Как начиналась эта книга

Ондрид

Подводя итог всему сказанному ранее, мы, думаю, пришли к выводу о том, что одним из первостепенных столпов Фотурианства (а может, и главным из них) является мысль о том, что мир не обязан быть таким, каким он есть сейчас, и что его преобразование — посильная задача для мыслящего существа, обладающего достаточной силой воли и ресурсами.

Профессор Эразмус Пауле. Из одной из тилодских лекций 186 года от сотворения мира.

Ночную темноту прорезали три тяжёлых удара прикладом о дверь. Мужчина, до этого храпевший, открыл глаза и задрожал — дальнейшая судьба быстро стала ему понятна.

На улице послышался негромкий зевок, за которым последовал гнусавый голос:

— Ондрид Фальктум, работник второго цеха гончарной мануфактуры первой гильдии, вы обвиняетесь в совершении ритуалов деструктивного культа и пособничестве контрреволюции, за что подлежите аресту и справедливому суду. Немедленно откройте дверь.

Мужчина на кровати резко сел, но дальше застыл — мысли путались, тело трясло от судорог, а в горле стоял ком. Смирному, покорному судьбе Ондриду было, с одной стороны, страшно даже подойти к двери, с другой — его пугали мысли о том, что будет, если он не впустит визитёров сам. Идея побега через окно на секунду пришла в голову, но навела ещё большую жуть — разум наполнился образами погони (конечно же короткой), избиения на стылой земле и пули, пробившей висок, пущенной за попытку помешать правосудию. Мужчина сглотнул и несколько раз повторил святое колесо двумя пальцами, дважды поменяв направление от волнения.

После тяжёлого вдоха и тихого «сейчас-сейчас» ноги оказались на полу.

«Создатель, не дай в обиду дитя своё», «Убереги от злодеев, врагов злых», «Прости, ты раба своего» — раз за разом повторял Ондрид, пока шёл к двери.

Как только дрожащие пальцы повернули замки, трое молодых солдат в серых шинелях смели с пути мужчину, а затем разбежались в разные углы, ища что-нибудь ценное. За ними, в сопровождении четвёртого солдата, медленно вплыл упитанный невысокий мужчина средних лет с незапоминающимся лицом, очками на носу и в синем камзоле чиновника.

Встав после тычка, мужчина сразу направился к человеку в очках и начал лепетать ему о своей невиновности, пытался подкупить его немногими накоплениями.

— Это ошибка, господин инспектор, подставили, соврали, ну что я мог сделать такого? Я всё дам, вы только отпустите меня.

Чиновник в ответ на это лишь поднял руку, призывая к молчанию, и спокойно ответил с усталой улыбкой:

— Ну что вы, господин Ондрид? Что вы наверняка невиновны, я знаю и без всех этих слов. Но донос есть. И приказ есть. А если приказ есть, то должны быть суд и казнь. Порядок такой, вот и всё.

Ондрид резко замолчал. Хотелось сказать, что только настоящих преступников можно наказывать, тем более так жестоко. Но он вспомнил, что не верил этим словам — лишь успокаивал себя, когда кого-то вели под арест.

Ещё пять минут Ондрид стоял на одном месте, не произнося ни слова и опустив плечи. За это время пришельцы успели разворотить весь дом, достав все хоть сколько-нибудь ценные вещи. Они разделили их на три части: одну из которых чиновник спрятал в саквояже, вторую солдаты распределили между собой, а то, что осталось, было записано как «имущество О. Фальктума, подлежащее изъятию в пользу государства».

По завершении дележа арестанта грубо толкнули в спину, сказав «на выход, скотина!», и тот нехотя подчинился.

На руки Ондрида были надеты кандалы, и через минуту он уже садился в карету с символами власти — благородным оленем и девизом «свобода, мир, процветание». Усевшись на потрёпанное сидение, чиновник предложил конфету в цветастой фольге:

— В последний раз попробовать хотите?

На что получил лишь растеряно-испуганное «нет-нет, спасибо» и вытянутую в жесте отказа руку.

— Как хотите, — ответил чиновник и съел её сам. После он устроился поудобнее и прикрыл глаза треуголкой — отправка людей на смерть была для него слишком привычной, чтобы ради этого лишать себя сна.

