Как скучно Жить

Как скучно жить…

Для Павла Владимировича наступившее утро пахло катастрофой. Причём катастрофой особого вида — «Вакуумом Событийного Наполнения».

Он лежал под одеялом и чувствовал, как внутри нарастает экзистенциальная тревога. В доме было... тихо. Собака, обычно напоминающая гибрид перфоратора с пылесосом, не пыталась прогрызть дыру в мироздание через его тапок. Она просто лежала и смотрела на него с пугающим буддистским спокойствием. Жена не метала на кухне сковородки, не напоминала про «всю жизнь загубленную» и даже — о ужас! — не спросила, когда он, наконец, вынесет ту самую ёлку, которая уже почти пустила корни в углу балкона.

«Клиническая депрессия бытия, — поставил себе диагноз Павел Владимирович, сползая с кровати. — Мир схлопнулся. Я в матрице, где кончились спецэффекты».

Ему жизненно необходим был «Внешний Раздражитель», чтобы почувствовать, что он всё ещё занимает место в пространстве-времени.

Выйдя во двор, он подошёл к своей Аудюхе — легендарному немецкому драндулету 1989 года выпуска, который не был старше Павла Владимировича по паспорту, но старше по уровню накопленной мировой скорби. Машина стояла гордо, как ветеран всех войн сразу, покрытая благородной патиной из ржавчины и птичьего помёта.

Павел Владимирович сел внутрь. Салон встретил его родным запахом старого поролона, бензина и мужского одиночества. Он повернул ключ. Двигатель отозвался утробным рыком, напоминающим кашель курильщика со стажем.

Он тронулся. Первые сто метров прошли в пугающей тишине. Машина ехала подозрительно плавно. Павел Владимирович начал потеть. «Неужели она исцелилась? Неужели Вселенная решила отобрать у меня последнюю радость борьбы?» — думал он, вглядываясь в горизонт.

И тут... на скорости 40 км/ч... это произошло.

В ритмичном симфоническом хаосе звуков старого корыта появилась «Новая Тональность». Лёгкая, почти неуловимая вибрация в районе водительской двери. Она не попадала в такт работе двигателя, не резонировала с биением сердца Павла Владимировича и явно диссонировала с общим гулом трансмиссии.

Это был звук «Нарушенной Энтропии». Тонкое, дребезжащее «трынь-дзынь... трынь-дзынь...», как будто в недрах обшивки маленькое злобное привидение играло на треугольнике.

Павел Владимирович замер. Он прислушался, склонив голову, как опытный психотерапевт слушает бред пациента.

— Ага! — выдохнул он, и его лицо озарила блаженная улыбка. — Ага, дрянь! Попалась!

В этот момент его нейронные связи вспыхнули, как Лас-Вегас ночью. Эндорфины хлынули в кровь, смывая утреннюю апатию.

Это был не просто дребезг. Это была ЦЕЛЬ.

Повод поехать в гараж. Повод разобрать дверь к чёртовой матери. Легитимный предлог купить новый набор торцевых ключей — потому что старые «не берут эту немецкую заразу». И законное право три часа нецензурно выражаться в адрес инженеров Ингольштадта, чувствуя себя при этом максимально занятым и важным человеком.

Жизнь снова обрела объём, цвет и запах литола. Павел Владимирович любовно похлопал дребезжащую дверь по обшивке.

— Ну, погоди у меня, — прошептал он с нежностью, которую никогда не проявлял к жене. — Я тебя вычислю. Я тебя вскрою.

Мир был спасён. Впереди его ждал великий бой с открутившимся винтиком. Павел Владимирович прибавил газу, и вибрация стала отчётливее, слаще, роднее. Теперь он точно знал: он живёт, он нужен, и у него, слава богу, есть проблема.

(Прогноз благоприятный — пока машина разваливается, человек будет счастлив.)

К закату Павел Владимирович достиг состояния «Техногенной Нирваны». Болт крепления обшивки, закалённый тридцатью годами дорожной соли и немецкого упрямства, не просто не открутился — он фактически слился с кузовом на молекулярном уровне, став частью ДНК Аудюхи.

