Как Петька Жук Бога встретил

Пролог

— Пётр Андреевич? — выглядывает из-за двери симпатичная девушка в белом халате и манит Петьку к себе.

А Петька в одних трусах, и как-то весь продрог, и как-то неудобно ему: всё-таки не знакомы. Но все постыдные одряблости и многолетние пролежности не спрятать за двумя ладонями.

— Вам нечего бояться, — улыбается девушка, и зубы у неё такие белые-белые, под стать халату, и стенам, и полу, и потолку.

А Петька ничего и не боится и лишь из уважения хочет прикрыть наготу.

Он на носочках вышагивает по полу, покрытому каменными плитами, и кажется ему, будто коридор этот бесконечно длинный и с этой девушкой им никогда не встретиться. И пол этот такой холодный — неприятно. И глазам непривычно от яркого света.

Но вот их с девушкой разделяет меньше шага. И она придерживает дверь, давая ему пройти.

За дверью — маленький кабинет с маленьким столом и маленьким стулом, и на столе том — ничего. А в другом конце кабинета — вторая дверь, точно такая же, как первая, но всё же другая, потому что ведёт в другое место. И больше в кабинете — ничего.

— Он ожидает, — говорит девушка и садится за маленький стол.

Петька смотрит на неё нерешительно, а она только продолжает улыбаться ему прямо в глаза.

Петька берёт ручку второй двери — та оказывается тёплой — и тянет на себя. Шагает внутрь и боится оторвать взгляд от каменной плитки.

— Ну здравствуй, Пётр Андреич.

Глава 1

— Пётр Андреевич? — сквозь сон слышит Петька.

— М? — бубнит в ответ.

— Пётр Андреевич, вставайте!

— Чего вам?

— Вставайте, — трясёт его за ногу, настырная, — вставайте: Москва!

— Так скоро?

— Да, вставайте скорее! — наседает.

Уже и другие пассажиры начинают недовольно шевелиться, но Петька не сдаётся:

— Не может быть так скоро, — говорит и поворачивается на другой бок.

— А я говорю: может! — она стаскивает с Петьки одеяло и наблюдает его в одних клетчатых трусах. — Вставайте, или начальника поезда позову!

— Не нужно начальника, — сдаётся Петька, окончательно проснувшись и всматриваясь в пухлое лицо проводницы.

А проводница в ответ тоже разглядывает Петьку в свете бледной коридорной лампы, и отчего-то ей вдруг становится не по себе: то ли от его родимого пятна, то ли от его татуировок.

— Через пять минут прибытие, — говорит мягче и тише и переходит к следующему купе. А оттуда слышится знакомое «Вставайте: Москва», только жёстче и громче.

Петька одевается быстро: человек он наученный. Две минуты — и он уже стоит в тамбуре в своей панаме, джинсовых шортах, рубашке поверх белой майки и сандалиях поверх белых носков.

Поезд вздрагивает, встряхивает спящих и неспящих, пыхтит из вредности и останавливается с лязгом.

— До свидания, — говорит Петька проводнице и ступает на московскую землю.

— До свидания, — отвечает она почему-то с облегчением.

А Петька уже не обращает на неё внимания. Он смотрит на большие электронные часы, которые показывают пять тридцать две, вдыхает пока ещё не успевший насытиться столичной суетой воздух, вслушивается в шум просыпающегося где-то там города.

— Ну здравствуй, Москва! — говорит он всему, что видит.

— Ну здравствуй, Петька Жук! — отвечает ему целый город.

Петька улыбается чему-то, какой-то приятной мысли, и идёт в сторону вокзала, а поезда за его спиной продолжают прибывать и отбывать точно в положенное им время.

У Петьки на душе очень хорошо без особой причины. Москва. Так много в этом слове сокрыто, так много от него ожидаешь, хотя и не можешь порой описать, чего же именно. И это сокрытое и ожидаемое переполняет. Вот сейчас. Вот-вот. А что сейчас? Что вот-вот? Неизвестно. И незнание это не пугает, а лишь движет вперёд.

— Здравствуйте! — кричит Петька усатому работнику вокзала во всём тёмно-синем.

— Здравствуйте? — отвечает тот и провожает Петьку подозрительным взглядом. Какое-то время размышляет, остановить Петьку или нет, будет ли оно стоить того. Петька даже замедляет ход, чтобы дать тому время подумать. Но тёмно-синий решает, что оно того стоить не будет.

И Петька идёт дальше мимо цветочного магазина и кондитерской лавки, мимо всех пёстрых вывесок и касс, пока не оказывается у газетного киоска, где его останавливает надпись «Закрыто»: киоск работает с восьми. Придётся подождать, хотя в его деле каждая минута на вес золота.

И Петька стоит и ждёт. Хотя большие часы на стене показывают пять сорок три, а киоск работает с восьми. Петьке не то чтобы некуда спешить, но без карты в незнакомом городе он пропадёт. Если ради неё нужно подождать, он подождёт.

Время в этом месте течёт неспешно. Хотя Петька на часы не смотрит — он смотрит на табличку с надписью «Закрыто» и ждёт, когда случатся перемены. Но перемены в этом месте тоже не спешат.

— Чего вы стоите здесь? — говорит тёмно-синий человек из-за спины Петьки, когда большие часы показывают ровно шесть.

— Жду, — отвечает Петька, не поворачиваясь.

— Чего ждёте?

— Когда откроется киоск.

— Так он с восьми работает, — удивлённо взмывает вверх бровь тёмно-синего.

— Поэтому и жду, — ни капли не удивившись, остаётся на своём месте бровь Петьки.

— Целых два часа?!

— Столько, сколько придётся.

Петька и рад бы поговорить с тёмно-синим, но от того пахнет перегаром, и оттого Петьке становится дурно.

— Пройдёмте со мной, — говорит тёмно-синий.

— Куда?

— Вопросы здесь я буду задавать, — бурчит рот из-под усов.

И Петька идёт куда-то за тёмно-синим человеком, мимо касс и всех пёстрых вывесок, мимо кондитерской лавки и цветочного магазина. Идёт, хотя от запаха перегара ему и становится дурно.

— Пётр… Андреевич… Жук? — хмыкает тёмно-синий, записывая что-то в толстый журнал. — Неужели это правда Ваша фамилия?

— Да, моя, — отвечает Петька гордо, — чья же ещё?

Тёмно-синий только поводит бровью:

— С какой целью прибыли в Москву?

— Хочу повидать Бога, — говорит Петька, и отчего-то тепло разливается по его хлипкой груди. От одной только мысли, что он стал на целый ночной переезд в поезде ближе к своей цели.

Тёмно-синий поднимает недовольный взгляд:

— Сектант?

— Нет, христианин.

Усы нервно вздрагивают.

— Это что, шутка? Как Вы собираетесь увидеть Его?

— Так же, как вижу сейчас Вас, — отвечает Петька так беззаботно, что тёмно-синий невольно начинает верить и откладывает в сторону свой толстый журнал.

Петька даже не смотрит на собеседника — он изучает убранство той комнаты, в которую его привели: серые стены, стальные полки и толстые журналы, которым нет числа. И Петька думает о всех тех людях, чьи имена вписаны на страницах этих журналов. Где же они сейчас?

— И где… Где Вы собираетесь Его встретить?