В это же время арестованный спать вовсе не мог — слишком сильно было напряжение. Руки тряслись, рубашка липла к телу, дышать было трудно. Его взгляд будто прилип к полу, ведь смотреть на своих похитителей было страшно. Надеясь хоть как-то спастись, Ондрид начал вспоминать своё прошлое, пытаясь понять, как дошёл до такой жизни.

Первым в памяти предстало детство — небольшой домик на окраине, две комнаты, ларчик, на котором он спал. Свою мать — добрую и тихую женщину, низенькую, болезненно бледную, с волосами цвета пшеницы, которые он унаследовал. Она работала и прачкой, и посудомойкой, и иногда сидела с соседскими детьми, почти всегда беря с собой Ондрида.

Был и отец, о котором вспоминать не хотелось — высокий, жилистый мужчина, рано облысевший, зарабатывавший ремонтом обуви. Хотя за этим занятием его видели редко — куда чаще он опорожнял бутылку, сидя на завалинке, или ходил пьяным по деревне. Такие дни были хорошими: тогда он возвращался домой и сразу ложился спать. Иногда мужчина оставался дома, и тогда обязательно кому-то доставалось: либо Ондриду, либо матери. Чаще ей.

Брошенная в лицо кружка, вылитый на голову суп или оплеуха — она терпела всё, ведь с самого детства из неё растили "мудрую жену". Когда Ондрид был маленьким, он никак не мог понять, почему мама всё это терпит, если она, а не её муж, несла почти все деньги в дом, если она готовила еду и покупала все нужные вещи? Но мать говорила ему: "Надо потерпеть", "Хоть понятно, что в будущем будет", "У всех так, вырастешь — поймёшь". И он однажды устал спорить.

В жизни Ондрида почти не было радостей. Редкие игры с мамой, забавы с соседскими детьми и главная страсть мальчика — истории о дальних местах и давних временах. В свободное время он нередко сбегал в таверны и слушал там пересуды торговцев об иных землях — далёких мирах, где жили совершенно иные люди, и где были всевозможные чудеса: от колдовских рощ и сахарных замков с розоволосыми принцессами до летающих экипажей без лошадей и металлических башен, поднимающихся до неба. Мальчик иногда сам сочинял похожие на них небылицы, которыми с большим успехом делил со сверстниками. Ему нравилось быть в центре внимания, и он это умел.

С похожими историями была связана единственная драгоценность в жизни ребёнка — книга сказок с картинками, место жизни любимых героев. Там был и прекрасный принц, выросший в семье рыбаков и свергнувший злого узурпатора и его подручных: мерзкого шерифа и коварного начальника тайной службы. Волшебница, что вместе со всадником на драконе, друидом, гомункулом и другими своими друзьями вернула мир и процветание на свои земли. О благородном разбойнике и его любви к принцессе соседнего королевства. Мальчику хотелось быть похожим на любимых героев, и потому он нередко представлял себя рядом с ними или же придумывал свои собственные истории, слушателем которых почти всегда была чуть печально улыбающаяся мама.

Каждая сказка учила одному: добро, красота и справедливость должны восстать против зла и победить его. Но реальность всегда отличалась, и Ондрид не мог понять почему. Он часто спрашивал у матери, зачем терпеть всё то, что происходит вокруг, когда можно восстать и жить так же красиво, как на картинках в книге?

Мать всегда как-то грустно улыбалась, качала головой и гладила сына по волосам. Иногда приговаривала что-то вроде: «Бороться, бороться… А хозяйство на кого?» или «Так хоть понятно, что завтра будет».

Ондрид не мог согласиться. Всегда говорил, что «всё равно нельзя так», но каждый раз чуть тише и неувереннее, ведь где-то в глубине души мальчик понимал: у него нет магии, великой силы или верных лесных разбойников. У него есть лишь маленькие кулачки ребёнка, которые ничто в сравнении с огромными лапами отца. Лишь однажды он осмелился пойти против родителя.