Вытерев руки ветошью, которая сама уже давно просилась на историческую родину, Павел Владимирович выдал классическую формулу психологической защиты:

— Да и чёрт с ней! Так было всегда! Это не люфт, это — вентиляция души.

В его сознании уже вовсю работала «Маниакальная фаза гиперкомпенсации». Павел Владимирович не видел перед собой груду уставшего железа; он видел Феникса, которому завтра предстояло восстать из пепла гаражного кооператива. В багажнике уже лежали новые рычаги (блестящие, как надежды на светлое будущее) и комплект литых дисков — те самые «кроссовки», которые, по его глубокому убеждению, должны были превратить походку старой клячи в аллюр арабского скакуна.

— Завтра переобуемся, — шептал он, любовно поглаживая капот. — Девки на районе шеи посворачивают. Будешь у меня как из Ингольштадта вчера выехала!

Однако у самой Аудюхи на этот счёт была совершенно иная, «Трансцендентно-пессимистичная» точка зрения.

Тот самый лёгкий дребезг в двери, который Павел Владимирович принял за «проблему-задоринку», на самом деле был предсмертным хрипом немецкого аристократа. Автомобиль, честно отпахавший три срока службы, находился в состоянии «Терминальной усталости металла». Каждой своей ржавой порой он молил не о новых рычагах, а о гуманной эвтаназии в чреве гидравлического пресса.

Для «немца» предложение надеть новые диски было сродни попытке обуть столетнего дедушку в неоновые кроссовки Nike Air Max и заставить его бежать марафон. Машина не мечтала о «резвой походке». Она мечтала о «Механическом Самадхи» — о том моменте, когда её бренные останки будут переплавлены во что-то тихое и неподвижное. Например, в садовую ограду или набор столовых вилок.

Ауди больше не хотела шокировать «девок». Она хотела встретить бетонную стену — быстро, решительно, на полном газу, чтобы прекратить этот бесконечный цикл «воскрешений» с помощью синей изоленты и мата. Она смотрела на Павла Владимировича своими мутными, пожелтевшими фарами и транслировала в эфир одну-единственную мысль:

«Паша, отпусти меня. Белые тапочки, Паша. Купи мне просто белые тапочки и вези на свалку...»

Но Павел Владимирович был глух к метафизике. Он уже представлял, как «вкручивает» пульс своей старушки до 150 на кольцевой.

Приговор в золотой рамке

Полгода Павел Владимирович сидел на диете из растворимой лапши и надежды, откладывая каждую копейку на «Святой Грааль» всех автовладельцев — Комплексную Диагностику у Официального Дилера. Он мечтал, что люди в чистых комбинезонах, пахнущие дорогим парфюмом и немецкими стандартами, найдут ту самую «волшебную кнопку», после нажатия которой Аудюха перестанет пахнуть гарью и начнёт пахнуть успехом.

И вот этот день настал. Стерильный бокс дилерского центра сиял белизной, в которой старушка Ауди смотрелась как грязный бездомный, случайно зашедший на бал в Версаль. Механики осматривали её с выражением лиц патологоанатомов, обнаруживших, что труп не просто жив, но и пытается с ними заигрывать.

Спустя три часа менеджер по фамилии Вымогайло вынес Павлу Владимировичу Свиток Обречённых. Это был не просто перечень дефектов, это был реквием, распечатанный на гербовой бумаге.

В списке значилось (согласно манускрипту):

Крылья под замену, шпаклю подровнять (в переводе на медицинский: «кожный покров отсутствует, держится на пластыре»);Нету потолка (диагноз: «отсутствие черепной коробки, мысли улетают в космос»);Сосёт воздух, патрубок фильтра (это как у самого Павла — одышка и тахикардия при минимальном движении);Глушитель сифонит в двух местах (метеоризм в терминальной стадии);Замок зажигания и личинки дверей — под переборку (Альцгеймер: машина не узнаёт хозяина и забывает, как заводиться);Кондиционер сломан, трубка у бампера (полная атрофия системы терморегуляции);Много чего по мелочи (читается как «весь организм состоит из побочных эффектов»).Менеджер сочувственно посмотрел на Павла Владимировича:

— Понимаете, Павел... э-э... Владимирович. Тут из живого в машине остался только запах вонючки «Ёлочка» и ваши необоснованные надежды. Прошлый владелец правильно написал: „придётся попрощаться“. Это не машина, это набор запчастей, которые по недоразумению всё ещё держатся друг за друга силой вашего упрямства.