— Это мне только предстоит выяснить. Это вовсе не так просто, как кажется.

— Что — не так просто?

— Найти Бога.

— А кто же говорит, что это просто? — возводит руки тёмно-синий. — По-моему, это вообще невозможно.

И Петька впервые за весь разговор улыбается, а следом начинает смеяться то ли над невежеством тёмно-синего, то ли просто так. Громко так смеётся, и так живо у него это выходит, будто ручей спускается с вершины горы.

— Что Вы смеётесь? — обижается тёмно-синий.

— Я прошу прощения, — сквозь смех говорит Петька, — я вовсе не хотел Вас обидеть. Мне только показалось удивительным, что кто-то может думать в таком ключе. Запомните раз и навсегда: в этом мире нет ничего более возможного, чем найти Бога.

— Но ведь Он — там, — показывает пальцем в потолок тёмно-синий, — а мы — здесь.

— Он и там, и здесь — Он везде. Нужно только по-иному взглянуть на окружающий мир. А у меня всё не получается, — тускнеет взгляд Петьки, — сколько бы я ни пытался.

— Вы для этого и приехали в Москву? — спрашивает тёмно-синий, а сам украдкой оглядывается по сторонам: авось повезёт?

— Да. Меня сюда направили.

— Кто направил? — тёмно-синий не может отпустить Петьку, пока не выведает всё.

— Отец Димитрий, настоятель Борисоглебского монастыря.

— А что же он сам? Не знает секрет?

— Никакого секрета здесь нет.

— Как это — нет?

— Очень просто: каждый человек с самого рождения это умеет, но со временем это умение теряет.

— И я когда-то умел?

— Конечно, умели. Но в жизни Вам это не пригодилось.

Тёмно-синий тяжело выдыхает и пытается вспомнить себя сорок лет назад. А потом начинает корить маленького себя, что тот позволил себе забыть. И так горько ему становится, что слёзы наворачиваются на глазах. Он тихо всхлипывает, совсем забыв, что он должностное лицо, что он при исполнении.

А Петька сидит напротив и всё понимает. Он своё уже выплакал.

Они говорят ещё час, два. Говорят, пока есть, о чём говорить. И тёмно-синий всё плачет, никак не может остановиться.

Наконец разговор завершается.

— Можете идти, Пётр Андреевич, — говорит тёмно-синий, вытирая глаза указательными пальцами. — Только прошу Вас: передайте Ему, когда найдёте…

— Что передать? — спрашивает Петька серьёзно.

— Что я не специально.

Петька уходит, а в толстом журнале тёмно-синего работника вокзала навсегда остаётся загадочное «Пётр Андреевич Жу».

Глава 2

Во второй раз к газетному киоску Петька подходит ровно в восемь утра. Ещё через пять минут окошко открывается, и на Петьку смотрит молодая, но уже чем-то недовольная девушка.

— Здравствуйте! — говорит Петька.

— Здравствуйте, — сухо отвечает ему продавщица. Так, как будто проводит пенопластом по стеклу.

Перегаром от неё не пахнет, но Петьке почему-то всё равно становится не по себе.

— Мне, пожалуйста, карту Москвы, — говорит он и достаёт тощий бумажник.

— Карту Москвы? — продавщица надувает пузырь из жвачки, и тот лопается. — Типа бумажную?

— Конечно, — недоумевает Петька, — какую же ещё?

— А навигатор для кого придумали? — тёмные глаза продавщицы упираются Петьке в самую переносицу.

— От современных технологий я далёк, к сожалению, — Петька не знает, должно ли ему быть стыдно за то, что он хочет купить бумажную карту.

— Москва строится прямо сейчас, бумажные карты за ней не успевают.

— Мне главное, чтобы Православные храмы были на них обозначены.

— Эти ваши храмы и так видно отовсюду, куда ни посмотри. Как будто больше строить нечего, — говорит девушка без задней мысли, а потом запинается, увидев Петькин потерянный взгляд.

— А храмы что же, не нужно строить?

— А зачем их столько?

— Чтобы каждый мог найти… — Петька замирает на мгновение, замечает, как тёплыми волнами сквозь маленькие окна заполняет здание вокзала оранжевый свет московского солнца.

— Что найти?

— Бога.

«В Москве его точно нет», — хочет сказать девушка, а потом смотрит на Петькино лицо серого цвета, на его бумажник, на выглядывающий из-под рукава его рубашки чернильный хвост и решает, что иногда лучше просто промолчать.

— Вот, самое свежее, что нашла, — она протягивает Петьке карту. — С Вас двести два рубля.

После секунды нерешительности Петька открывает бумажник и достаёт оттуда две купюры по сто рублей, а потом долго ищет в кармашке для мелочи подходящую монету.

— Вы там скоро? — нервничает девушка, хотя в очереди за Петькой — никого.

— Скоро, скоро, — взгляд Петьки тускнеет, когда он осознаёт, что двух рублей одной монетой у него нет. У него, оказывается, вообще нет двух рублей мелочью: всю потратил. А когда успел?

Он медленно протягивает продавщице три купюры по сто рублей, стараясь избегать её взгляда. Он и так доставил ей слишком много хлопот.

Она в ответ лишь отдаёт ему его карту и девяносто восемь рублей одной купюрой и горсткой монет.

— Спасибо, — говорит Петька.

Продавщица ничего не отвечает: она уже устала и от Петьки, и от этого киоска, и от этого вокзала.

А Петька смотрит на неё ещё секунду, вглядывается в глубь её глаз, и отчего-то становится ему непомерно грустно, тяжело на сердце. Оттого, наверное, что девушка эта, такая молодая, такая здоровая, несчастлива, и он никак не может помочь ей, потому что она сама и выбрала своё собственное несчастье.

Петька отходит от киоска на приличное расстояние и садится на металлический стул в зале ожидания. Здесь в любое время суток полно народу: все всё чего-то ожидают, и нет тому ожиданию ни конца ни края. Гудит, гудит ожидающая толпа. И властвует над ней — табло с расписанием прибытия и отправления поездов.

Петька раскрывает карту — она пахнет свежими чернилами — и ищет на ней ту точку, над которой должно быть написано «Ленинградский вокзал». Точку он находит быстро.

— Значит, я здесь, — говорит он самому себе.

— Где? — это говорит женщина, сидящая на соседнем стуле. На ней клетчатая шляпа.

— Здесь, на карте, — отвечает Петька, показывая пальцем на слово «Вокзал», а потом, опомнившись, добавляет: — Здравствуйте.

— Ах, вот Вы про что, — смеётся женщина. И смех у неё глубокий, низкий, какой был бы у синего кита, умей он смеяться. — А куда едете? — спрашивает она из вежливости или из искреннего любопытства — не понятно.

— Я уже приехал, — говорит Петька.

— Как это? — смотрит на него пара из-под клетчатой шляпы.

— На поезде сегодня в пять утра, — отвечает Петька, не понимая, что же в этом такого удивительного.

— А почему же Вы до сих пор здесь, на вокзале?

— Прежде чем пойти, хочу понять, куда, — и показывает на карту.

— Разве по этой карте что-то разберёшь? — переживает женщина. — Сейчас же всё перекрыто, везде стройки. Вам куда нужно?

— Мне нужно в Храм.

— Какой-то определённый?

