадник, словно пробираясь по дремучему лесу, раздвигал свисающие с потолка флажки.

- Давай, Колюха! - подбадривал он коня, требуя от того прыжка на сцену.

Конь оказался слегка подзагнан, преодолеть возвышение ему не удалось. Тогда всадник пожалел своего верного друга, похлопал его по загривку и направил к микрофону. Туда же направились комсорг завода и, привлечённый директором школы к залу, дружинник. У микрофона Осинкин «коня» притормозил, протянул певице оторванный бумажный флажок. Певица подарок не приняла, в микрофон сказала:

- Ой!

Осинкин развернул «коня» и знаками начал приглашать певицу “на конную прогулку”.

- Слезь! Немедленно слезь! - потребовал подоспевший комсорг и потянул Осинкина за руку.

- Отойди от сцены, - потребовал от «коня» дружинник.

- Тпруу! - осаживал Степмана Осинкин.

Конь, преданный своему хозяину, крепко держал всадника за ноги. Отойти от сцены без хозяйской команды оказывался. Комсорг потянул сильнее. Конь зашатался, ноги его подкосились, и всадник свалился на руки своему бывшему преподавателю физики.

- Боливар не выдержал двоих, - закрывая глаза, произнес “умирающий” на руках дружинника всадник.

- Ха-ха-ха-хи-хи, хи-хи-ха… - разнесся через микрофон, по всему залу хохот певицы.

Виктор Семенович роста был среднего, но сложения довольно крепкого. Он легко поднял своего бывшего ученика, встряхнул его, поставил на ноги и отпустил. Падать на пол Осинкин не хотел, пришлось “оживать”.

- Я тебя, Осинкин, давно предупреждал, - сказал всаднику комсорг, - Я тебе в ПТУ напишу! Пускай тебя на собрании разбирают!

- О! Виктор Семенович, - не обращая внимания на комсорга, произнес Осинкин, - А Вы сильный! Вы, мне спасли жизнь. Я Ваш должник. Просите, что хотите!

- В Комсомоле таким не место! - продолжал комсорг.

- Тебе бы, Ваня, на улице проветриться, - предложил Виктор Семенович, - Играйте с ребятами на улице.

- Ты бы хоть артистов постеснялся!

Глава 13

Выполняя данное Осинкиным обещание, друзья покинули зал. Вышли на улицу, где за площадью в кустах сирени под охраной Воробьева оставались две бутылки (сегодня повезло) розового Портвейна. Работающий в подвале буфет друзья не посещали. Вино там продавалось с наценкой и пока оставалось для них недоступным. Воробьев за малолетством допущен в зал для танцев не был. Он остался вместе с взрослыми на площади, где добросовестно занимался порученным охранным делом.

- . -

Старшее поколение на площади танцевало не менее активно, чем молодёжь в зале. Вход в буфет для них был открыт. Контролер на входе в дом культуры пропускал их без билетов.

- Им все равно в зале делать нечего, - оправдывался контролер перед директором школы, - Выпьют, закусят, и опять на улицу.

Прошедший неоднократно через вход, рабочий слесарного цеха Петр Мухлыгин выплясывал казацкий танец. Размахивал несуществующей шашкой, свистел и покрикивал:

- Посторонись!

Мастер-кузнец Василий Андреевич Давыдов в буфет не ходил, но и без того был бодр и выглядел живее и моложе самого Ленина. Худой, жилистый он ловко приседал, выкидывал в присядке ноги. Раскинутые руки зазывали к танцу остальных.

- Эй-хе-хе, Эгей-ей-ей…- зазывал Василий Андреевич.

- Ой, дурачок. Ой, - любовно вполголоса приговаривала стоящая поодаль супруга кузнеца Матрена Степановна.

Начальник ЖЭО Федор Ифанович быстрых танцев не танцевал, а на медленные в третий раз приглашал учительницу начальных классов Анну Дмитриевну. При этом, ни разу ее ни с кем не перепутал.

- Да… Вот… Надо же, - вел в танце разговор Федор Ифанович, - Так получилось… Цветы… Да…

В отличие от зала, на площади присутствовали и те, кто танцевать не желали, а пришли просто посмотреть, пообщаться. Причем, они не обязательно стояли по краю. Они могли находиться где угодно, хоть в самом центре. Собирались в кружки по интересам, где вперемежку с замечаниями к танцующим, делились последними новостями. Обсуждали тех, кто на праздник не пришел; или пришел, но находится в другом кружке нетанцующих. Говорили о зарплате, которая постоянно и неуклонно растет. О старых, бывших в начале шестидесятых, деньгах. О предстоящем падении цен на электрооборудование и пластмассовые изделия. Об урожае яблок и клубники; о помидорных и огуречных “закрутках”. Об ужасном случае ночного выкапывания чужого картофеля: “Совхозного им мало!” О подозрениях на сей счет, и о совместном заручительстве дружбы.

На краю площади на скамейке сидели две учительницы математики: из местной школы – Таисия Михайловна и из отрадненской – Таисия Ивановна, та самая – супруга местного физика. Таисия Михайловна рассказывала про своих учеников, которых Таисия Ивановна не знала, которые ей были малоинтересны, но профессиональная солидарность, заставляла прислушиваться к словам подруги.

- Вот, к примеру, Степман, - говорила Таисия Михайловна, - Ну как я ему двойку поставлю? Он же на второй год останется. Штаны проседать, другим мешаться. Какая ему математика?

Чуть поодаль в ярком импортном платье, полупрозрачной панаме, постукивая в такт музыке белой босоножкой по асфальту, стояла знакомая нам по доске объявлений, вернувшаяся из командировки в Венгрию, молодая женщина.

- Анюта, иди, посиди, - позвала её Таисия Ивановна.

Сидеть Анюта не желала. Она хотела танцевать, но танцевать было не с кем.

- Сплошные пьяные мужики, - отвечала она на предложение посидеть и оставалась на месте.

Тут же находились и Марина с Сережей. Марина в легком цветном платье и в такой же, как у Анюты полупрозрачной панаме. Сережа сидел на велосипеде. Два маленьких колеса прикрепленных к заднему, основному, колесу удерживали транспорт в горизонтальном положении. Одет был мальчик в морской костюм, обут в привезенные из Венгрии черно-белые лакированные ботинки. Тем не менее, это ничуть не мешало сидящему в седле считать себя кавалеристом.

Дети смотрели на кузнеца Давыдова. Василий Андреевич шел в присядке на столпившихся наблюдателей, заставляя их тесниться и ширить круг.

- Во, даёт! – восторженно говорили одни.

- Места ему мало?! – недовольно бурчали другие.

А из мегафона неслось:

Потолок ледяной,

Дверь скрипучая,

За шершавой стеной

Тьма колючая…

- Давай, давай, давай, - шел в присядке, выбрасывая вперед ноги, кузнец Давыдов.

- Посторонись, - громко кричал, размахивая несуществующей шашкой, слесарь Мухлыгин.

Как войдешь за порог,

Всюду иней…

- Можешь так? – спросила Марина.

- Пррр, - сказал Сережа велосипеду, затем довольно успешно выпрыгнул из седла; присел, встал; присел, снова встал.

- Не так, - забраковала сестра.

Брат снова присел, выкинул ножку вперед и упал. Бескозырка слетела с головы. «Аврора» упала, покатилась по асфальту и перевернулась.

- Бабах!

А из окон парок

Синий, синий…

- . -

Пить Портвейн пришлось из горлышка.

- Давай, Колюха, не дрейфь, - подбадривали друзья Степмана, - Конфетой зажуёшь, мать не заметит. Куда выплевываешь? Куда?! Не можешь пить, не пей, слабак. Какую тебе конфету?! Обойдешься.

- Ну, ты, Ванька, даёшь! Полбутылки за раз! Не, я так не осилю. Дайте мне конфету.