Павел Владимирович взял список. Руки его дрожали. Он посмотрел на свою Аудюху, которая сиротливо стояла на подъёмнике, сверкая дырками в порогах. В его сознании произошёл мощнейший «Когнитивный Резонанс».

Он подошёл к капоту, положил на него ладонь (прямо туда, где краска давно сдалась ржавчине) и нежно, почти интимно прошептал:

— Ничего, Мурка... Ничего, родная. Не слушай их. Они просто бездушные роботы. Они не знают, как мы с тобой «вкручивали» пульс до 150... Я тебя ни за что не брошу. Мы ещё покажем этим девкам на районе, как светят наши лампочки... те, что ещё не перегорели.

В этот момент в боксе наступила тишина. Даже менеджер Вымогайло на секунду забыл о процентах с продаж.

А старый немец... он всё понял. Предсмертная надежда на пресс, на тишину, на покой в виде переплавки в садовые вилки рухнула. Машина осознала, что этот «Психо-Анальгетик» Паша будет мучить её вечно. Он будет втыкать в неё китайские патрубки, мазать её жучки дешёвой мастикой и заставлять её «бежать», когда её поршни уже хотят просто рассыпаться прахом.

И тогда Аудюха не выдержала. Из пустых, выцветших глазниц противотуманок, в которых скопился конденсат пополам с грязью, медленно выкатились две мутные капли.

Бедный немец всплакнул. Это были слёзы бессилия.

Павел Владимирович радостно воскликнул:

— О! Смотрите! Омывайка прорезалась! Самоисцеление! Я же говорил — она живая!

Рычаги Судьбы

Павел Владимирович загнал Аудюху на яму к дяде Вове не потому, что был готов к подвигу. А потому, что нижний правый рычаг начал издавать звук, похожий на предсмертный хрип мамонта, застрявшего в битумном озере.

— Ну приехали, — сказал дядя Вова, подсвечивая фонариком это безобразие. — Ты, Паша, не рычаги менять приехал. Ты приехал прах развеять.

— Что там? — спросил Павел Владимирович, хотя боялся ответа.

— Тут, — дядя Вова постучал пальцем по грязной детали, — даже коррозия уже в шоке. Она не ест металл. Она его... переварила. Тут скоро можно будет ложечкой есть.

Процесс пошёл с самого утра. Домкрат, железки, баллонники, мат — классический набор. Дядя Вова, человек с лицом, обветренным соляркой и тяжёлыми мыслями, полез под машину первым. Павел Владимирович стоял рядом, держал фонарик и чувствовал, как мир вокруг сужается до размеров этой ямы.

Первый болт не поддался. Второй сорвался. Третий даже не посмотрел в их сторону. Он просто был — как доказательство того, что вселенная против человека.

— Паша, — голос дяди Вовы снизу звучал приглушённо и зловеще, — ты где это всё брал?

— Там... на рынке...

— На каком?

— На том конце города.

Дядя Вова высунулся из-под ямы. Его лицо было не то чтобы красным, но уже предынфарктным.

— Ты купил китайские рычаги, Паша. Это не рычаги. Это предложение. С ними даже ходить в ЗАГС не стыдно — настолько беспомощные.

Аудюха в этот момент издала звук. Не скрип. Не стук. Это был... смех. Старый, аристократический, с нотками презрения. Как будто она говорила: «Ты думал, мне станет хуже? Я просто ждала момента, чтобы уничтожить вас обоих».

Четыре часа ада. Болгарка, зубило, отвёртка, которой пытались поддеть то, что уже нельзя было поддеть. Дядя Вова кряхтел, матерился и при этом успевал философствовать.