— В любой, в общем-то. Мне нужно встретиться с Богом.

— С Богом? — женщина смотрит на Петьку как-то по-другому.

— Да. Мне нужно с Ним поговорить.

— О чём же Вы хотите поговорить с Ним? — спрашивает женщина, а сама, неумело пытаясь скрыть это, придвигает поближе свой чемодан.

— Обо всём по порядку, — Петька мечтательно возносит взгляд к потолку вокзала, — но сначала спросить о главном… Ведь Он прислал нас всех на эту землю, значит у того должна была быть какая-то цель… Почему же Он не сказал нам, в чём она состоит?

— А может быть, в этом та цель и состоит?

— В чём?

— Самим, без чьей-либо помощи, понять, зачем мы здесь. И пока что мы, человеки, — улыбается, — плохо с этим справляемся.

Петька смотрит на неё с недоверием.

— Я так не думаю. Этого не может быть.

— Это лишь мысли вслух, убеждать Вас в чём-либо я не хочу. Просто мне кажется, что если Бог не сказал нам об истинной цели, то это не просто так.

Петька чешет затылок. Женщина в клетчатой шляпе смотрит на него по-доброму, но ему этот взгляд не нравится. Все смотрят на него вот так, по-доброму, но доброта эта фальшива, и рождена эта фальшивая доброта из страха.

— А мне кажется, что мысли на то и мысли, чтобы оставаться внутри черепной коробки, — говорит Петька резко и со злобой, совсем ему не свойственной, и встаёт. — До свидания.

Он быстро идёт в том направлении, куда указывает указатель с надписью «В город». А женщина в клетчатой шляпе смотрит ему вслед и, неумело пытаясь это скрыть, улыбается.

Глава 3

Петька выходит с вокзала и утыкается носом в плотный московский воздух.

В восемь утра жизнь в столице уже бьёт ключом: люди снуют туда-сюда, не обращая на Петьку никакого внимания. Его для них не существует, потому что таких, как он, — тысячи, если не миллионы. И обращать внимание на каждого не хватит и жизни.

— Здравствуйте! — говорит Петька сидящему у здания вокзала человеку с лохматой чёрной бородой. Он до сих пор не знает, где находится ближайший храм, а время терять нельзя.

— Сами Вы здравствуйте, — отвечает ему бородатый не злобно, но устало, — я, может, помереть хочу, а Вы мне не спросясь тыкаете своим «Здравствуйте».

— Как это — помереть хотите? — удивляется Петька.

— Очень просто. И здоровье Ваше мне в этом вопросе ни к чему, — бородатый сплёвывает на горячую плитку и вытирает рот тыльной стороной ладони.

— Это же грешно, — говорит Петька, — грешно даже думать о таком.

— А оставить человека без обеих ног — не грешно? Лишь бы отрезать — а думать потом.

— Кто же Вас так? Неужели врачи?

— Конечно, они. Платят им копейки, а они нам ноги отрезают в отместку.

— Как это?

— Что же ты, как истукан, заладил? Кто же Вас так? Как это? Просто жизнь у меня такая, хреновая! — в сердцах восклицает бородатый. — У меня хреновая, у тебя хреновая, у врачей хреновая — у всех!

Петька изумлённо смотрит на бородатого и осторожно озирается по сторонам: как бы кто ни услышал. Но время жителей и гостей столицы слишком ценно, чтобы растрачивать его на каждого бородатого.

— Шёл бы ты отсюда и желал своего здоровья кому-нибудь другому, — продолжает бородатый, — а мне не мешай. Солнце загораживаешь.

— Я не могу просто уйти, — говорит Петька дрожащим голосом, — Вам нужна помощь!

— Хочешь помочь — вот, — показывает бородатый на стаканчик с мелочью, — а духовными наставлениями мне уже поздно помогать.

— Никогда не поздно, — Петька садится на корточки, — Бог в любую минуту готов прийти на помощь, если только позволить ему.

— А, ты из этих, — разочарованно вздыхает бородатый, — можно было догадаться.

— Из кого это — из этих?

— Из тех, кто всю ответственность возлагает на некоего Бога, что, на мой взгляд, является высшей степенью слабости.

— Слабости? — Петьке не хватает воздуха. — Слабости?!

— Слабости, конечно. Своей головой нужно думать и на себя одного рассчитывать.

Петька крутит головой в поисках поддержки, но поддержки тут ждать не от кого, и тогда он смотрит вверх, на небо, и шепчет что-то неразборчивое, беспорядочно махая перед собой правой рукой.

А бородатый наблюдает за ним то ли с жалостью, то ли с уважением и улыбается.

— Я тоже верил в Бога, пока не случилось то, что случилось, — продолжает бородатый. — И когда это случилось, я подумал: «Как же Он мог допустить такое? Почему же Он не помог?». И ответа я до сих пор не нашёл.

— Если бы Он не помог, Вы бы сейчас здесь не сидели и со мной бы не говорили, — отвечает Петька. — Душу Вашу Бог сберёг, а это в человеке самое главное. Земная жизнь — это лишь малая часть того пути, который проходит наша душа, пути к вечному покою. Пусть не самая приятная часть, пусть сложная, тернистая, но очень и очень важная. И тот, кто понимает это, — а понимают рано или поздно все — тот способен на всё, что угодно. В этом и есть сила.

Совсем рядом оглушающе шумит большой город: проносятся машины, кричат редкие птицы, гудят поезда. А где-то далеко принимаются законы, рождаются новые звёзды, рассекают облака самолёты. Но всё это не здесь. Всё это сейчас не имеет значения.

— Как тебя зовут? — спрашивает бородатый, а сам смотрит на Петьку по-другому, и глаза его блестят, и голос его становится другим.

— Петька меня зовут. Петька Жук.

Мгновение оба молчат, а потом бородатый протягивает Петьке жилистую ладонь:

— Здравствуй, Петька Жук.

Глава 4

Ближайший храм находится в десяти минутах ходьбы, мимо Казанского вокзала и прямо, прямо, а потом налево. Это Петька узнал от бородатого мужчины.

Он идёт туда чуть ли не вприпрыжку, хочет поскорее увидеться с Богом или хотя бы на шаг стать ближе к истине. В таком деле любой шаг, даже тот, который со стороны может и вовсе не показаться шагом, безмерно важен.

Москва большая, другая. Совсем не такая, как его родной Дмитров. Быстрая, громкая, суетная. И светофоры тут всегда горят красным. И люди тут всегда говорят на полтона выше. Но Петьке Москва нравится: он здесь чувствует себя живым и начинает больше ценить то время, что ему отведено.

Петька уже видит зелёные с золотым маковки церкви, уже чувствует, возможно, надуманное, но оттого не менее чарующее тепло, исходящее от красного камня. Надо бежать. Нельзя медлить.

Но большой широкий человек в кожаной куртке идёт по узкому тротуару навстречу Петьке и совсем того не замечает. Лицо у него незлое, но серьёзное, и останавливаться он не намерен.

Плечо широкого человека сносит Петьку прямо на проезжую часть, и он начинает кружиться на месте, пытаясь увернуться от приближающихся со всех сторон автомобилей: чёрных и серебристых, огромных и совсем маленьких — но объединённых тем, что представляют для Петьки опасность.