Воробьев тоже хотел попробовать вина, но ему дали только конфету. Сказали:

- Рано еще. Не заработал.

- У кого сигареты?

Друзья затянулись“Другом”. Кто-то закашлял, кто-то сказал: «Мамка заругает» и спрятал сигарету в карман.

- Ну, что? Прошвырнемся? – решили друзья, - Посмотрим, как старички танцуют.

- Погоди. Вон, видишь, физик идет. Здесь докурим.

- . -

Едва Виктор Семенович вышел из дома культуры, к нему подскочила Анна Дмитриевна, пригласила на танец. Следом за Анной Дмитриевной степенно подошел начальник ЖЭО, сказал:

- Разрешите?

Анна Дмитриевна потянула Виктора Семеновича с каменной площадки к танцующим. Виктор Семенович обернулся к Федору Ифановичу, сказал:

- Попозже, я занят.

В толпе Марина увидела Осинкина.

- Ваня Волосатый, - сказала она брату.

- Это мой друг, - не без гордости заявил Сережа, и позвал, - Ва-аня.

Осинкин обернулся:

- А, привет, шкет. Ты чего тоже с Боливаром танцуешь? Нечего тебе тут, со старичками, делать. Пойдем в зал.

Обращение “шкет” Сереже не понравилось, но другу он был готов простить многое.

- Нам нельзя, мы еще маленькие, - ответил Сережа.

И тут Осинкин увидел женщину, с которой безуспешно пытался общаться возле магазина у доски объявлений. Заметив эту, почти иностранную, женщину, Ваня невольно остановился, а затем присел к Сереже и спросил:

- Шкет, это кто такая?

- Те-туш-ка, - ответил Сережа.

И была в голосе мальчика такая искренняя детская любовь, которую сумеет услышать не каждая мама.

- А она у тебя что, за границу ездит? – продолжал расспрашивать Осинкин, - Она у тебя кто?

- Тетушка, - снова, так же с любовью, ответил Сережа.

- Да нет, в смысле кем работает?

Работала Анюта, как и ее сестра, учительницей. Не так давно закончила институт имени Герцена. По распределению была направлена в закрытый военный гарнизон. Преподавала детям офицеров и служащих русский язык и литературу. Сережа этого не знал. Ему было все равно, кем работает его тетя. Для него значимым являлось другое – то, что она у него есть. Осинкина же интересовало свое, в чем родственная любовь маленького друга могла сыграть немаловажную роль.

В руке Осинкина появилась пустая пачка от сигарет. Восточно-европейская овчарка снова смотрела на Сережу и предлагала, стать «другом». В отличие от утренней находки, эта пачка была не смятой, в земле не испачканной. Она была практически новой. Эту можно было использовать под контейнер для ценных вещей. Например, той же пивной крышки или найденного утром осколка зеркала.

- Давай меняться, - предложил Осинкин.

- Жвачки нет, - вместо брата ответила сестра.

Осинкин кивнул в сторону Анюты:

- А у неё? Если она вас любит, даст.

В разменную любовь Сережа не верил. Но ему предлагали, то, что он давно искал. А еще мальчику очень хотелось оказать своему большому другу полезную услугу. Марина возражала, Сережа решил её ослушаться. Он подошел к тетушке и обратился к ней с тем, о чем просил друг.

- Кому? Вот этому? – выслушав племянника, уточнила тетушка - А он сам, что – маленький? Подойти боится?

Далее Анюта обратилась к самому Осинкину, и в обращении своем, учитывая собственный, более старший, возраст позволила себе некоторую фамильярность:

- Меня мама Ваша потом не заругает?

Осинкин, и без того испытывающий при этой женщине скованность, от такого обращения совершенно растерялся. Самое неприятное – он видел, женщина смеётся. Смеется не над ним, нет. Просто смеется и ждет того же от собеседника. Она скорее завлекает его. Но сама легкость общения, и какой-то особый эффект с которым произносилось каждое слово, настолько сбивали с толка, что Ваня снова, как и днем, не мог ни чего произнести в ответ.

- Он большой, - ответил за друга Сережа.

Женщина опять смеялась:

- Ну, держи, коль большой.

Она покопалась в повешенной на плече сумке и извлекла из нее упаковку в виде маленького вытянутого брикета. Упаковка оказалась вскрытой, содержимое - частично использованным. Но в те времена такой упаковки вообще мало кто видывал. Загадочные иностранные буквы, зеленая стрела, лакированная бумага, и фольга плотно обжимающая каждую пластинку! Это была не еда, это было не развлечение. Для развитого социализма это был артефакт из другой галактики! А тут сразу две или три оставшиеся пластинки предлагались, небрежно и игриво протянутой, рукой.

Ваня медлил, что-то внутри держало, связывало.

- Ну? Держи же.

Осинкин взял подарок и опять не мог ничего сказать. Он хотел отблагодарить, сделать это как-то изящно, галантно. Хотел легко и просто прочитать то, что написано на упаковке, отпустить по поводу написанного что-нибудь остроумное. Только из надписи, знакомой оказалась лишь первая буква. Да и та – наполовину.

- Дабл, - совершенно неизящно произнес Ваня, и ничего более галантного, кроме как «мы Вам вернем при первой возможности», вспомнить не мог.

- Дабл-Ю, - помогла ему Анюта, - Wrigley’s Spearmint.

В этот момент Осинкин неожиданно уловил в себе сожаление, о том, что плохо учился.

- . -

Медленный танец закончился, Виктор Семенович оставил Анну Дмитриевну и направился во исполнение служебных обязанностей в дружинный обход. На окраине площади он заметил своего бывшего ученика Осинкина, который, непонятно с какой целью, находился возле его детей и вроде бы о чем-то беседовал с сестрой его супруги. Не ожидая от такого общения чего-либо положительного, Виктор Семенович решил подойти и строго поинтересоваться, какие общие интересы могли привести его бывшего ученика к его семье.

- В чем дело? – потребовал объяснений Виктор Семенович

Этот суровый вопрос, который, казалось бы, должен поставить Ивана в еще более затруднительное положение, наоборот, словно легкий щелчок, вернул нашего героя к действительности.

- А! Виктор Семенович! – искренне обрадовался Осинкин.

- Что происходит? – все так же строго произнес Виктор Семенович.

- Виктор Семенович, Вы знаете? А Вам новое прозвище придумали.

Осинкин наклонился и что-то шепнул Виктору Семеновичу на ухо.

- Ну, ты, Ваня, - смущенно заулыбался Виктор Семенович, - Мне, конечно, приятно сравнение с таким великим человеком, но ты опоздал. Меня еще в институте так называли.

Рука Виктора Семеновича потянулась к макушке и аккуратно прижала держащуюся на лаке прическу.

Осинкин направился к друзьям. А Анюта смотрела ему вслед, притоптывала, пританцовывала в такт музыке и то ли наигранно, то ли всерьез досадовала:

- Ну что ты, Семёныч? Единственный кавалер подошел, и того отвадил.

Глава 14

С импортной упаковкой в руке, с друзьями за спиной направился Ваня Осинкин обратно в дом культуры. На входе, вместе с контролером, его остановил находящийся в нерасположении духа директор школы Геннадий Иванович.

- Это кто? – спросил Геннадий Иванович; из-за спины Осинкина выглядывал первоклассник Воробьев, - Тоже танцор? Куда ты его тащишь? Рано еще. Пусть он тут на площади погуляет.

- Да и не говорите, Геннадий Иванович, - ответил Осинкин, - Говорю ему, сиди в кустах, вино охраняй. Он – нет, все на танцы прется. Что за молодежь пошла, Геннадий Иванович!? Совсем старших не слушает.