Ондриду тогда было тринадцать лет. Туманным осенним утром он вышел за ворота города, чтобы на продажу собрать грибов в лесу. Вернулся к обеду, увидев новый фингал под глазом заплаканной матери. Книги же не было — у отца кончились деньги на алкоголь, и он заложил несколько вещей, в том числе и её.

Когда ночью вернулся пьяный отец, вся злость, всё желание восстановить справедливость так вскипели в Ондриде, что тот впервые не смог сдержаться — полез на родителя с кулаками.

Тогда семье доставалось особенно сильно, но всего месяц. Когда отец ушёл в очередной раз, он не вернулся ни ночью, ни утром, ни даже через сутки. Спустя неделю его нашли в канаве с перерезанным горлом и без немногих ценных вещей.

Ондрида это порадовало — он подумал, что Создатель наконец-то посмотрел на своих детей и принёс им справедливость, давая возможность наконец-то хорошо пожить. Но его радость была недолгой — здоровье матери, что никогда не было сильным, начало особенно подводить, и спустя два года её не стало. Из памяти никогда не вышел её вечно сиплый голос, бледность кожи, красные пятна на носовом платке, в который она иногда харкала, и выпавшие волосы на простынях.

Последний месяц Ондрид не отходил от кровати, на которой вечно лежала мать, а когда её не стало, он два дня не мог выйти из дома. Лишь на третий, как измождённая сомнамбула, дотащил себя до ближайшего кабака, чтобы хоть что-нибудь поесть. Корчмарь сжалился над парнем, бесплатно накормил и налил в стакан креплёного вина. Ондрид, который до этого презирал любое пьянство, теперь сам стал находить радость лишь в спиртном.

Три года он жил подобно отцу, возможно, ещё более жалко, перебиваясь случайными заработками и тратя всё, что было, на спирт. Не раз клянчил деньги, не раз был бит в кабацких драках, а под конец и вовсе потерял дом — в один день пригласил друзей по бутылке, а на следующий его выбросили на улицу. Бродяжничал он недолго — быстро был пойман шерифами, и по королевским законам теперь должен был четыре года отслужить в военном поселении.

Каждый день он поднимался на рассвете, маршировал по много часов и выполнял всевозможную работу, имея незаживающие мозоли на руках и питаясь лишь жидкой кашей да хлебом. В первые месяцы его часто били палкой надзиратели, но потом он освоился и научился не привлекать к себе внимания и не противиться начальству. О борьбе за справедливость он и забыл.

Он вышел спустя четыре года свободным человеком с некоторыми боевыми навыками и даже небольшой суммой денег в кармане. Кроме того, поселение отучило Ондрида пить и навсегда выбило из головы все мысли о том, что можно жить не так, как живут люди в настоящий момент. Почти сразу же он устроился в гончарный цех, где проработал двадцать шесть лет, приобрёл себе новый дом, отрастил окладистую бороду и усы, в которых уже начинала пробиваться седина. Разве что семью не завёл, но жалел он об этом мало — никто за всю жизнь не понравился ему достаточно, чтобы ради этого стараться. Не страдать от одиночества помогали романы, ставшие ему главным, хоть и не офишируемым увлечением. Ондрид, с годами ставший замкнутым ценил героев и их истории больше окружающих его людей, безнадёжно серых.

За эти годы успел произойти и дворцовый переворот, и революция провозгласила республику. А затем Отец народа, тогда ещё простой преподаватель из университета, возглавил революционный кружок и во время очередных волнений сверг предшественников, установив единую власть, давящую всех несогласных усерднее, чем все, кто был до. Но Ондрид почти не замечал этого — никогда не лез в дела сильных мира сего, искренне считая себя очередным маленьким человеком, и мирно делал своё дело вплоть до этой ночи.

И сейчас, потерявший всё нажитое и готовящийся к ещё худшей участи, Ондрид всё пытался понять — что же из этого привело его к этому моменту? Разве мог он, никогда не интересовавшийся политикой, не читавший никакой подобной литературы, ни разу не выражавший своего мнения о правителе и даже этого мнения не имевший, заслужить такую участь? Ответа самому себе он дать не мог.