— Вот, Паша, смотри, — сказал он, показывая выломанный кусок старой опоры. — Это не разболталось. Это... поняло, что жизнь кончена, и решило уйти по-английски. Не прощаясь.

Павел Владимирович уже не помогал. Он сидел на табуретке, пил кофе из пластикового стаканчика и смотрел на Аудюху, которая сейчас была без колеса, без рычагов и без всякого достоинства. Но она всё равно выглядела так, будто это она их жалеет.

— Дай-ка мне ту трубу, — сказал дядя Вова, когда солнце уже начало клониться к закату.

— Какую?

— Которую мы не использовали.

— Их было три.

— Вот ту, которой мы испортили первый болт.

Павел Владимирович протянул. Дядя Вова взял её, посмотрел, как смотрят на старого врага, и одним точным движением насадил на головку нового рычага. Болт щёлкнул. Как будто сдался.

— Готово, — сказал дядя Вова, выползая из ямы. Он был чёрным, потным и счастливым, как человек, который только что отбил у смерти месяц жизни. — Жить будет.

— А ездить?

— Не знаю. Попробуй.

Они стояли рядом с Аудюхой — Павел Владимирович, дядя Вова и куча грязных тряпок, которые когда-то были ветошью. Машина молчала. Но в этой тишине было столько укора, что хватило бы на родительское собрание.

— Слушай, Вова, — сказал Павел Владимирович. — А ты не мог бы... ну, как друг... сказать мне, что это того стоило?

— Стоило, — без иронии ответил дядя Вова. — Ты теперь знаешь, как выглядят китайские рычаги. Это образование.

Домой Павел Владимирович ехал осторожно. Новые рычаги молчали. Но в салоне появился новый звук. Тонкий, стеклянный, как будто где-то в торпеде кто-то забыл рюмку.

Он вздохнул. Улыбнулся. И сказал себе:

— Ну вот. Ещё одна проблема. И как же хорошо, что она есть.

Дядя Вова остался на яме, смотрел вслед и думал: «Может, пойти выпить? Или уже не поможет».

День Свободы

Павел Владимирович проснулся от тишины.

Нет, тишина не была пустой. Она была — полной. Как в склепе. Как в шахте. Как в космосе, где нечем дышать, но почему-то нетрудно думать.

Он приподнялся на локте. Обвёл комнату мутным взглядом.

Рядом — пустота. Подушка без вмятины. Одеяло — идеально ровное, как будто его никто не сбивал всю ночь. На тумбочке — вместо привычного «хватит храпеть, Паша!» — записка.

Короткая. Без привета. Без подписи.

«Я ушла. Не ищи. Собачий корм в шкафу. Надеюсь, ты будешь счастлив со своей дурацкой машиной».

Павел Владимирович перечитал три раза. Потом положил записку обратно. Потом снова взял.

— Один, — сказал он вслух. Голос был чужой. Сиплый. Неуверенный.

Он сел на кровати. Свесил ноги. Посмотрел на свои тапки (жена их ненавидела, они были с дыркой на левом). Никто не скажет: «сними эти опорки».

Он встал.

В голове крутились обрывки мыслей: «суп сам не сварится», «стирка по воскресеньям», «кто теперь будет говорить, что я несу чушь».

А потом — щёлкнуло.

Павел Владимирович вдруг осознал: никто не спросит «ты куда?». Никто не скажет «опять ты в своём гараже». Никто не будет вздыхать на кухне, перебирая крупы.

— ОДИН! — вырвалось у него. Негромко. Скорее удивлённо.

Он сделал шаг к окну. Второй. Потом — как затанцевал: босиком по ковру, размахивая руками, как мельница в урагане.

— ОДИН! ОДИН! СОВСЕМ ОДИН! — орал он, уже не стесняясь. — ОДИН-ОДИН! СОВСЕМ ОДИН!

Соседка слева заколотила по батарее. Сосед сверху выключил перфоратор. Мир замер, слушая этот боевой клич освобождённого пенсионера.

Павел Владимирович скакал по квартире, пинал пустые тапки, открыл холодильник — и не закрыл. Он мог. Он мог теперь всё. Оставить дверцу открытой навсегда. Никто не скажет «продукты испортятся».