В назидание тому, кто не слушает старших, восьмиклассник Степман приподнял ладонь и отвесил Воробьеву оплеуху. Оплеуху не настоящую – так для вида. Воробьев заплакал, тоже не по-настоящему, тоже для вида. И только Геннадий Иванович по-настоящему, совершенно не для вида, начал отчитывать Степмана за неуважение к подрастающему поколению.

- А он вырастет!? Может еще здоровее будет, - наставлял Геннадий Иванович, - Подойдет к тебе и припомнит. Нельзя так с детьми, это твоя будущая смена. Понял?

С ответом Степман замешкался, и тогда, дабы поторопить товарища, Осинкин отпустил оплеуху ему.

- Он понял, Геннадий Иванович…

- . -

В танцевальном зале объявили перерыв. В буфете продавали портвейн, водку, коньяк. К портвейну заказывали шоколад, к водке – бутерброды, коньяк не заказывали.

Музыкантам из Ленинграда по требовательной просьбе певицы освободили угловой столик, подали тарелку с бутербродами, чай, лимонад.

- Спиртного по талонам не положено, - не дожидаясь вопросов, сообщила буфетчица, - Да и этого не положено. Это Севастьян Николаевич. Уж и не знаю, как он рассчитываться будет?

В кинозале показывали мультфильмы, они входили в стоимость билета на танцы. Осинкинская кампания уселась на последнем ряду. Степман откуда-то из штанов достал начатую бутылку портвейна, и конфеты. Не прикасаясь губами к вину, начал жевать конфету, за ней вторую, сжевав конфеты, передал бутылку друзьям. Осинкин глотнул, после чего поднялся и направился к выходу.

- Вань, ты куда?

Ваня не ответил.

- . -

В туалете – несколько фарфоровых писсуаров, две кабинки с чашами Генуя. Из одной кабинки доносилось то ли рыкающее, то ли хакающее икание. Судя по звукам, кабинка использовалась не по прямому назначению.

У кабинки стояли директор школы с красной повязкой на рукаве, комсорг завода Василий и директор дома культуры Гена. Рыкохакающее иканье сменилось журчанием воды. Вода протекла, кабинка открылась. Перед Василием, Геннадием Ивановичем и просто Геной появился Осинкин. Бывший ученик прошел мимо школьного директора, склонился над умывальником, открыл кран. Потекла вода. Осинкин подставил под неё лицо, потом его поднял, посмотрел в зеркало. Там, помимо него, находились еще трое во главе с директором школы. Сурово и осуждающе выглядывал Геннадий Иванович из зеркала и вроде бы что-то говорил. Осинкин снова опустил голову; с минуту держал ее под живительной струей. Поднялся. Из зеркала все так же выглядывал и что-то выговаривал директор школы. К речам его присоединился комсорг. Директор дома культуры не говорил, сказанного, очевидно, и без того было достаточно.

- Это что у тебя? – донеслось среди прочего, - Откуда?

В левой руке Осинкин, аккуратно, так что бы не замочить, держал обменянный на «Друга» артефакт.

- Что это такое? – спрашивали Осинкина, - Отвечай!

- Вы, знаете, Геннадий Иванович? – ответил зеркалу Осинкин, - А Вам новое прозвище придумали.

Он повернулся и что-то шепнул Геннадию Ивановичу на ухо.

То, что Осинкин шепнул, Геннадию Ивановичу не понравилось. В один миг директор школы покраснел от подбородка до самого того места, где на затылке начинали расти волосы. Затем глубоко вдохнул и грозно выдохнул:

- Вымой свой язык в бане!

- . -

Завуч школы Клавдия Михайловна, как более старший дружинник, предлагала Виктору Семеновичу подежурить в буфете. Супруга физика – Таисия Ивановна отпускать мужа в буфет не торопилась. Что тому было причиной, неизвестно. То ли медленный танец Виктора Семеновича с Анной Дмитриевной, то ли его разговор с, замеченным среди прочих отдыхающих, учителем ботаники Николаем Андреевичем, который, было слышно отсюда, предлагал особый способ брожения черной рябины. Хотя возможно, причиной строгости супруги являлось ни то, ни другое, а что-то никому постороннему не известное и даже Виктору Семеновичу непонятное. Так или иначе, а только Таисия Ивановна выглядела обиженной.

- У меня же имя есть, - обиженно говорила она мужу, - Что ты все время: маманечка, маманечка?!

- Маманечка, ну мне же Клавдия Михайловна сказала, - оправдывался муж, - Она меня ждет. Она уже, наверное, в буфете.

- Ну, вот опять! Хоть бы при Анюте постеснялся.

- Ну, маман… Тая. Таечка, меня же Клавдия Михайловна ждет…

В буфете Виктора Семёновича Клавдия Михайловна так и не увидела. Устав от ожиданий, она отправилась на его поиски. На правах народного дружинника, заглянула в проход мужского туалета. Там застала Геннадия Ивановича. Директор внимательно заглядывал в зеркало. Небогатая его шевелюра была обильно смочена водой, расческа в руке сосредоточенно прилизывала каждый волос. Отвлечь директора школы завуч не решилась.

Не найдя Виктора Семеновича в доме культуры она вышла на улицу, где застала его у скамейки на краю площади под кустами отцветшей сирени.

- Виктор Семенович, где же Вы? – спросила Клавдия Михайловна дружинника, - Здравствуйте, Таисия Ивановна, - и снова дружиннику, - Пойдемте, я уж Вас, где только не искала.

- Маман… Тая, ну я пошел. Тася…

- . -

В буфете самой шумной из музыкантов, шумнее водителя, оказалась певица. Она громко спорила с мужчинами, звонко смеялась, требовала коньяка и шоколада.

- Коньяк – дорогой, - отвечал старший группы Зубков.

На диване, рядом с певицей, сидел пэтэушник Осинкин. Минуту до этого, когда Наталья настаивала на шоколаде, он оказался в буфете и предложил ей жвачку.

- Ого! – удивилась певица, - Уи, уи…

Она пыталась прочесть написанное на упаковке.

- Дабл-Ю, - со знанием дела, как истинно верующий в завтрашний день силикатчик, произнес Осинкин, - Мир, дружба, жвачка!

- Да у вас тут живут! – согласилась певица и пригласила Ивана за столик.

- Ты пойми, Юра, -продолжала Наталья начатый с Зубковым разговор, - Когда гремит твой барабан, я совершенно глохну. Не веришь, спроси у публики. Как тебя зовут?

- Иван, - ответила “публика”.

Ивану налили водки. Он выпил и заявил, что лично ему ударник группы очень симпатичен. Группа смеялась, ударник хлопал Ивана по плечу, наливал еще. Певица хлопала Ивана по бедру и жаловалась ему на ударника:

- Жадный он.

- Экономный, - поправлял певицу Зубков.

Вообще, музыканты оказались не такими уж музыкантами. Они, конечно, играли на музыкальных инструментах, они пели, но выполняли это не по профессии, а по зову сердца в рамках художественной самодеятельности дома культуры имени Газа. Самодеятельность приносила эстетическое удовлетворение и давала дополнительный доход. Главный же заработок каждый получал по месту основной работы. Так певица Наталья в обычные дни кроила кожу для обуви на фабрике “Скороход”; гитаристы обслуживали автотехнику в Первом автобусном парке на улице Хрустальной; водитель был водителем того же автопарка. А руководитель ансамбля, вообще, оказался родственной для Осинкина душой. Еженедельно с понедельника по пятницу носил в кармане широких рабочих штанов газовый ключ средних размеров; спускался в подвалы, где перекрывал или подавал холодную и горячую воду; либо поднимался в квартиры, где за отдельное вознаграждение, выполнял неофициальные частные заявки. Числился мастером санитарного оборудования в жилищнойконторе.

Как старший товарищ, слегка захмелевший Зубков счел необходимым оказать некоторое покровительство начинающему жизненный путь коллеге. На правах старшего он разливал водку и прежде чем выпить, спрашивал:

- Один дюйм это сколько? А три четверти?