А широкий человек смотрит на Петьку такими же широкими глазами, словно только что проснувшись, и ждёт чего-то, какой-то чудесной силы, которая поднимет Петьку над землёй и вернёт в безопасное место. Но чудесная сила не появляется.

Слышатся нервные сигналы, скрип тормозов, лязг металла о металл, а потом слышится тихий вздох и Петька поднимается над землёй, но не чудесной силой и совсем ненадолго. Он падает в паре метров от широкого человека и бьётся затылком о московский асфальт, а панама его приземляется через секунду чуть поодаль.

— Что же Вы не смотрите по сторонам?! — подбегает к Петьке широкий. — Вы же видите, что я иду!

А Петька только открывает рот и всё смотрит на зелёные с золотым маковки. Они так близко. Он уже почти у цели…

— Вы вызвали скорую?! — кричит подбежавший водитель машины, капот которой даже не смялся под весом Петьки.

— Скорую?.. — моргает широкий.

— Нет, пожарных! — водитель достаёт телефон и набирает три цифры, а широкий виновато смотрит на него из-под густых бровей.

— Нет, — хрипит вдруг Петька, — не надо скорую…

— Что?! — спрашивает водитель, а потом добавляет в трубку: — Это я не Вам!

— Не надо скорую, — он поднимается с асфальта и, пошатываясь, делает шаг в направлении храма. — Мне нужно туда, — показывает пальцем. — Мне нельзя в больницу…

— Куда? Вам в таком состоянии нельзя! — протягивает руки водитель, пока широкий тупо смотрит на Петьку, как на привидение.

— У меня всё нормально, поверьте… — говорит Петька. — Не нужно скорую…

Сделав ещё шаг, Петька вдруг ощущает порыв рвоты, а потом глаза его покрываются тонкой пеленой, и последнее, что он успевает увидеть перед погружением в темноту, — это красную каменную стену храма, до которого лишь подать рукой.

— Да, пожилой мужчина лет пятидесяти… — говорит водитель в трубку.

Глава 5

— Пётр Андреевич? — слышит Петька молодой женский голос сквозь темноту. — Пётр Андреевич, Вы меня слышите?

Петьке только что снился сон, наполненный красной краской и незнакомыми голосами. А ещё он слышал мамин голос, далёкий и родной, и оттого на его лице сейчас следы от слёз. А ещё ему страшно в этой темноте и дурно от запаха спирта.

— Пётр Андреевич?

— Я Вас слышу.

Затем слышится щелчок и через темноту к Петьке пробивается тёплый красный свет.

— Не реагирует, — говорит женский голос так, чтобы Петька не услышал, но он всё равно слышит. А потом начинает шуршать по бумаге ручка и воет сирена за окном.

— Как это — не реагирую? Я же говорю: слышу, — Петька пытается подняться, но получается с трудом.

— Лежите, Вам сейчас нельзя напрягаться.

Снова тёплый красный свет:

— Правый тоже, — снова торопливое шуршание ручки о бумагу. Ш-ш-ш.

— Что со мной? — спрашивает Петька в ту сторону, откуда доносится голос.

— Лёгкое сотрясение мозга. Жить будете.

— А видеть? — озвучивает Петька ту мысль, которая витает в головах у всех присутствующих.

И тишина. Никто не хочет отвечать на этот вопрос. Слышно только тихое дыхание двух женщин, которые, хоть и намученные опытом, всё ещё не готовы говорить о таких вещах вот так просто.

— Видеть Вы, скорее всего, не будете, — наконец произносит одна из них. — Слишком сильно приложились затылком об асфальт.

Петька почему-то совсем не расстраивается. Он просто рад, что всё ещё может дышать и мыслить. Рад, что Бог дал ему ещё один шанс. От переизбытка эмоций он даже пускает слезу, всего одну, в которой скопилось так много, хоть и не позволительно это — плакать при незнакомых женщинах.

— А когда я смогу выйти? — спрашивает он, шмыгая.

— Недельку нужно будет полежать, пока состояние мозга не нормализуется.

— Недельку?.. — говорит Петька печально. — Но я не могу столько…

— Куда же Вы так спешите? — с улыбкой говорит одна из женщин. — И куда так спешили, что аж прыгнули под машину?

— К Б… — отвечает Петька и вдруг запинается, вдруг впервые задумывается. А куда же он так спешит? Разве можно в таком деле спешить, разве всему не предопределено своё время? Ведь ему уже показали, чем это может закончиться. — Наверное, Вы правы.

— Права в чём?

— Спешить мне некуда.

Медсестра или врач (по голосу понять сложно) смеётся, как обычно смеются медсёстры или врачи, а потом к ней присоединяется вторая. Они смеются, хотя Петька не сказал ничего смешного.

— Что же вы смеётесь надо мной? Это я раньше спешил, а теперь понял, что спешить мне не нужно. Бог даёт мне время подумать, и я этим временем воспользуюсь.

— Мы не над Вами смеёмся, — пытается оправдаться медсестра или врач, а смеёмся, просто потому что Вы смешно ответили. «Куда спешили? Вы правы, мне некуда спешить…»

Петька всё ещё не понимает, что в этом смешного, но говорит только:

— Ну, ладно.

— Мы Вас оставим, — говорит вторая женщина, которая до этого только молчала, — Вам нужно отдыхать.

Петька слышит тихие шаги и скрип двери, а потом остаётся один в своей темноте.

Лежит минуту, вторую, третью, пробует думать о своей цели, пробует держаться за неё, как за спасательный круг, но ничего не получается. Страх оказывается сильнее и топит его, утягивает на глубину. Пока те женщины были здесь, Петька не чувствовал его так явно, но теперь страх заполнил собой всё пространство.

Петька судорожно шарит руками по простыне, ищет что-то, нервно сжимает, наверное, белую ткань, срывает с себя одеяло, от которого стало невыносимо жарко, подпрыгивает на кровати и всё пытается разглядеть хоть что-то сквозь эту черноту. Вот, кажется, какой-то огонёк, такой крохотный и так далеко, и Петька тянется в его сторону, но огонёк тот вдруг исчезает, и Петька падает на пол с оглушительным грохотом, уронив вместе с собой то ли капельницу, то ли что-то ещё. И слёзы льются из его пустых глаз, но не от боли.

В таком виде его найдут? Скорченного и жалкого? На полу больницы?

Петька уже слышит встревоженные шаги за дверью и теперь начинает искать край кровати, за который можно схватиться. Но его нигде нет, хотя она только что была здесь, совсем рядом. Эта темнота уничтожает всё вокруг. Она уже вобрала в себя и эту кровать, и эту капельницу, и всю эту больницу.

Дверь открывается, и Петька закрывает глаза, как будто в этом есть смысл, как будто так его не будет видно.

— Давайте, я Вам помогу, — знакомый голос то ли медсестры, то ли врача, от которого становится необъяснимо спокойно.

Женские руки подхватывают Петька и укладывают обратно на койку. Аккуратно и без особых усилий, как будто он ничего не весит.

Спасительница садится на кровать и берёт Петькину руку. И в его темноте уже не так страшно, когда она рядом.

Он снова маленький, и снова рядом с ним мама, прикладывает к его лбу прохладную ладонь, и нет в мире чувства более приятного, чем прикосновение этой самой ладони.

