Как умирают капли дождя

Глава 1

"Как умирают капли дождя."

Это не исповедь, и в этом нет ничего, что должно меня оправдать или снять с меня вину. Я просто должен это рассказать.

Это прозошло на протяжении тех лет, что я прожил в небольшом дворике на восточной окраине нашего города. Ещё с детства помню, как во двор из шестого дома выходил мужчина с пожилой женщиной и гулял кругами, громко отсчитывая каждый шаг. Эта женщина садилась на лавочку и долго смотрела во двор на играющих детей, а он всё шагал, обходя дом кругами, и прикрикивал: «152, 153, 154...». Нам он тогда не казался взрослым мужчиной. Скорее огромным ребёнком-переростком. Мы его боялись, потом сторонились, а в конце начали ненавидеть и издеваться. Но происходило это постепенно.

Когда нам с друзьями исполнилось по девять-десять лет, этот мужчина перестал быть для нас просто странным объектом из соседнего дома. Это случилось летом, перед четвёртым классом. Поначалу мы следили за ним издалека, прячась в кустарнике, растущем кругом пятиэтажек. Это продолжалось с неделю. Затем начали играть в партизанов: бегали за ним, как бы выслеживая, со страхом прячась в листве. И уже через месяц мы делали это довольно лихо. Конечно, происходило это не каждый день, только когда становилось совсем скучно.

Точную дату уже не вспомню. Но однажды мужчина обошёл дом с той стороны, где не сидела старушка. Федя, самый младший из нас, подбежал к нему так близко, что тот его заметил. Мужик замер. Потом закружился на месте и начал медленно приближаться к Феде. Федя стоял как врытый в землю. Когда гигант подошёл вплотную, он вдруг выбросил ногу и с размаху дал Феде такого пендаля, что тот отлетел прямо к нам в кусты. Мужик развернулся и с криком «Так не можно!» убежал за дом.

Мы же начали истерически хохотать. Это и стало нашей главной забавой — подобраться к мужику как можно ближе и успеть отскочить. Если он кого-то ловил, остальные налетали на него, пока он крутился. Мы бегали вокруг, били его руками и ногами, кидались галькой, ветками, кусками асфальта. Иногда игра тянулась слишком долго. Тогда кто-нибудь из самых смелых подходил и первым давал мужику пинка.

Наступил сентябрь, и играть мы стали реже. Теперь мы заставали его только вечером. В такой вечер игра была закончена, и мы начали расходиться. По дороге к своему дому, на повороте тропинки, я услышал знакомый голос: «Не можно, мама, так не можно, это злые». Из-за кустарника было видно лицо гиганта: из его глаз текли слезы. В ответ на это спокойным голосом прозвучало:

— Мишенька, видишь? Капают. Что я тебе говорила?

— Дождинкам плохо.

— Ну так и переставай плакать.

Придя домой, я рассказал всё отцу. Лицо папы посерело. Он рассказал мне об этом человеке и пожилой женщине. Оказалось, Миша, которого мы считали ребёнком-переростком, был ровесником моего отца. А пожилая женщина — его матерью. Главное, что я вынес, — что если я снова буду так делать, то отец меня хорошенько выпорет. Папа приказал завтра прийти к этой бабушке во всём признаться.

На следующий день я не пошёл к пожилой женщине — было страшно, а ещё стыдно перед пацанами. Но отчего-то каждый раз, когда предлагали задевать Мишу, я отказывался и теперь просто сидел в кустах.

К поздней осени мы всё реже пересекались с Мишей. Зимой не видели его совсем. К концу весны он снова начал выходить. Ребята опять забавлялись с ним. А я сидел в кустах и смотрел. И вот в один из дней, сидя в кустах, я почувствовал, что кто-то подхватил меня за ухо сильными пальцами и вытащил из зарослей.

— Что я говорил?

— Папа, ай!

Отец потащил меня к старушке, сидящей возле подъезда.