- Двадцать пять. Пятнадцать, - отвечал Осинкин. Затем наклонялся к певице и шептал ей на ухо, - Я с него тащусь.

Певица смеялась громче прежнего, доверительно хлопала Ивана по бедру и снова требовала коньяка.

- Береги голос, - удерживал певицу Зубков, и слышалось теперь в его голосе недовольство; и вроде бы не Натальей.

- . -

Перерыв закончился. Певица взяла микрофон, объявила белый танец.

- Всем влюбленным посвящается, - сказала она.

Гитары молчали, молчал ударник. Один лишь женский голос. Сильный, полный жизненной энергии в наступившей тишине без музыкального сопровождения на довольно чистом, для Павлово-на-Неве, английском вывел не устаревающее и в наши дни битловское:

Yesterday, all my troubles seemed so far away…

К женскому голосу подсоединились гитары, зашелестели металлические тарелки, в зале пошло оживление. От стен и окон отходили и заполняли центр танцующие пары.

По предварительной договоренности с директором Геной, кружковод Коля отключил люстру, и лишь светильники на колоннах изливали мягкий теплый свет. Он опускался на головы вернувшихся из кинозала, силикатчиков, выхватывал из полумрака плечи их женщин – силикатчиц и дальше совсем рассеивался и терялся; дальше царила темнота.

…Oh I believe in yesterday…

В темноте шуршали длинные платья и короткие юбки; цеплялись за собственные каблуки штанины клеш; с ними соперничали, не сдающие позиции узкие “трубочки”; натирали паркет мужские ботинки, царапали мастику женские туфли.

…Yesterday…

Под ногами топтался, и чиркал спичками первоклассник Воробьев. Он пробрался через окно. У колонны стоял пэтэушник Осинкин. Какая-то девушка пригласила его на танец, он отказался. Она, обиженная, споткнулась о Воробьева и ушла.

А Осинкин смотрел на певицу. Её волосы снова, как и днем, были упрятаны под легким цветным платком. Платок изящно охватывал шею, стягивался сзади маленьким узлом. Темные очки скрывали глаза. И казался в полумраке девичий облик загадочным; закрытый взгляд – таинственным, волшебным.

…Yesterday, love was such an easy game to play…

Каким-то непонятным, но остро ощущаемым образом переплеталась таинственность зала с недоступностью той, которая приехала на праздник аж из самой Венгрии. И дивился Иван, как совсем недавно сидел за одним столом с той, которая сейчас на сцене. Свободно разговаривал, подтрунивал. Как смеялась она в ответ его шуткам, как ободрительно хлопала, почти гладила по бедру. И как не мог он сказать ни слова той другой. Не мог пошевельнуться, когда она вызывающе спросила: “Ну, и?” А затем смеялась, предлагая заграничный подарок: “Держи, коль большой”. И как вся его уверенность, его воля вылились в слабое, почти унизительное: “Дабл”.

…Yesterday…

Все перемешалось в волшебном полумраке. Закрутилось, завертелось. Что скрывается за очками? Кто свободно поет на английском? Кто немногим ранее, не мог прочитать ни одной иностранной буквы?

Английского певица не знала. Слова воспринимала на слух. Читать, так же как и Иван, не умела. Только это было уже не важно. Музыка и темнота творят чудеса. Зарождают в нас новое, раскрывают неведомое ранее из того, что уже давно находится в нас.

…Yesterday…

То, что зародилось внутри Осинкина, повело его на улицу.

…Oh, I believe in yesterday…

О чем эти иностранные слова, тогда вообще мало кто знал. Но все в них слышали рассказ о прекрасной, хоть и растерянной, любви.

- . -

Анюта устала ждать кавалера. Она рассказала какую-то сказку Марине с Сережей. Присела на скамейку. Поговорила с сестрой, Таисией Ивановной о клубнике, на мамином огороде, которая совсем заросла своими клубничными усами. Поговорила с подругой сестры, Таисией Михайловной об отстающих по математике учениках.

- А Осинкину, - говорила Таисия Михайловна, - Я бы и пятерку поставила. Лишь бы в ПТУ спровадить. Лоб такой вымахал. А там уже профессию осваивает. За ум взялся. Вон идет. Подстрижен, плечи расправлены. Красавец! Человеком стал. Через год сантехником станет.

Потом к скамейке подходил, почему-то с мокрой головой, директор школы Геннадий Иванович. Интересовался, где находится Виктор Семенович.

- Где папа? – спрашивал Геннадий Иванович у Сережи с Мариной.

И уточнял у Таисии Ивановны:

- Где Ваш муж?

Узнав, что муж находится в буфете, Геннадий Иванович высказывал недовольство:

- Что ему там делать? Я же сказал им – на входе.

- Геннадий Иванович, ему Клавдия Михайловна указание давала, - отвечала Таисия Ивановна.

- Да кого он слушает? – пылил Геннадий Иванович, - Эту бабку из Петрокрепости?!

А потом, когда Анюта поднялась со скамейки и приблизилась к танцующим, к ней подошел недавно “отваженный” Виктором Семеновичем кавалер. Кавалер держал в руках пушистую полосатую кошку.

- Не'а, - сказала Анюта, - Не она.

- Возьмите, - предложил кавалер, - Хорошая кошка. За пятьдесят копеек. Вашу я потом найду. Бесплатно.

- А не обманешь? – усмехнулась Анюта.

- Или отработаю, - сказал кавалер.

Деньги Анюта дала. Сказала:

- Придешь на Среднюю, клубнику прополешь.

Кошку заставила отпустить, кавалера взяла за руку, потащила на площадь.

…Yesterday…

И опять охватывала Ивана, непонятная ему скованность. Только теперь она не пугала. Он вдыхал запах женщины и удивлялся, как он волновал, манил, завлекал его. С партнершей не разговаривал. На задаваемые вопросы отвечал односложно: «Да», «Нет», «Ну, так». А то, что зародилось внутри, продолжало расти и, не смотря на внешнюю стисненность, давало ощущение, неведомой ранее, внутренней силы и свободы.

…Yesterday…

- . -

Во время второго перерыва Осинкин, уже как старый знакомый, снова подсел за стол к музыкантам. Зубков сначала откровенно покосился на, не особо желанного, гостя. Но Осинкин обратил внимание на его часы и восхищенно спросил:

- Золотые?!

Зубков чуть улыбнулся.

- И стрелка, похоже, золотая?! – продолжал восхищаться Осинкин.

- Похоже, - снисходительно ответил Зубков.

А потом Осинкин задал еще один, уже строго профессиональный, вопрос:

- Почему горячее водоснабжение питается из “обратки”?

Зубков смягчился. Принялся рассказывать про давление в трубах. В рассказе оперировал точными цифрами. В Зубкове чувствовался специалист. Только Осинкин его особо не слушал, а после того, как Зубков сообщил о гораздо большей безопасности оцинкованных труб, по сравнению с трубами “черными”, наклонился к Наталье и снова шепнул:

- Я от него тащусь.

Наталья снова громко смеялась, Зубков требовал, что бы она берегла голос. А Осинкин встал из-за стола, пошел к буфетной стойке. Там выложил заработанное на кошке и заказал рюмку коньяка. Коньяк предложил Наталье, после чего девушка положила ладонь туда, где до этого лишь похлопывала.

Иван опустил свою руку сверху, и когда Наталья пыталась жестикулировать, слегка придерживал ее ладонь. И теперь смеялась Наталья не так громко и почти совсем перестала с кем-либо спорить; даже с водителем.