— Вам нужно поспать, Пётр Андреевич, — игла проникает под кожу, — Вам нужно набраться сил.

— А Вы?

— А что я?

— Останетесь со мной?

— Только если на чуть-чуть: меня ждут другие пациенты, — слышно, как она улыбается.

— Чуть-чуть будет достаточно, — Петька медленно проваливается всё глубже в трясину матраса, всё ленивее двигаются мысли в его голове. — Спасибо Вам, — добавляет он, пока губы ещё в состоянии шевелиться.

— Пока не за что, — снова улыбается она.

— А я всё хотел спросить, — спрашивает Петька, всё падая куда-то вниз, и вниз, и вниз.

— Спрашивайте, конечно.

— Вы медсестра или врач? — Петька рад, что сумел удержать эту мысль в сотрясённом мозге.

— Медсестра, — отвечает она, а чуть погодя добавляет серьёзно: — Как же Вы так умудрились, Пётр Андреевич?

— Умудрился что? — Петька сразу понимает, но хочет выиграть немного времени.

— Попасть под машину средь бела дня, да ещё так неудачно…

Петька не любит, когда его жалеют, а в голосе медсестры нет ни капли жалости, и оттого ему с ней хорошо.

— Я спешил в храм, чтобы увидеться с Богом, — шепчет он, — так спешил, что не замечал мир вокруг. И мир преподнёс мне урок…

— Какой урок? — спрашивает медсестра, но Петька уже не слышит.

Он спит, и лицо его светлеет, потому что во сне он снова может видеть.

Глава 6

С самого утра у Петьки болит голова.

— Это нормально после Вашей травмы, — успокаивает его медсестра.

А ещё Петька иногда, вот как сейчас, перестаёт чувствовать кончики своих пальцев на правой руке.

— И это тоже нормально, — уверяет его медсестра.

Но Петька всё равно боится, как бы этот недуг не перешёл на ноги. Без глаз и рук он ещё сможет справиться, но без ног ему никак.

— А до ног это не дойдёт?

— Сейчас делать прогнозы сложно, всякое может быть.

«Пути Господни неисповедимы», — хочет добавить медсестра, но в последний момент ей кажется, что это будет не к месту.

— Сейчас об этом не стоит думать, Пётр Андреевич, — продолжает она, — сейчас нужно радоваться, что Вы остались живы, что всё закончилось так, как закончилось.

— Вы правы, — говорит Петька.

Но не думать о чём-то получается с трудом. Петьке в его положении только и остаётся, что думать.

— Лучше расскажите мне, зачем Вы так спешили в храм?

— Мне нужно увидеться с Богом, и как можно скорее, — Петька нервно перебирает руками, то сжимает, то разжимает пальцы, мнёт простыню. — Мне нужно с ним поговорить, пока ещё есть время.

— А почему времени может не хватить?

— Вам ли не знать, почему времени может не хватить… — отвечает Петька, и почему-то становится тяжело у него на душе, и слёзы подступают к горлу. — Извините…

— Не стоит извиняться. Я, если честно, даже и не думала в этом ключе.

— И я раньше не думал, а потом понял, — Петька делает паузу, чтобы собраться с мыслями, которые пока не выстроились в нужном порядке. — Я понял, что то самое «потом», то самое «завтра» может никогда не наступить… А вчера я понял, что и спешить нельзя… И теперь я не знаю, что мне делать.

— Нужно продолжать идти к своей цели, как бы тяжело ни было, — медсестра снова берёт его руку в свою. Голос у неё мягкий. — Нельзя сдаваться.

— Вы правда так считаете?

— Не важно, как считаю я. Важно, как считаете Вы сами, — она встаёт. — Я пойду.

Петька ничего не отвечает, только слушает, как закрывается дверь, как удаляются негромкие шаги, как течёт за стенами чья-то жизнь. А потом снова плачет. Плачет, потому что потерялся, заблудился в этом огромном мире и не знает, куда идти и что делать дальше. И спросить не у кого, потому что, выходит, никто этого не знает. И все просто идут куда-то, не зная куда, и делают что-то, не зная что. Чтобы только заполнить чем-то всё разрастающуюся пустоту.

— Пётр Андреевич? — стук в дверь, такой резкий и громкий, как будто стучат прямо по Петькиной голове. — К Вам посетитель.

Петьке почему-то становится страшно от этих слов. Кто там может быть? У него ведь нет ни одного знакомого в Москве. Дрожащими руками он натягивает одеяло до самого подбородка.

Дверь открывается, не дожидаясь его ответа.

— Пётр Андреевич? — незнакомый женский голос. — Пётр Андреевич?

— Может быть, он спит? — а этот мужской голос кажется Петьке смутно знакомым.

— Нет, не сплю, — говорит Петька.

— Это хорошо, — продолжает мужской голос, а Петька всё силится вспомнить, где же он его слышал. — Здравствуйте, Пётр Андреевич!

Петьке вспоминается бородатый мужчина у вокзала, который совсем не хотел здравствовать по чьей-то указке.

— Опустите, — слышится женский шёпот, — он же не видит.

— Не видит? — шёпот этого мужчины совсем не шёпот. — Вообще или только сейчас?

— Что Вы имеете в виду?

— Ну… До или после аварии?

— А… — женщина вздыхает. — После.

Слышится шорох, как если бы кто-то запустил пальцы в густые волосы, и снова тяжёлое дыхание. Петька уже устал от тяжёлых вздохов в его присутствии.

— Пётр Андреевич, — начинает мужской голос, — Вы уж меня простите…

— За что простить? — удивляется Петька.

— Это ведь я Вас так… — в мужском голосе отчётливо различается десятилетний мальчик, разбивший мамину любимую вазу. — Это из-за меня Вы попали на дорогу…

И Петька наконец понимает, чей это голос. То голос широкого человека в кожаной куртке.

— Вашей вины в этом нет, — говорит Петька. — Это я был настолько ослеплён своей целью, что даже не смотрел под ноги и по сторонам.

— Нет-нет, не говорите так.

Петька чувствует, как прогибается под весом широкого человека матрас его койки, слышит, как стонут обветшалые пружины, а затем — голос совсем близко:

— Я знаю, куда Вы спешили вчера: мне рассказала медсестра. Это праведная цель, достойная, если хотите, благородная. А я просто…

— И Ваша цель была не менее праведной и достойной, я уверен, — не даёт ему закончить Петька, хочет уберечь широкого человека от самобичевания. — Просто так случилось, что линии наших судеб должны были пересечься именно в то время и в том месте. Ничьей вины в этом нет. Вы не желали мне зла, я не желал зла Вам — просто так бывает.

— Но я-то жив и здоров, как и раньше…

— И я, к счастью, жив и здоров, — улыбается Петька, пытаясь направить взгляд в сторону широкого человека, но безуспешно: улыбка его достаётся квадрату на потолке, — ноги мои ходят, и голова моя соображает, а это уже немало.

— Я не понимаю, как Вы можете так говорить… Как Вы можете так думать…

— Как — так?

— Так жизнеутверждающе, что ли… В Вашем положении, — широкий человек мнёт пальцы до хруста.

— А ничего другого не остаётся в моём положении. Слезами делу не поможешь, и так их пролито без меры.

Петька слышит короткий шмыг и всхлип. Неужели широкий человек? Нет, это женский плач. Но почему?