Собака глядела на этот праздник свободы со своим обычным буддистским спокойствием.

Он вышел на балкон. Светило солнце. Где-то вдалеке, у подъезда, стояла его Аудюха — серая, пыльная, с немного печальным углом наклона зеркал.

Павел Владимирович спустился во двор. Подошёл к машине. Погладил капот.

— Слышишь, старуха? Теперь мы одни.

Ауди молчала. Но Павлу Владимировичу показалось, что из-под капота что-то капнуло. Он наклонился. Масло? Нет. Прозрачная жидкость. Со странным сладковатым запахом.

Антифриз.

Он поднял голову. Посмотрел на фару. И ему почудилось — в мутном, пожелтевшем стекле отразилась не капля, а слеза.

Старый немецкий аристократ понимал: теперь внимание к его уставшим костям будет куда больше. Никто не отвлечёт ворчанием. Никто не скажет «не лезь под машину, ужин стынет». Теперь они с Пашей были наедине.

И это пугало сильнее, чем любой дребезг.

Павел Владимирович выпрямился, вытер рукавом странную влагу с капота и улыбнулся.

— Ну, поехали, что ли. В гараж. Дребезг сам себя не починит.

Он сел в машину. Завёл. Старая Ауди чихнула, вздохнула и покорно покатилась навстречу новым проблемам.

Навстречу свободе, от которой скулы сводит.

Очки даоса

Павел Владимирович стоял на коленях перед Аудюхой, в очередной раз выдёргивая из фары оплавленный пластик светодиодного «чуда». В воздухе пахло палёной электроникой и невыразимой мужской печалью.

Мимо, не спеша, словно гуляя по облакам, проплыл сосед Ли. Он остановился, поправил воображаемую бороду и с полуулыбкой мудреца, постигшего тщетность бытия, произнёс:

— Машина не хочет твои диоды, Павел. Она противится твоему желанию сделать её моложе, чем она есть.

Павел Владимирович, не поднимая головы, с хрустом выдрал кусок пластикового цоколя.

— Факт, — буркнул он, смахивая копоть с пальцев. — Она не хочет диоды, она хочет, чтобы я оставил её в покое и дал спокойно сгнить. Но я не даю.

Ли присел на корточки, наблюдая, как Павел с ненавистью швыряет сгоревшую плату в сторону.

— Ты пытаешься влить новое вино в старые меха, — продолжал Ли, глядя в мутную даль двора. — Светодиод ищет стабильности. Твоя же машина — это океан, охваченный штормом. Она живёт в ритме хаоса. Зачем ты насилуешь её природу?

Павел Владимирович выпрямился, упершись кулаками в поясницу. Его лицо было серым, с разводами мазута, а глаза метали искры короткого замыкания.

— Природа, говоришь? — оскалился он. — У неё природа — выдавать пятнадцать вольт с генератора, когда я нажимаю на газ! У неё природа — музыка, которая скачет так, что просадки напряжения заставляют приборку мигать в такт басам! Это не шторм, Ли. Это агония электропроводки, которая старше нас с тобой вместе взятых.

Он достал из кармана мятую коробку с обычными лампами накаливания — старыми, добрыми, прожорливыми «стекляшками».

— Я уже проходил это, — Павел Владимирович с нежностью взял в руки желтоватую лампочку. — Диоды слишком нежные для этого немецкого монстра. Они боятся скачков, они боятся жизни, они горят от малейшего нервного срыва моей тачки. А эти... эти, как и я, готовы жрать ток, пока не лопнет нить.

— Ты ставишь свет в машину, которая сама по себе — тьма, — заметил Ли, поднимаясь. — Может, стоит позволить ей светить так, как она умеет?

— Она умеет светить так, что в десяти метрах перед капотом ни чёрта не видно, — отрезал Павел, засовывая лампочку в патрон. — Но это мой выбор. Я буду менять эти лампы каждую неделю, я буду вонять гарью, я буду материть инженеров Ингольштадта до самой смерти, но я буду заставлять её светить.