Глава 15

Танцы, обязательная программа, закончились в десять часов вечера. Для продолжения требовался платный заказ. Поскольку поселок, основанный на кирпичном производстве, маленькой зарплатой своих тружеников не отличался, поскольку перед праздником практически каждый достойный отмечался премиальным вознаграждением, заказов посыпалось много. Музыкантам пришлось объявлять дополнительный перерыв, после перерыва продолжать выполнение заявок.

А когда праздник, наконец, закончился, выяснилось, что уехать обратно музыканты не могут. Водитель автобуса, добросовестно принявший к сердцу местные обычаи, не смог устоять пред свободно льющимся, предлагаемым веселыми силикатчиками, зеленым змием красного портвейна. Он мертвецки спал и даже если бы проснулся, то использовать его для служебных обязанностей какой-либо возможности не усматривалось.

Единственным, кто в таких условиях требовал разбудить водителя, был Воробьев. Он еще днем при помощи стремянки, ведра и мочалки помыл автобус и теперь желал получить обещанные деньги.

Певица Наталья направила Воробьева за расчетом к Зубкову. Она же определила перед кружководом Колей задачу, найти и установить в помещении с авиамоделями раскладушки. Взяла с Зубкова за белье шесть рублей и предала Коле три.

- Да, не надо, - смущался кружковод, - Я ж вам бельё свое принес. Вот. Тут и белья-то не хватает. По одной простыне.

- Обидишь, Коля, - сказала Наталья и сунула кружководу рубль.

После ухода Николая в комнате появился Осинкин. Без лишних вопросов взял простынь, и вместе с Наталией они покинули дом культуры.

- . -

В августе вода уже не такая теплая. Но это лето явилось редкостным для северной широты исключением. Всего два дня, как на Неву опустилась прохлада. Да и то такая, которую называют живительной. Прохлада пришла, а ветры, обычно сопровождающие изменение погоды, где-то задержались. Ни одна ветка, ни одна травинка не выдавали их приближение. В воздухе стоял речной штиль. Из парка, разбитого вокруг заполненного водой прибрежного карьера, в тишине сгустившихся сумерек можно было слышать, поселившегося на другой стороне Невы, соловья.

Говорят, будто соловей не поет, а каким-то особым образом дребезжит хвостом, и от того дребезжания рождается конкурирующее с человеческим голосом пение. Еще говорят, дрожь у соловья происходит лишь в периоды брачной страсти, а страсть у соловья короткая, до августа рассеивается, исчезает.

Тем, кто сегодня оказались в парке, такие тонкости показались бы неуместными. Погода призывала к другому. Все особенно доброе, загадочное, волшебное, к которому мы можем прикоснуться, обычно начинается именно в такие, переходные от жары к прохладе, от ветра к следующему ветру, ото дня к ночи, минуты. И уж коль нам повезло застать и не упустить среди привычной суеты эту ночь, стоит ли спорить о птице, которую с этого берега все равно не видно, которая, к тому же, привносит в эту ночь самую замечательную ноту? Пусть это будет соловей, пусть он дрожит в своей любовной страсти, и пусть со звуком, который рождается при этом, будет не в силах спорить человеческий голос.

Соловья слушали не все. Такое занятие обычно для тех, кто постарше. Кому уже есть над чем задуматься, что вспомнить. И девичий смех молодого поколения, доносящийся то с кленовой аллеи, то с карьерного сквера заглушая соловья, прерывал их мысли.

- Да, вот… Соловей… - говорил, бредущий по парку вдоль Прибрежной аллеи мужчина зрелых лет.

Мужчину сопровождала молодая спутница. Она шла рядом, чуть, на полшага, отставала, и так же прислушивалась к ночным волшебным звукам.

- Скворец, Федор Ифанович, - с легким сомнением предположила спутница.

- Аэродром, Анна Дмитриевна, - отвечал Федор Ифанович, - Знаете? Там. На той стороне. Там, видно, поселился… Да… Самолеты… Сейчас нет, в войну… Представляете, Анна Дмитриевна, сотни килограмм. У-у... Все в воздух одним махом. У-у! Долетели, скинули. И все… Кто к нам с мечом, от меча... Да…

О существовании в лесу, на той стороне Невы, объекта военного назначения, в поселке знали все. Сейчас аэродром не функционировал, был заброшен. И только, до сих пор полностью не заросшие, сосновые вырубки напоминали об уходящих в вечность, исчезающих в облаках и не всегда возвращаемых с небес обратно самолетах Военного Воздушного Флота.

- А потом танки, пехота, - продолжал рассказ начальник ЖЭО, - Прорыв! Представляете, какая мощь!? В одну точку. Все туда… Вот она - Свобода! Да… Воевали, так сказать, за свободу всего человечества. Германия. Да, да. Польша, Болгария, эта… Как? Китай. Вот. Да… Свобода великое дело… Так просто не дается… Раб без оружия, рабом остается...

Мысли Федора Ифановича сбивались. Вместе с птичьим пением они заглушались бесстыдным девичьим смехом. Довольно сносно начальник ЖЭО мог еще говорить о войне или армейской службе. Во всем остальном, привык командовать, без каких-либо рассказов. Теперь, он чувствовал - ни командовать, ни рассказывать о службе не место.

Рука Федора Ифановича потянулась к глазам, и стоящей рядом Анне Дмитриевне показалось, будто этот далеко не сентиментальный человек утирает слезу. Она дотронулась до его плеча:

- Федор Ифанович.

- Ничего, ничего, Анна Дмитриевна. Ничего...

Она предложила платок. Он протер лицо.

- Никогда не было. Только сейчас с Вами… Это не слезы, Анна Дмитриевна. Это… Освобождение…

- . -

Со стороны карьера сквозь листву проблескивало пламя разведенного костра. Разводить открытый огонь здесь, так же как и в городе, не разрешалось, и так же, как и в городе, запрет этот нарушался. В карьере вода теплая, а в ночи… Если есть костер, то и, выбравшись из карьера, не замерзнешь, а подождав немного и разогревшись у огня, вновь запросишься в воду.

- Иди не бойся, - звал Осинкин Наталью.

Он уже по пояс забрался в воду, по телу бежали мурашки. Хотелось быстрее окунуться.

- Иди, тебя жду.

- Только не брызгайся.

Осинкин не брызгался.

- Иди быстрее.

Наталья ступила в воду:

- Увау!

Осторожно вошла дальше. Глубже.

- Не бойся, иди ко мне. Давай руку.

Девушка руку не дала. Она подошла вплотную. И тогда Осинкин погладил её плечо, провел ладонью спине, обнял и мягко, и сильно прижал к себе…

А потом они грелись у костра и толкались. Зачем толкались? Не понять. Да разве и требуется объяснение? Им – нет. Если только Зубкову, который стоял на площадке перед домом культуры, озирался по сторонам, вглядывался в освещенную фонарями безымянную и уже в который раз переспрашивал у кружковода Коли:

- Точно не одна ушла? Ну, тогда ладно.

И оставался на площадке…

А костер горел. Горел и грел. Грел с одной стороны. С другой они укрывались простыней. То перетягивали её каждый на себя, то великодушно друг другу предлагали.

- На, возьми. Ап, не поймал. Догони.

- А что мне за это будет?

Она не отвечала. И тогда он брал её на руки, на свои большие теплые руки, привлекал к себе и целовал. Она обвивала его шею, прикрывала глаза.

Тихий стон поцелуя, легкий словно освобождение, доносился до притаившегося за кустами Воробьева…

- . -

А по возвращении, на подходе к дому культуры им не хотелось расставаться. Они обошли его стороной и пошли дальше в частный сектор. Бродили вдоль леса мимо частных домов и каким-то образом оказались на улице Средней. Тут Осинкин вспомнил про клубнику. Клубнику Наталья любила. Кто ж её не любит? Осинкин оставил Наталью на дороге и полез в чужой огород.

- Я им прополоть обещал, - объяснил он ей, - Прополю пол ведерка и вернусь.