— Почему же Вы плачете? — спрашивает он куда-то в воздух.

— Н… Не знаю, — отвечает женщина и начинает плакать ещё пуще прежнего.

— Не нужно за меня плакать, прошу Вас, — говорит Петька, а у самого тоже слёзы наворачиваются на глазах.

И даже широкий человек шмыгает широким носом, хотя плакать он разучился ещё в детстве.

— Уходите, пожалуйста! — молит Петька, бросая пустые взгляды в разные стороны.

И широкий человек с женщиной уходят, оставляя его в одиночестве, где он может больше не сдерживать себя.

Не любит Петька, когда его жалеют.

Глава 7

На следующий день Петьку будят коридорные крики. Страшные, нечеловеческие крики и скорый топот нескольких пар ног. Они за дверью, за стеной, но как будто прямо здесь, рядом, окружают Петьку со всех сторон, проникают под одеяло, под одежду, под кожу, и от них не укрыться.

Он закрывает уши ладонями, но это не помогает. Он прячет голову под подушку, но и это не помогает. Голосовые связки неизвестного из коридора разрываются, а за ними разрываются и барабанные перепонки Петьки.

Ещё чуть-чуть, и черепная коробка лопнет под натиском звуковых вибраций.

Но вот громкость начинает спадать. Крики уносятся дальше по коридору, становятся всё тише и тише, пока не смолкают совсем где-то в недрах больницы.

А Петька испуганно выглядывает из-под подушки, щёлкает пальцами у левого, а потом у правого уха и успокаивается: не оглох. Затем шевелит пальцами на ногах и, успокоившись окончательно, чему-то улыбается.

Он чувствует себя значительно лучше, чем вчера, а это значит, что скоро он сможет продолжить свой путь, каким бы трудным тот ни оказался. Правда, Петька старается не думать о том, что слепота его станет на этом пути преградой и навсегда изменит привычный строй вещей. У него пока не было возможности во всей полноте осознать произошедшую с ним перемену.

Её шаги. Стук в дверь. «Войдите».

— Я сегодня к Вам с книгой, Пётр Андреевич, — говорит медсестра весело.

— С книгой? — удивляется Петька. — Но как же я?..

— Ой, Вы не переживайте, я Вам прочту, — щебечет медсестра, — просто мне показалось, что Вы человек читающий и без книг Вы, наверное, не в своей тарелке.

— А что за книга?

— «Записки из подполья» Достоевского.

Петька вздыхает, хотя и сам не до конца понимает, почему.

— Не любите Достоевского? — пугается медсестра.

— Нет-нет, — взмахивает руками Петька, — просто я уже давно не читал художественных книг. Всё как-то Богословие.

— А почему?

— Не знаю, как-то так само сложилось.

Петька жалеет, что не может посмотреть медсестре в глаза: это бы заметно упростило разговор. Петька жалеет, что совсем ничего не знает про Достоевского и его записки.

— Но и Достоевского я с радостью послушаю, — добавляет он, опомнившись.

— Хорошо, но, если не понравится, сразу говорите — я начну читать быстрее, — смеётся медсестра, и Петька, заразившись, смеётся вместе с ней. А над чем — так ли уж это важно?

Она читает ему Достоевского, а Петька не может разобрать ни одного слова. Он слышит только её голос, который разливается по его спине, от макушки до пят, и парализует все конечности, все мускулы, все нервные окончания, но паралич этот не страшный, а совсем наоборот — такой, что хочется, чтобы он никогда не проходил.

Петька взлетает куда-то очень высоко над землёй, так высоко, что и эта больница, и даже вся Москва кажется маленькой точкой, и воздух тут такой чистый, что хочется вдохнуть весь.

— Пётр Андреевич? — слышит он через сладкую пелену.

— Да?

— Вы уснули?

— Нет-нет, я слушаю, — Петька приподнимается на кровати в подтверждение своих слов.

— Уснули ведь, — улыбается медсестра.

— Нет, что Вы… — мнётся Петька, а сам сдерживает зевок.

— Ну хорошо, — в её голосе — игра, — а как Вам книга?

— Хорошая книга, — начинает Петька, а потом понимает, что притворяться незачем, и меняет курс: — Я, правда, почти не слушал… Не потому, что книга плохая, просто Ваш голос как-то меня околдовал.

Медсестра смеётся:

— Как это — околдовал?

— Сам не знаю. Я будто в транс какой-то погрузился, и ни пошевелиться, ни слово произнести не получалось.

Петька чувствует прохладную ладонь у себя на лбу. Приятно, но недолго.

— Да у Вас жар, Пётр Андреевич! А Вы молчите… Сейчас я принесу воды.

И в этот момент магия рушится. В одночасье возвращается суета, переживания, страх, открываются и закрываются двери, несутся куда-то бесконечные пары ног, пищат молчаливые приборы, и Петька оказывается в самом центре этого водоворота из звуков из запахов, словно на карусели в парке аттракционов вдруг выключили свет, пока снова не чувствует иглу под кожей и не погружается в этот мягкий зыбучий матрас.

Глава 8

Петька, оказывается, вовсе не чувствует себя лучше, и обещанной неделькой он уже не отделается. Об этом ему говорит медсестра и уходит, даже не посидев рядом с ним, как будто затаила какую-то обиду или чего-то испугалась.

Но Петька не унывает, потому что грешно это — унывать, пока живёшь и мыслишь, хотя уныние порой так и подступает к горлу и приводит с собой неудобные вопросы, на которые у Петьки нет ответов.

Незнакомый стук в дверь не даёт Петьке утонуть в рассуждениях.

— Пётр Андреевич, к Вам посетитель.

— Ещё один? — спрашивает Петька, а потом закрывает рот ладонью, как будто это может вернуть сказанное обратно: всё-таки не вежливо это — так встречать посетителя, кем бы тот ни был.

— Да, — открывается дверь, — это водитель той машины, которая Вас сбила.

— А, — говорит Петька задумчиво, — здравствуйте.

— Здравствуйте! — говорит водитель, и, хотя голос у него добрый, кажется, что его сюда прийти заставили.

— Да опустите Вы, — снова шёпот, который Петька прекрасно слышит.

— Ах да, точно.

И снова неловкая пауза. Потому что водителю машины не о чем говорить с человеком, который попал под колёса этой самой машины. Потому что вымученный разговор, движимый чувством жалости, — это разговор в никуда.

— Как себя чувствуете?

— Уже лучше, — врёт Петька. Настроение у него не задалось с самого утра, и потому закончить этот разговор он хочет как можно скорее.

— Вы уж меня простите, что так вышло.

— Не за что извиняться, — Петька с трудом сдерживает злобу, но не на этого человека, а какую-то беспричинную злобу, которую он всю свою жизнь гасил и прятал, но которая всё равно рано или поздно неминуемо возьмёт своё. — И жалеть меня не нужно. Я сам виноват, что оказался на дороге, и сам понесу наказание. А Вам эту ношу тащить за собой не нужно, — говорит он сухо и быстро.

— Но я…

— Нет, не нужно. Я знаю, что Вам эта авария принесла не меньше бед, чем мне, — Петька направляет пустой взгляд в потолок и ждёт, когда посетитель начнёт собираться.

— Хотя бы апельсины возьмёте? — в голосе водителя наконец-то слышится что-то настоящее. — Не из жалости, просто девать их больше некуда: у меня аллергия.