Он хлопнул капотом с таким звуком, будто закрыл крышку гроба.

— Диоды — это для тех, у кого в жизни всё стабильно, — бросил он другу, вытирая руки грязной тряпкой. — А у меня — пятнадцать вольт в сети и постоянная борьба. Обычные лампы хотя бы честно дохнут, а не делают вид, что они бессмертные. Пошли, мне ещё массу перекинуть надо.

Ли молча кивнул и побрёл прочь, оставляя Павла Владимировича наедине с его умирающим светом и вечным, неистребимым желанием победить энтропию старой Аудюхи.

Будем ЖИТЬ!!

Павел Владимирович ненавидел четверги. По четвергам в супермаркете у дома меняли раскладку товаров. Ты три года точно знал, где лежит твой любимый цикорий и бородинский хлеб, а в четверг приходил — и на месте хлеба стоял кошачий корм. Мерчендайзеры. Блин.

Он угрюмо крутил руль своей старой Ауди — благородного немецкого аристократа конца восьмидесятых. Павел Владимирович ухаживал за ней, как за любимой женщиной: натёр воском кузов, поставил щегольские диски-«паутинки» и даже снова согрешил против оригинального стиля — вставил в фары яркие светодиоды, чтоб хоть как-то видеть этот вечно реконструируемый город.

Ауди кряхтела подвеской на стыках моста. Павел Владимирович кряхтел левой коленкой. Обоим казалось, что их везли на свалку истории, просто очень медленно.

В районе Центральной площади проспект был перекрыт. Из-за ограждений доносился тяжёлый, утробный рокот прямотоков, визг резины и вопли толпы. Байк-шоу. Молодёжь жгла покрышки, демонстрируя триумф тестостерона над здравым смыслом.

Павел Владимирович остановился у пластикового барьера. Какой-то прыщавый регулировщик в жилетке махнул ему рукой: мол, дед, сдавай задом, тут тебе ловить нечего.

И тут что-то щёлкнуло.

Возможно, дело было в запахе палёной резины. Или в том, что песня Judas Priest, тихо игравшая из магнитолы, как раз дошла до припева. А может, впускной коллектор Ауди, уставший от городского режима «старт-стоп», просто решил умереть красиво.

Руки Павла Владимировича сами крутанули руль влево. Правая туфля — тяжёлая, зимняя, на толстой подошве — сорвалась и мёртвым грузом упала на педаль акселератора.

Мотор взвыл рядной пятёркой, как раненый зверь.

— Урр-ра! — крикнул Павел Владимирович неизвестно кому. То ли всем богам дорог, то ли своей молодости.

Старый аристократ рванул с места. Пластиковые красно-белые барьеры разлетелись, как кегли. Парень в жилетке отпрыснул в кусты, выронив жезл. Прямо по курсу вырастал огромный деревянный трамплин, сооружённый для трюков на мотоциклах.

«Вот она, долгожданная бетонная плита!» — наконец ликовала Ауди. Впускной коллектор, забитый многолетней окалиной и ржавчиной, вдруг сработал как катализатор. Порция чистейшего оксида железа полетела в цилиндры. Мотор выдал такую детонацию, словно в него впрыснули закись азота из баллона.

Немец взлетел на трамплин.

Зажатые до предела передние пружины распрямились на срезе доски. Распрямились неравномерно — левая была чуть новее правой. Физика безжалостна: вместо ровного полёта Ауди пошла по дуге на продольное сальто.

В лобовом стекле Павла Владимировича небо и асфальт поменялись местами. Время замедлилось. Он видел изумлённые лица байкеров внизу. Видел, как у кого-то изо рта выпала сигарета. Адреналин Павла Владимировича, чистый, как медицинский спирт, через сжатые до белизны суставов пальцы перетекал в руль, наполняя старое железо забытой первобытной мощью.

«Здравствуй, Вечность?» — подумал он.

«Нет, тварь, мы будем ЖИТЬ!» — ответил мотор.