Клубника располагалась совсем рядом - в метре от забора. От забора грядка тянулась вдоль кустов еще неспелой черной рябины, мимо яблони с большими, так же, еще неспелыми, яблоками и выходила на угол дома. Яблоня прикрывала клубнику от окон. Свет в доме был выключен; там, видно, спали.

В темноте Осинкин принялся ощупывать клубничные кусты. Ягод попадалось мало, сезон клубники уже отошел. Две ягоды Осинкин отправил себе в рот. Спелые и не гнилые. Усердие начало приносить результат. Ладонь наполнилась ягодой, а не пройденной еще оставалась половина гряды. И Иван прошел бы до конца, пропадать созревший урожай на земле не оставил бы, но был остановлен. В одном из окон вспыхнул свет. Девушка на дороге, заволновалась, позвала его.

- Тихо, - отозвался Осинкин, - Отойди подальше.

Она прошла в сторону от дома и осталась там дожидаться его.

А свет тем временем в окне погас, скрипнула дверь, по лестнице захлопали шлепанцы, и в сад вышла женщина. Та самая. Теперь она была без платка, без панамы, без кошачьих солнцезащитных очков. И одета была совсем по-другому - в короткий халат; и было темно. Но тот, кто выделял среди других одну, не узнать её вновь, даже в темноте, не может. К тому же в доме других молодых женщин не проживало. В маленьком поселке, это не являлось секретом. Но будем считать, что герою нашему не чужды ни лирика, ни связанное с ней душевное вдохновение, и что, поддаваясь именно ему, притаился он за яблоней, где одна из ягод выпала из его чуть разжавшейся ладони.

Она шла вдоль дома. Каждый шаг приближал ее к яблоне, где притаился в ночном саду тот, кто обещал прополоть клубнику и, очевидно, обещание свое исполнять не торопился. На руке её висело полотенце. Полы не застегнутого халата распахивались, и в лунном свете было там заметно отсутствие одежды. Шла прямо на Ивана, и боялся он пошевелиться. Не оттого, что робел. Что-то другое держало Ивана не в собственном испуге. Что-то другое держало в нежелании, испугать другого.

Еще недавно, случись такое, Иван усмехнулся бы. Но теперь что-то изменилось, что-то едва заметно хрустнуло, и хруст тот не был результатом случайно обломанной ветки. Видно просто пришло время, и созревала не только клубника. Что-то зрело и освобождалось от ненужной, мешающей, лопающейся кожуры. Прорастал побег, тянулся высь, и открывалось ему отсюда гораздо большее, чем остающемуся в земле семени.

Не дойдя пары шагов до яблони, она остановилась, огляделась. Взгляд ее не спрашивал: “Есть ли здесь кто-нибудь?” Скорее требовал от тех, кто случайно здесь могли оказаться, оставить её в покое. И оставшись в покое, она скинула халат, бросила его на яблоню.

И теперь Ваня видел её не всю, мешал халат. Он мог потянуться вправо, и она открылась бы, но опять тот же легкий освобождающий хруст; хруст никому, кроме него самого, не слышимый, заставлял оставаться на месте. Он не подглядывал, он брал данное, вбирал в себя новое неведомое раньше.

А там, с той стороны яблони, то появлялось, то исчезало за халатом видение. Там стоял жестяной таз, в тазу - вода. Она нагрелась за день, и теперь женщина поднимала ковш, и вода бежала по её красивому обнаженному телу. Тело снова исчезало, затем снова появлялось. И текла вода, и каждое движение завораживало и говорило об особенной силе этого тела; о гораздо большей силе его обнаженного, нежели наоборот. И было такое восприятие для притаившегося за яблоней ново.

Она обтерлась полотенцем, с яблони сполз халат, захлопали шлепанцы, скрипнула дверь, и все исчезло. То же окно осветилось электрическим светом, но что там происходило, нам уже неизвестно.

Герой наш поднялся, на затекших от долгого сидения ногах. Не пригибаясь, направился к выходу, вышел через калитку.

- . -

Клубнику он все-таки принес. Жизнерадостная девчонка настолько обрадовалась ягоде, что даже не стала укорять своего кавалера за долгое отсутствие и совершенно не заметила произошедшую в нем перемену. Тем более что перемена случилась внутри, да и темно было.

Они еще некоторое время бродили мимо садов, мимо свисающих за заборы яблоней. Девчонка жевала клубнику, болтала о каких-то пустяках и смеялась. А Иван пытался завести разговор на странную тему: от чего внешне очень похожие люди, совершенно различны внутри? От чего нахождение рядом с одним приносит легкость, рядом с другим связывает тебя по рукам и ногам, но и тот и другой приводят тебя к какому-то непонятному освобождению?

Разговоры такие, казавшиеся Наталье поначалу непонятными, постепенно обрели оттенок таинственности; а спутник ее стал восприниматься каким-то особенным. Да, опять эти слова, ни что в эту ночь не обходилось без них.

Что это за освобождение, Иван объяснить не мог, но утверждал, будто охватывает его при этом, не что иное, как восторг, и открываются новые, неведомые ранее силы.

- Изнутри прет, - говорил он, - Само исходит.

Наталья со своим спутником соглашалась и даже высказывала предположение, где такое место исхода расположено.

- Вот здесь, - говорила она и прижимала Осинкинскую ладонь к своей груди.

- . -

Так за разговорами шли Наташа с Ваней к дому культуры, где на площадке перед входом ждал их руководитель вокально инструментального ансамбля Зубков. Вместе с Зубковым на площадке стояли директор дома культуры Гена, который, прежде чем уйти, должен был убедиться в спокойствии своих гостей и, почему-то, - начальник ЖЭО Федор Ифанович. Все остальные, давно разошлись. Было поздно, была уже ночь.

Федор Ифанович говорил о войне, о теплицах, о планах, запустить в один из карьеров малька карпа.

- Воду потом спустим, - говорил Федор Ифанович, - Когда вырастут. Вот – улов. Приезжайте.

Зубков начальника ЖЭО не слушал. Он вглядывался в освещенную фонарями безымянную и никого там не видел.

- Вы не волнуйтесь, - успокаивал его Федор Ифанович и, обращаясь к Гене - С Осинкиным ушла? А? – и снова Зубкову, - Ложитесь спать. Да… Иван - мужик! Он вообще… Можете быть покойны… Или Вы чего? А?

- Да нет, ничего, - отвечал Зубков, - Так.

“Так”, как можно проще произносил Зубков, и казалось наблюдательному директору дома культуры, будто нервничает Зубков от успокоений начальника ЖЭО еще больше.

- . -

Ожидающих на площадке они почти не заметили, они почти прошли мимо. Зубков остановил их вопросом о времени. Они не ответили, и лишь Наталья встречно спросила Зубкова, знаком ли он с понятием «освобождение».

С понятием освобождения Зубков знаком не был. Очевидно поэтому не стал распространяться на отвлеченные от реальной жизни вопросы, а совершенно конкретно стал высказывать возмущение. Он показывал свои, похожие на золотые, часы и напоминал, что время, которое отсчитывает их, похожая на золотую, стрелка, является рабочим. И он, как руководитель коллектива, за все происходящее с его членами ответственен.

Наталья по обыкновению хотела оборвать Зубкова каким-нибудь резким замечанием, но неожиданно для себя не захотела говорить грубости.

- Идем Юра, - спокойно сказала девчонка.

На прощание она сжала в своей маленькой ладони большую руку Ивана.

Глава 16

Маленький Воробьев, считавший неотступное следование за старшим товарищем чем-то сродни собственному долгу, после расставания Осинкина с Натальей был замечен. Старший не рассердился. Отвесил дружескую оплеуху. После чего они пошли вместе. Сначала в направлении своего дома. Затем неожиданно развернулись и скрылись в темноте.