— Возьму, спасибо.

— Я оставлю на тумбочке, если Вы не против.

— Я не против, — говорит Петька и поворачивается на бок спиной к водителю. У него в одночасье закончились все силы и желание быть вежливым, быть удобным, быть, что называется, хорошим. — Когда будете уходить, передайте, пожалуйста, медсестре, что больше посетителей не нужно ни сегодня, ни вообще. Если мне суждено помереть здесь, я хочу провести оставшееся время наедине с Богом.

— Хорошо, передам, — говорит водитель и тут же встаёт, выходит и закрывает за собой дверь.

Петька остаётся один, и он злится. Он не любит злиться, потому что не любит терять голову, но всё равно злится. И унывает, потому что, как ни крути, слепому человеку нужно в два раза больше усилий, чтобы быть счастливым, а столько сил у Петьки нет.

Он всё думает о том, почему Бог не захотел увидеться с ним в тот день, ведь он был так близко, буквально в паре шагов… Но Бог оттолкнул его. Может быть, Петька пока не готов к этой встрече и эта его злоба — явное тому доказательство, но всё же… Разве он недостаточно мучился за свою жизнь, недостаточно страдал? Да откуда ж ему знать, какие там на небесах мерки. К лику святых его точно не причислить.

Петька задирает рукав своей больничной рубашки и касается пальцами того места, где набит чёрный скорпион, который служит теперь лишь напоминанием об ошибках молодости. Может быть, его грехи так и не были прощены?.. Но что ещё он должен сделать, чтобы заслужить снисхождение? Что ещё должен отдать?

Он трёт татуировку костяшками, силясь навсегда стереть это воспоминание, забыть содеянное, отпустить. Но забыть это невозможно.

Можно ли вообще простить то, что он сделал?

Петьке нужно в храм. И прямо сейчас. Петьке нужны ответы.

Он поднимается на кровати и, как маленький ребёнок, пытается встать, но даётся это с трудом. Мир, покрытый тёмной пеленой, шатается, пол под ватными ногами дрожит, матрас тянет назад. Он делает первый шаг, самый тяжёлый шаг в его жизни, и ноги подкашиваются. И Петьке не за что схватиться. Он на полу. Но в этот раз, к счастью, обходится без грохота.

Петька поднимается вновь. И делает шаг в сторону, как ему кажется, двери, выставляя руки перед собой. Ничего. Ещё один. Снова ничего. И ещё. Его охватывает паника. Где же он? Где он оказался? Что это за место?.. Он не хочет жить в этом «ничего», он устал от вечной темноты, устал от одиночества. Слёзы подступают к невидящим глазам.

Петька водит руками по окружающей его пустоте и делает последний шаг. А потом начинает плакать ещё сильнее, но уже вперемешку со смехом: наконец нащупал кончиками пальцев стену. Значит, нашёлся. Значит, спасён.

Стена рифлёная, и узор на ней хаотичный. В общем-то, обычная стена, но как же Петька ей рад! Он прижимается к ней щекой, плечами, всем телом. Сейчас эта стена — его маяк на пути из глубин чёрного океана. Главное — не отпустить.

Теперь остаётся только найти дверь. Петька решает двигаться влево: выбор у него всё равно невелик. Он делает маленькие шаги, всё прижимая ладонь к стене, пока обои наконец не сменяются деревом. Дверь.

Не без труда Петька находит ручку и с замиранием сердца открывает себе путь в бесконечный тёмный мир. Шумы, до этого скрывавшиеся за дверью, налетают на него все и сразу. Разговоры, шёпот, скрипы, писки, лязги. Их так много, что хочется закрыть уши руками, но отпускать дверь нельзя. Пока рано. Пока не найден другой ориентир.

Петька нащупывает рукой стену и шагает вперёд, в коридор. Движется в неизвестном направлении, пока мимо него проходят люди и отовсюду, со всех сторон, доносятся бесчисленные голоса, от которых уже болит голова. Откуда их столько?

Вдруг кто-то задевает Петьку плечом, и он отпускает стену. Лишь на секунду, но этого достаточно. Пропал. А потом его задевают ещё и ещё и всё недовольно бурчат. Стена, которая только что была прямо здесь, исчезает. Её нигде нет, как бы Петька ни махал руками. Он только продолжает утопать в людском потоке, который всё норовит утащить его с собой.

— Помогите, — шепчет Петька, но его не слышно. — Помогите…

Он крутится на месте, хочет вернуться в свою палату, а потом сдаётся, садится на корточки и закрывает голову руками, и становится настолько маленьким, что его просто перешагивают, как будто его и нет вовсе. Ещё, и ещё, и ещё.

Петька представляет, что просто закрыл глаза, что это просто игра. Стоит ему открыть их, и он снова увидит этот мир, но открывать глаза нельзя, потому что такие у этой игры правила.

«Один, — говорит он про себя, — два, три…»

Но пойти искать не успевает.

— Пётр Андреевич?! — встревоженный голос медсестры с другого конца коридора. — Пётр Андреевич, что же Вы делаете?

Петьку словно вытаскивают из-под толстого слоя льда. Когтистая лапа, сжимавшая его лёгкие, разжимается, и он снова может дышать. Он чувствует прикосновения медсестры, чувствует, как поднимается на ноги, как бредёт куда-то, ведомый твёрдой рукой, а потом чувствует знакомый запах больничной койки и знакомую прохладу подушки.

— Я не знаю, не знаю, — отвечает он сквозь слёзы, не до конца понимая вопрос, — не знаю…

Он не хочет отпускать руку медсестры. Он крутит головой из стороны в сторону. Он дрожит.

— Не переживайте, всё уже хорошо.

— Хорошо?

— Да, сейчас всё уже хорошо. Я рядом.

Петька через ладонь чувствует учащённое биение её сердца. Они молчат. И вокруг почему-то так тихо — слышно только, как бегут тонкие стрелки часов на стене.

— Зачем Вы вышли из палаты, Пётр Андреевич?

— Мне нужно было в храм, поближе к Богу. Я больше не мог вынести одиночество.

— Но Вы не один.

— Нет, я один. Один в этой темноте, и я беспомощен перед ней. Она поедает мои мысли, как ржавчина. Я так не могу… — Петька уже устал плакать, но делает это снова. Он даже не стесняется, потому что сил на это больше нет.

Медсестра крепче сжимает его руку.

— Я где-то слышала, что весь свет жизни исходит от человека, а не наоборот. Свет — он внутри Вас, оружие против этой темноты — внутри Вас. Просто нужно выпустить его наружу.

— Разве же это просто?

— Просто в этом мире только умирать, но человек всё равно продолжает жить. А почему? — медсестра встаёт и идёт к двери. — Двадцать лет работаю в реанимации, а так и не смогла понять.

Глава 9

Врач говорит Петьке, что состояние у него тяжёлое и что выжил он чудом.

— Не чудом, — улыбается Петька, вспоминая зелёные с золотым маковки, а у самого звенит в ушах.

Врач говорит, что Петьке нужна какая-то серьёзная и дорогая операция, которая ему, конечно, не по карману.

— Мне нужно в храм, — спорит Петька, — к Богу.