Ауди приземлилась на левые колёса. Стойка ушла в кузов, выплюнув опорный подшипник прямо через капот. Машину качнуло, она со страшным грохотом плюхнулась на правый борт. Из-под днища вырвался гигантский, ослепительный сноп искр — глушитель оторвало к чертям, и он волочился по асфальту, как хвост кометы.

Но китайские рычаги — те самые, с рынка, — выдержали! Силумин совершил чудо.

От страшного удара Павел Владимирович отключился. На секунды. Но старый аристократ не сдался. Машина взяла управление на себя.

Тело Павла по инерции сместилось вправо, увлекая за собой руль. Нога по-прежнему судорожно давила в пол. Задний правый суппорт, который подклинивало последние полгода (руки не доходили перебрать), зажал диск намертво.

Ауди пошла в идеальный, кинематографичный занос. Копоть, дым от горящего масла и облако пыли скрыли машину от трибун.

Павел Владимирович открыл глаза. Перед капотом была подворотня. Чистый рефлекс — выровнять руль, сбросить передачу. Машина с ревом раненого дракона влетела в арку, прогрохотала по дворам и исчезла в лабиринтах старого центра задолго до того, как полиция и организаторы шоу вообще поняли, что это было.

* * *

В гараже пахло бензином, горелой резиной и мокрым подвалом.

Ауди стояла на яме. Левое крыло было замято, капот топорщился, из-под днища сиротливо капало трансмиссионное масло, а глушитель представлял собой рваную розу из фольги. Подвески больше не было. Под замену шло всё — от сайлентблоков до подрамника.

Павел Владимирович сидел на старой канистре из-под тосола. Руки у него до сих пор мелко дрожали, но на губах блуждала безумная, абсолютно мальчишеская улыбка. Он погладил капот машины.

— Ну что, старик... — прошептал он. — Сделали мы их?

Впускной коллектор тихонько остывал, издавая характерный металлический щелчок. Как будто соглашался.

Два пенсионера ликовали. Им обоим снова хотелось жить.

* * *

А вечером в Рунете начался ад.

Видеоролик, снятый с трёх камер, разлетелся по всем пабликам. На кадрах старая Аудюха взлетала в небо, делала кривое сальто, приземлялась в море искр, уходила в безумный дрифт и растворялась в закате под рёв мотора.

«Да ладно, это Sora сгенерировала, видно же по бликам!» — писал один эксперт.

«Не, это Unreal Engine 5, физика нереалистичная, машины так не прыгают, у неё бы стаканы сразу вырвало!» — авторитетно заявлял второй.

«Ребят, это промо новой GTA, расслабьтесь», — успокаивал третий.

И только один комментарий в самом низу ветки, оставленный пользователем с ником @Oldbore, остался без ответа:

«Иногда, чтобы вернуться на маршрут, нужно просто забить болт и нажать на газ. Будем жить, пацаны».

Эпилог. Фото на рассвете

Павла Владимировича разбудил стук. Нет, не в дверь — в ворота гаража, аккуратный, почти деликатный: тук... тук-тук... тук. Так стучат либо менты, либо человек, которому очень неловко.

На часах было шесть утра. Третье августа.

— Работает? — спросил Ли, когда ворота поднялись. Он был в костюме, с портфелем под мышкой, и вид имел такой, будто только что был главным консультантом по подъёму этих ворот.

— Он не работает, — сказал дядя Вова. — Он живёт.

Павел Владимирович сидел на канистре из-под тосола и протирал ветошью капот. Капот был рваный, топорщился и в утреннем свете держал свою ехидную ухмылку, как флаг.

— Рано вы, — сказал он, не оборачиваясь. И добавил: — А чего вы как на похороны? Жива старуха. Зла, помята, глушитель — фольговая роза. Но жива.

— Мы это... — Вова переступил с ноги на ногу. В руке у него был пакет. В пакете, судя по очертаниям, была та самая бутылка, которую он три года собирался открыть „завтра“. — Уговор был. Отметить.

— Уговор, — согласился Паша. — Только не сегодня.