А чуть позже ночью в поселке стало происходить что-то непонятное, что-то настолько странное, что, теперь уже наверняка, комсоргом Василием было бы отнесено к проискам несуществующих потусторонних сил.

Загулявшая в карьерном парке группа силикатчиков, по возвращении в поселок, заметила проезжающей по улице Советской известную копытинскую телегу. Не узнать ее по характерному переваливанию на погнутых тяжелой работой колесах было невозможно даже в темноте. Только теперь телега неожиданно для всех не скрипела. Она мягко переваливалась, неслышно катилась, словно плыла в стороне от еще не заасфальтированной перед строящимся домом дорогой. Плыла сама по себе.

Один из силикатчиков хотел пойти за телегой и проследить, что это за проделки такие. Как сказал он сам – “Нечистые”. Друзья пытались его удержать.

- Ты еще не напрыгался, Митяй? - говорили они, - Кинь камушек, и пойдем.

Митяй кинул камушек. Слышно было, как угодил тот в деревянный кузов, и как в ответ, послышалось зловещее кошачье шипение. А затем камушек прилетел обратно и угодил Митяю в бок. После чего он справедливо рассудил, что в нечистые дела лучше не соваться, и вернулся к друзьям.

Ту же самую телегу, только уже на Аптекарском переулке, наблюдал задержавшийся в доме культуры директор Гена. Куда она направлялась и по какой надобности, Гена сказать не мог, поскольку устал, и голова его на этот раз была полна заботами необщественными. Он лишь обратил внимание, что вывернула телега с той стороны, где проживает аптекарская сторожиха Катя по прозвищу кошатница. А еще, как человек склонный к музицированию, заметил Гена, что телега “не звучала”. И как человек нечуждый творческому вдохновению, уже засыпая в постели, поделился с, так и не проснувшейся, супругой тем, что телега, как будто «витала», а где витала, не понятно: то ли в воздухе, то ли в его воображении.

Дядя Коля Гриценко-инвалид, имеющий в своем распоряжении, выделенный государством, автомобиль, задержался после праздника в гараже, где совместно со слесарем Мухлыгиным отмечал того праздника продолжение. А когда выходили товарищи из гаража, видел дядя Коля бесшумный, похожий на копытинскую телегу, экипаж, выезжающим из-за здания столовой. Как раз оттуда, где пристроен пункт приемы стеклотары; где вперемежку с деревянными ящиками от посуды навалены большие ящики для картофеля.

Скрипа не было. Дядя Коля решил, что увиденное ему почудилось. Слесарь Мухлыгин стоял на ногах собственных, но гораздо менее уверенно, чем тот, у кого одна из ног заменялась протезом. Вместо телеги наблюдал пустой рукав пиджака товарища. Как вылез тот из кармана и утер дяде Коле лоб. Ни чего более ни подтвердить, ни опровергнуть не мог.

А еще позже, когда уже невозможно отличить проходящую ночь от наступающего утра, когда Сережа и его сестра Марина крепко спали, внизу под окнами разразился страшный ор. Тетя Люба Копытина отчитывала свою дочь Надю. За что, определить не представлялось возможным. Понятным оставалось только то, что “Надька – дура”, и что кто-то “обмазал каким-то”, извините, “го...ном”. А что обмазал, оставалось так же неопределенным. Определялось только умение того обмазанного катиться “куда ему вздумается” и настолько легко, что “в руках не удержишь вовсе”.

- . -

Наутро известная нам Анюта, проснулась в родительском доме. В окно не светило солнце, поскольку еще далеко как не успело вывернуть на южную сторону. Было слишком рано. Рано, когда в выходной еще спят. Но Анюта проснулась. Проснулась от того, что приснилась ей сбежавшая накануне, по павловским слухам привезенная из Венгрии, на самом деле подобранная в Ленинграде у жестяного мусорного контейнера на улице Краснопутиловской, кошка. Кошка полудикая, наполовину прирученная к квартире, но соскучившаяся по улице и возможно никогда не видевшая леса. Ищи её теперь.

Анюта проснулась. Проснулась от того, что во сне пропавшая кошка мяукала и мяукала громко. К тому же манера мяуканья казалась странной. Как бы правильно сказать? Пожалуй - разноголосой. Кошка говорила, если подобное приемлемо для животного, то альтом, то басом, а то, вдруг, фальцетом. Бедное животное. Оно настолько истосковалось по любимой хозяйке, настолько исстрадалась в дремучем лесу, что забыла собственный голос. Анюта проснулась в растревоженных чувствах.

Кошачье мяуканье не прекратилось. Наоборот, зазвучало более явственно. Доносилось откуда-то из-за подушки. За изголовьем кровати - открытое окно. Еще не придя в себя, Анюта поднялась с постели, подошла к подоконнику. На траве между грядкой клубники и кустами крыжовника стоял большой картофельный ящик. Сверху он укрывался таким же, только перевернутым к верху дном, изделием для картофеля. Оба они стягивались веревкой. Из щелей деревянной тары высовывались мягкие косматые лапки, выглядывали разноцветные маленькие носы, вылезали длинные пушистые хвосты.

- О, боже, - произнесла, непривыкшая поминать господа, Анюта.

Осторожно, дабы никого не разбудить, выбралась Анюта в окно. Косметическим ножом перерезала веревку, приподняла верхний ящик…

Что тут началось! В один миг из открывшейся тары начали выпрыгивать и разбегаться по сторонам, по меньшей мере – с десяток кошачьих особей. Вылезая из ящика, они страшно визжали. Некоторые, прежде чем убежать, успевали тыкнуться носом в ноги своей освободительницы, от чего та начинала кричать. Они шарахались, натыкались на ящик, обратно, - на Анютины ноги, в конце концов, бросались за остальными наутек.

Когда все успокоилось, на дне ящика остались двое, никуда не спешащих животных. Пропавшей кошки, с улицы Краснопутиловской, среди оставшихся не было.

Случившееся Анюта восприняла близко к сердцу. В тот же вечер уехала к себе в Ленинград. Возможно, сам отъезд был связан с окончанием выходных. Но Воробьев, видевший Анюту на остановке, утверждал, что уехала она именно из-за расстройства. И утверждение его не было лишено оснований. То, что утром наблюдали соседи, обернулось - конфузом. Представляете, что такое конфуз в деревне? Сколько пересудов, домыслов, предположений…

Случившимся Анюта осталась очень недовольной. Недовольной настолько, что даже не заметила, как срезанная ею веревка, сверху ящиков была завязана подарочным бантиком.

Глава 17

После праздника Осинкин зачастил в Ленинград, где его ждала Наталья. Некоторое время он даже помышлял о женитьбе, только помыслы его показались Наталье не достаточно выразительными. Более конкретными выглядели намерения, вмешавшегося в естественный ход событий, более прямолинейного Зубкова. Осинкин, узнав о неожиданном повороте дел, сильно обиделся, сказал им обоим: “Да, ну вас городских!” и отправился служить в Армию.

В поселке Павлово-на-Неве, ходили слухи, начальник ЖЭО предлагал молодой незамужней учительнице Анне Дмитриевне свои руку и сердце, но, к сожалению, получил отказ. После чего занялся разведением карпа.

Надя Копытина, по настоянию общественности, была направлена матерью на учебу. Учиться ей, правда, пришлось в школе на мысу. “Чего ей у вас-то в школе делать?”- говорила мать Люба при встрече на лестнице соседу - учителю физики.

Говорила недолго. Новый дом открыли для заселения, и семья Виктора Семеновича переехала в отдельную двухкомнатную квартиру.

Кружковод Николай, возил своих воспитанников на областные соревнования в город Тосно. Заняли почетное (по словам Николая) второе место среди двух, соревнующихся по ракетам, команд. И “почетное” четвертое место среди четырех, соревнующихся команд по самолетам. Дети не расстроились. Вернулись с призами.