— Боюсь, это Вам не поможет, Пётр Андреевич, — отвечает врач. Спорить с больными он не любит и не хочет. — Мы можем организовать сбор пожертвований, если дадите согласие.

— Как это?

— Если у больного нет средств на операцию, собираем с миру по нитке — это нормальная практика.

— Что Вы?! — пугается Петька. — Чтобы я за чужие деньги лечился?

— Гордость во время борьбы за собственную жизнь — плохой помощник.

— Я не дам согласия.

— Ваше право.

— И гордость тут ни при чём.

— Безусловно.

Петька говорит искренне. Он не может позволить себе брать последние деньги других людей, что бы ни стояло на кону. И смерти он не боится. Грустно только, что своей цели он на земном пути так и не достиг.

— Если Вам что-нибудь понадобится, зовите, — врач собирается уходить.

— Я бы хотел поговорить со священником напоследок.

— Будет сделано, — голос у врача сухой, как пыльный ветер, — только не надо драматизировать: Ваш последок настанет ещё не скоро.

— Хочется верить, — говорит Петька, и голос у него ещё суше, чем у врача, — спасибо Вам!

— Пока не за что.

Когда дверь закрывается, Петька вдруг понимает, что ему нужен вовсе не священник. Ему нужна ещё хотя бы минута наедине с медсестрой. Но дверь уже закрыта, а кричать и беспокоить всех вокруг он не станет.

А ещё он вдруг понимает, что даже не знает её имени, и оттого Петьке становится стыдно. Она столько сделала для него, но до сих остаётся лишь ею. Порой простые, но очень важные вещи в суете событий забываются, теряются, тонут, но от этого не становятся менее важными, и забываться, теряться, тонуть им никак нельзя.

А если он умрёт прямо сейчас, не зная её имени? Если не успеет попрощаться? «Значит, так и нужно», — успокаивает его едва слышный голос. Прощания даются Петьке тяжело.

Он лежит в своей темноте и слушает звуки, доносящиеся с улицы. Это звуки чужих жизней: детский смех, пение птиц, свист, дыхание ветра, радостные крики. Но всё это ему уже не принадлежит.

Это принадлежит живым, а Петька чувствует, что умирает. С каждой секундой в нём остаётся всё меньше живого, каждое мгновение ещё одна клетка его организма проигрывает в битве со смертью. Но клеток у него в организме полно.

В дверь аккуратно стучатся и так же аккуратно заходят в палату.

Её шаги.

Она.

— Как Вас зовут? — спрашивает Петька, пропустив всё лишнее.

— Анна, — отвечает медсестра мягко и садится рядом. — Как Вы себя чувствуете, Пётр Андреевич?

— Уже лучше, — снова врёт Петька.

— Это радует, — Анна гладит его по руке. Она знает, что Петьке нисколько не лучше. Она видит это на мониторе, линия на котором поднимается и опускается всё неохотнее. — Всё будет хорошо, Пётр Андреевич, как всегда бывает в жизни.

— Вы правда считаете, что так бывает всегда?

— Я в это верю. Если нет, то зачем же всё это?

— Что — это? — едва шевелит языком Петька.

— Зачем просыпаться по утрам? Зачем растить детей? Влюбляться? Любить? Смеяться? — она не поднимает голоса, но каждый вопрос звучит громче и сильнее предыдущего. — Зачем же тогда жить, Пётр Андреевич?.. Пётр Андреевич?..

Но Петька уже не слышит. У него всё хорошо.

Глава 10

— Здравствуйте, — говорит Петька, не поднимая глаз.

— Чего же ты стесняешься? — голос совсем не злой. Этот голос — пуховое одеяло. — Так хотел сюда попасть, а теперь прячешь глаза?

— Я… Я не понимаю…

— Чего не понимаешь?

— Как я здесь оказался, — голос у Петьки тихий-тихий и дрожит, — что это за место…

— Я думаю, ты догадываешься, что это за место.

— Но одних моих догадок мало. Это всё похоже на сон.

— Если так, то стесняться тем более нечего. Ведь это твой сон.

Петька медленно поднимает взгляд. Глаза уже успели привыкнуть к яркому свету, но он всё равно жмурится, чтобы разглядеть того, кто перед ним.

За столом сидит старец, такой маленький и иссохший, как будто в нём совсем ничего не осталось, кроме кожи и костей. А голову старца озаряет тёплый жёлтый круг света.

— Это Вы?.. — млеет Петька, и ноги его подкашиваются.

— Всё может быть, — улыбается старец.

— Но как? Разве я?.. Как?.. — Петька хватается за край стола, чтобы не упасть.

— Обо всём по порядку, Пётр Андреич, — голос старца успокаивает.

— Но с чего же начать? Я не знаю…

Петька силится вспомнить, о чём же он хотел спросить, но в голове только один вопрос. И ему стыдно, но он не может иначе.

— Почему Вы так поступили со мной? — в его голосе слёзы. — Когда я был так близко, когда мне оставался один лишь шаг… Вы забрали у меня всё, — он говорит быстро, потому что боится услышать те слова, которые могут заполнить паузы. — Даже самый грешный человек не заслуживает такого наказания.

— Есть в этом мире что-то, что не подвластно даже мне, Пётр Андреич. Никто не знает, когда оборвётся человеческая жизнь, и никто не в силах изменить это, если это случилось. Нет никакого предписания, нет никакой судьбы.

— Как это? — в голосе Петьки — непритворный ужас.

— Вот так. Секундное решение может кардинально изменить жизнь человека, крохотный шаг может её оборвать. А мне отсюда остаётся только наблюдать и ждать.

— И эта наша встреча не была запланирована?

— Нет, конечно. Я слышал все твои молитвы и так же, как ты, ждал, когда мы сможем увидеться лично. Уж не думал, что это случится так скоро… — старец вздыхает. — Хотя мы виделись и раньше, Пётр Андреич, просто ты этого не понял.

— Где это? — Петька ничего не понимает.

— В проводнице поезда, в широком человеке на пути в храм, в тёмно-синем работнике вокзала, в медсестре Анне… Даже в бородатом человеке у вокзала.

— Но как?.. — Петька с трудом, но начинает понимать, и ещё тяжелее становится у него на душе, оттого что весь последний год он гнался за тем, что у него уже было, стоило только повнимательнее посмотреть.

— Я не так далеко, как кажется, Пётр Андреич. Я здесь, — старец направляет указательный палец на Петькину грудь. — Я всегда был рядом.

Удивительное, необъяснимое тепло разливается по телу Петьки, и так легко становится вдруг, как будто раскололись многолетние оковы. И он говорит, и слушает, и спрашивает, и смеётся, и удивляется. Он снова тот любопытный мальчик, пропавший много лет назад и неожиданно найденный только сейчас.

Говорят они долго. За временем здесь не уследить.

— У Вас же, наверное, куча дел! — вдруг понимает Петька. — А я тут Вас достаю своими мелочами.

А старец только улыбается в ответ. Самое важное дело на сегодня он сделал.

Петька встаёт и собирается уходить, и всё оглядывается, и задерживается, боится, что всё это рассыплется, стоит ему ступить за порог. Уже открыв дверь, вдруг хлопает себя по лбу:

— Чуть не забыл…

— Что не забыл, Пётр Андреич?

— Передать Вам, что он не специально.

— Я знаю, — улыбается старец.