— Наталья Владимировна, я пришёл перед вами извиниться, и чтобы мой сын ещё раз попросил у вас прощения.

— Витя, почему ещё раз?

Отец кашлянул и перевел взгляд от бабушки на меня. Я знал этот взгляд: в нём уже чувствовалось, как ремень будет ложиться на мою кожу.

— Наталья Владимировна, простите, я с этим оборванцем поговорю потом, а пока он сейчас всё сам скажет.

Он дёрнул меня за плечо и выставил перед собой.

Я рассказал, что мы делали, но имён не называл — нельзя же так подставлять пацанов. Но я думаю, что Наталья Владимировна всё поняла. Она грустно улыбнулась и сказала:

— Сколько поколений сменилось, а дети всё такие же жестокие.

В тот момент мне стало так стыдно, что я, спрятавшись за отца, начал хлюпать носом. Я почувствовал, как отец раскалился, и услышал, как звенит пряжка ремня.

— Витя, не делай этого. Он не от страха, — быстро проговорила старушка. — Я знаю.

Придя домой, отец не стал пороть меня, но тем летом на улицу я выходил только в магазин и обратно. Отец выбрал тот, дорога к которому не проходила мимо дома Натальи Владимировны и Миши. Папа запретил, да и мне было стыдно. Но уже как-то по-другому. Только один раз, встретившись в магазине с друзьями, я сказал, что наказан за то, что сжёг мамину плойку, когда пытался что-то склеить. Ребята меня поняли и больше не спрашивали даже в сентябре.

Прошёл год, и Миша перестал появляться во дворе долгое время. А потом вышел и начал долго ходить вокруг дома. Он был весь заросший и хмурый. Миша ходил вокруг дома до самого утра. Когда я вернулся из школы, папа сказал, что мы больше не увидим Мишу.

Я спросил, почему.

Он ответил, что его забрали в интернат.

На вопрос о Наталье Владимировне отец сухо прервал меня двумя словами: «Она умерла».

Прошли годы. Я закончил институт, отслужил, уехал из города и приезжал к родителям всё реже. Двор почти не менялся. Только заросли стали гуще, лавочки перекрасили, а детей под окнами я уже не знал.

Однажды осенью я снова приехал домой. Вечером долго сидели с отцом на кухне, потом все легли. В ночь не спалось: казалось, что кто-то кричит во дворе. Я вышел покурить на балкон и увидел, как пожилой человек ходит вокруг дома и кричит. Я оделся и быстро спустился вниз. Подбежав к этому человеку, я сразу узнал Мишу. Только теперь он казался меньше. В детстве он был для нас почти великаном.

— Миша.

— Да.

— Ты помнишь меня?

По лицу пожилого человека скользнула тень листьев. И он быстро ответил:

— Да.

— Ты на меня злишься?

— Нет.

— Прости меня, Миша.

— Ты как я.

— Как это?

— Хороший.

— Но я делал больно тебе.

— Ты хороший, я знаю.

Он смотрел на меня без толики злобы — голубыми, но уже по-пожилому туманными глазами.

— Миша, а что ты здесь делаешь? Ты же не должен быть тут.

— Я к маме.

— Но она...

— Она стала дождём.

— Как это?

— Мама говорила: дождю больно, когда он падает. Потом капля исчезает.

Он помолчал.

— Но она не совсем исчезает. Она потом облако. Лёгкое. Пушистое.

— Зачем?

— Чтобы люди смотрели. Когда им плохо. И знали, что дождю уже не больно.

Я смотрел на местами запинащегося пожилого человека и никак не мог увидеть того гиганта, которого помнил с детства.

— Я тоже стану как капли дождя. Мне пора.

Пожилой человек, обхватив свою трость, ещё пару раз обошёл дом. Встал перед входом, посмотрел на лавочку возле подъезда и исчез в темноте.

Я немного постоял возле двери, развернулся и ушёл.

Ночью пошёл дождь. К утру он так и не закончился.

Вечером мы узнали, что Миша умер.

2026.