- Номинанты областной премии! – не без гордости заявлял Николай, - Пионэры!

Относительную неудачу объяснял объективными причинами. Повреждением моделей при транспортировке.

- Евстафьеву помяли элероны. Две капли клея – и будут как новые! Галактионову снесло конус. Зато, какие стабилизаторы! Завьялова, вообще - девочка, а молодец!

Своеобразная речь руководителя вызывала у детей искренний смех. А его позитивный настрой давал главное - желание пробовать свои силы и творить.

Пропавшая Анютина кошка так и не нашлась. Сама Анюта снова уезжала в командировку. Через год вернулась. Будучи у родителей в одной из газет, в разделе “Наши воины” увидела фотографию своего знакомого, который так и не пришел отработать полученные пятьдесят копеек. Помимо фотографии в газете помещалась статья, где отмечалось особое служебное рвение изображенного на фото солдата.

На газету Анюта не обратила бы внимания, если б не заметила под портретом подстриженного наголо бойца название статьи. Крупные буквы заголовка утверждали, будто на портрете изображено не что иное, как “Наша совесть”. Заметку прочитала, после чего сказала, что на фото – не совесть, а “шельма”. Но сказала беззлобно, скорее даже ласково. Сказала так, как никогда не сказала бы про совесть.

Из Армии Осинкин написал Наталье, она ему ответила. Завязалась переписка, из которой Иван узнал о появлении на свет маленькой Зубковой Оксаны, а чуть позже и о том, что брак с Зубковым Наталье ожидаемого счастья не принес.

“Постоянно на часы свои смотрит”, - жаловалась Наталья, - “Загонял всех”.

К возвращению Осинкина из Армии Натальин брак распался. Осинкин устроился на работу в городе, в чем ему посодействовал тот же Зубков. На почве особо повышенной ответственности ко всему в мире происходящему он угодил в больницу с почечным камнем, Жилищному управлению срочно требовалась подмена выведенного из строя работника. Зубков ходатайствовал. Осинкина приняли, предоставили общежитие. Уж почему, в плане собственной замены, опытному мастеру приглянулся вернувшийся из Армии солдат, понять сложно. Возможно, ему понравились профессиональные вопросы Осинкина, и он счел себя обязанным оказать покровительство зарождающемуся таланту. К тому же теперь, бывший соперник перестал быть таковым, и данное обстоятельство позволяло Зубкову быть великодушным.

- И чего тебе с ним недоставало? – недоумевал Осинкин в разговоре с Натальей.

Как-то естественно возник вопрос о дальнейших отношениях. Осинкин вспомнил о желании жениться. Только вспомнил так же невыразительно. И опять Наталья вышла замуж не за него. И опять именно ему через некоторое время доверила секрет о своем недовольстве вторым браком.

Выяснилось, что новый муж - наладчик завода “Электросила”, тот самый специалист Гоша, отличался довольно упрощенным взглядом на вопросы содержания семьи и воспитания детей. Упрощенность черпалась из стакана с вином. А из такой емкости, по словам Осинкина, перенятыми от наставника Зубкова, ничего хорошего не начерпаешь.

Так и в Натальином браке, вино привело к абсолютной неразборчивости Гошиных объяснений в нежнейших к супруге привязанности и любви. Упав в супружеское ложе, он засыпал мертвецким сном. А наутро дрожащие руки, расталкивая все постороннее, искали в буфете возможность опохмелиться.

Наградивший Наталью двумя дочерями (да, жизнь тем временем продолжалась), специалист по электрооборудованию однажды не смог попасть домой. Супруга по совету друга-Осинкина (совету, подсказанному ему наставником Зубковым), отказалась открывать дверь.

- Пусти, - скромно просился Гоша.

- Пошел вон! - отвечала через запертую дверь Наталья.

Отвечала так громко, и окрашивала ответ такими выразительными словосочетаниями, что соседи вызвали милицию.

Прибывший участковый вежливо попросил отвергнутого мужа пройти в машину с мигалкой. Затем, ввиду Гошиной неподатливости, едва заметно подтолкнул его коленом под зад, аккуратно обнял за шею и слегка придушил. Вежливость и аккуратность милиционера произвели на Гошу неизгладимое впечатление, в результате чего он перестал появляться дома. А по прошествии некоторого времени второй незадачливый брак, так же как и первый, распался.

- Боливар не выдержал двоих, - неуместно пошутил Осинкин, чем сильно обидел Наталью.

- Ты кого конем назвал?! – возмутилась мать троих детей, после чего долгое время отказывалась с ним общаться.

Осинкин, в конце концов, все же сделался семейным человеком. У него родился сын, матерью которого стала, увы, а может и к счастью, не Наталья. Уж по какой причине, со временем распался его брак, не мог сказать не только Осинкин, но и его бывший наставник Зубков.

- Где у кого какой камень, в почках или на сердце, заранее не узнаешь, – мудро утверждал Зубков.

И Осинкин с ним не спорил.

Маленький Осинкин подрастал. Несмотря на родительский развод, постоянно ошивался у папы. Души, как говорят, в родителе не чаял. И бывшая супруга Осинкина, как ни странно, тому не мешала.

Глава 18

Музыка стала стихать. Орган еще звучал. Звучал именно оттуда, откуда, по мнению певучей закройщицы Натальи, должно исходить освобождение. Старушка сжимала Иванов локоть, рассказывала про детей, которых, к сожалению, не имеет. Говорила, что осталась на старости лет одна, и помочь ей, кроме, как только таким добрым, как Иван, людям более некому.

Музыка звучала тише, сквозь неё стал доноситься шелест автомобильных колес. Вместе с музыкой исчезало видение. Упускать его не хотелось. Казалось, его еще можно удержать… вот оно здесь, и орган… Но в шум машин, сбивая стройность мелодии, железным грохотом врывался трамвай.

- Вот мы и пришли, - сказала старушка, - Спасибо Вам, молодой человек. Вы дальше, пожалуй, идите. Идите один. Я сама. Сама дальше.

Глаза Ивана не были закрыты, но ощущение складывалось такое, словно он их только что открыл. Открыл и увидел себя у пешеходного перехода улицы Димитрова.

- Вам дальше куда? – спросил он, - Через улицу я Вас переведу.

- Не надо, - отказалась старушка, - Бегите, бегите. Вы - молодой, Вам спешить надо. Я успею. Вы для меня и так уже такое доброе дело сделали.

И Иван пошел. Пересек Димитрова, направился вдоль Будапештской. А затем обернулся. Позади на пешеходном переходе стояла его знакомая. Палка в её руке настойчиво теребила по бордюру. Светофор вспыхнул красным светом, машины притормозили, вместе с машинами остановился трамвай. Знакомая Ивана оставалась на месте. Переходить одна не решалась. К ней подошел мальчик школьник, предложил свою помощь. С мальчиком она не пошла. Затем руку протягивал мужчина невзрачной наружности. И от его услуг она так же отказалась. И лишь когда предложившей помощь оказалась приличная женщина в перчатках, старушка ступила на пешеходную разлиновку. Женщине она так же, как и Ивану что-то говорила, о чем-то рассказывала, на что-то жаловалась. В конце перехода, прежде чем расстаться, женщина, предложила старушке денежную купюру. А когда женщина ушла, старушка спустила с переносицы очки и оценила подлинность купюры на свет.

Каким достоинством оказалась купюра, Иван рассмотреть не мог. Да и не особо его это интересовало. Не для того оборачивался. А потому не зародилось в его душе, на месте звучавшего недавно органа, досады на собственное простодушие.

Наоборот, словно легкий хруст, освобождающий семя от мешающей кожуры, открылся свет для нового побега, наполнил грудь восторгом, и открыл в человеке новые, неведомые ему ранее, силы.