Он встал с канистры — коленка хрустнула, как старый шарнир, — и подошёл к дальней стене. У шкафа на секунду задержался: дверца была приоткрыта, в щели виднелся парадный китель майора ВДВ. Прикрыл. Над столом, рядом с плакатом, где Титоренко кричал своё «Будем жить!», висело чёрно-белое фото. Трое. Один в афганке, второй в танковом шлеме, третий с вертолётным. Все молодые, все узнаваемые.

— Достань, — сказал он Вове. — Пыльная вся.

Вова встал на табуретку. Руки у него не дрожали — руки, помнящие Жигули, не дрожат ни от чего, — но рамку он держал так, как держат хлеб.

— А зачем? — спросил Ли.

— Затем, что я её двадцать лет не снимал. А теперь время.

Он положил рамку на стол, рядом с ноутбуком. На экране всё ещё стояла картинка: серая Ауди в небе над байк-шоу, кривое сальто, море искр. Паша посмотрел на экран, потом на фото. Экран был цветной и орал. Фото было чёрно-белое и молчало.

— Знаете, что общего? — спросил он. — Ни там, ни там меня нет. В одном — размытое пятно за стеклом. В другом — мальчик в панаме, который ещё ничего не знает. А я — вот. Между ними. Тридцать пять лет между ними, и все — мои.

Он помолчал. И сказал — не им, себе, в этот раз не вслух, но так, что услышали:

— Прогноз благоприятный.

Ли не понял. Вова понял: в первый раз за весь этот год Паша сказал это не про машину.

Доски с ямы сняли. Три отставных офицера, чья дружба ковалась при «Выполнении Интернационального Долга», восстанавливали то, что ещё вчера мечтало о прессе, а теперь страстно желало жить.

Ли держал фонарь, Вова подавал ключ, Паша лежал на спине в яме и разговаривал со старухой — тихо, длинно, по-хозяйски: где что болит, что подкрутить, что потерпит до зимы. Аудюха слушала — Аристократ умел слушать. Из-под днища капнуло масло — старая привычка, — и Паша подставил ладонь.

— Ага, — сказал он. — Живая.

— Как супруга? — спросил Ли.

— Нормально всё, — Павел сдул каплю пота, докатившуюся до губ. — Через неделю должна приехать. Дочка поправилась, сидеть с внучкой непрерывно больше не требуется.

— Значит, у нас максимум дней пять на всё, — проворчал дядя Вова. — Не расслабляться, бойцы! Тут делов — начать и кончить...

На пятую ночь Паша остался в гараже. Не потому, что надо было, — просто так получилось, как в молодости получалось заснуть в кузове на полигоне. Он расстелил брезент на верстаке, лёг — и ему было хорошо.

Перед сном он достал из ящика стола коробку. В коробке лежали лампы накаливания — старые, добрые, жрущие ток, — и одна, новенькая, не из магазина: с завода, в родной обёртке, купленная у мужика на авторынке «на будущее». Он повертел её в пальцах. Нить была целая, ровная, на тысячу часов.

— Полежи, — сказал он лампе. — Твоя очередь ещё не пришла. Моя — вот, пришла.

И погасил свет.

На календаре под «Будем жить!» кто-то из них подчеркнул карандашом дату — 2 августа. Праздник уже прошёл, но подчеркнули не праздник. Подчеркнули день, когда все трое сидели на канистрах возле битой машины и молчали, — и молчание это было то самое, одно на всех, из которого не выходят.

На следующий день Павел Владимирович завёл старуху — Аристократ чихнул, вздохнул и покорно покатил. Покорно — на этот раз по-настоящему: не потому, что сдался. Потому что поехал.

Впереди была осень. Осенью у Паши были дела: перекинуть массу, перебрать суппорт — тот, что подклинивал последние полгода, — и до зимы дожить. До нового прыжка, до которого она, старуха, точно бы не доехала без него.

Он не собирался её чинить до идеала. Идеал — это когда не с чего падать.

Павел ехал не спеша. Впереди не было ни трамплина, ни барьера, ни девок на районе. Была дорога, была яма — закрытая досками, до зимы, — и был Аристократ под ним, который уже не ждал пресса.

Ждал, чтобы его отпустили. И он его отпустил — не на свалку.

На дорогу.