Карета ехала к месту назначения всего сорок минут, но арестованным они показались сутками. Всё это время его бесконечно бросало из холодного отчаяния в с трудом сдерживаемую панику, из неё в приступ гнева к своим визитёрам — лично Вождю и всему режиму, а дальше поднималась робкая надежда, что всё обойдётся. Но к моменту остановки Ондрид уже устал от своих терзаний и находился в глубочайшем чувственном отуплении. Глаза не выражали ничего и смотрели на сотни миль вдаль, на щеках засохли две тонкие дорожки от слёз, а рубашка и штаны липли к телу из-за холодного пота. По сигналу "вышел!" он медленно встал и, получив толчок, пошатываясь покинул карету вслед за чиновником и двумя солдатами.

Мужчина медленно спустился, шатаясь вниз, и сразу наступил в лужу, испачкав штанину в грязи. Это немного привело Ондрида в чувства, и он безразлично огляделся по сторонам. Нигде на горизонте не было ни одного растения, даже самого маленького островка мха; вдалеке виднелись длинные низкие бараки, а совсем рядом возвышался трёхэтажный дом из кирпича с узкими окнами и часами под крышей.

Арестанта завели внутрь, и после небольшой регистрации чиновник расстался с ним, передав в руки молодого офицера тайной службы. Тот провёл его узкими, тускло освещёнными коридорами прямо к кабинету начальника лагеря, где должен был состояться суд.

Остановившись у двери, старший солдат постучал и встал по стойке смирно, дожидаясь ответа. Ондрид в это время огляделся по сторонам и напротив тяжёлой двери увидел портрет Отца Нации. Лёгкая улыбка, мудрый спокойный взгляд — всё это лицо выражало благочестие и уверенность, которые никак не соотносились с реальным положением дел. Ондрид, как и почти все, знал: этот человек, бывший профессор военного училища, пришёл к власти, возглавив путём интриг одну из группировок подпольщиков, а затем, возглавив очередные городские недовольства, обещал людям свободную и сытую жизнь. А когда, наконец, сумел свергнуть старого правителя, то под предлогом защиты людей от недобитков режима создал систему таких лагерей и специальных судов. Мало кто сомневался, что сейчас этот человек, получивший своё место интригами, насилием и игрой с народным гневом, больше всего боялся стать жертвой этих вещей.

Спустя тридцать секунд прозвенел колокольчик, и процессия вошла внутрь. Вошедших встретили красная обивка на стенах и тяжёлый дубовый стол, полный бумаг, за которым сидел капитан Крум, человек, которого боялись все — от последних нищих до богатейших купцов. Один из высших офицеров тайной службы, соратник Отца Нации со времён подпольных кружков, он был судьёй для обвинённых в предательстве государства и начальником этого лагеря смерти. Он поднял на прибывших взгляд своего единственного голубого глаза: "Доброе утро, господин Фальктум", — сказал он с вежливой улыбкой.

Арестант не ответил и молча сел за стол, тупо уставившись на офицера напротив.

— Ну что же, господин Фальктум, участвовали ли вы в подпольных собраниях контрреволюционеров?

— Участвовал... — ответил Ондрид без какой-либо эмоции. Ему уже не было дела до того, что ни на одном собрании он не был; просто хотелось побыстрее покончить с этим.

Крум почувствовал растущие чувство растущего разочарования, но виду не подал. Бывали в этой комнате убеждённые роялисты, мечтающие о мести, демократы, не смирившиися с концом республики и считающие себя переданными революционеры, но большинство смирялись со своей участью до допроса. Такие пленники были наименее интересны капитану – с ними не получалось играть, ломая волю долгими пытками и хитростью добывая свидетельства.

— И, осмелюсь предположить, вы подвергали сомнению программу нашего лидера?

— Подвергал.

Пару минут назад капитан ожидал затяжного, увлекательного допроса, или, по крайней мере, жертвы, напуганной до полусмерти. А этот, сломленный и утративший волю человек, совершенно не удовлетворял его охотничьего азарта. Крум разочарованно покачал головой и подписал пару бумаг, приговорив Ондриида к казни через сожжение – прямо этим утром. В лагере он вряд ли станет интересной жертвой, так пусть хоть сгорит ярко, с криками.

— Увидите его. Пусть посидит, пока костры подготовят, – махнул Крум солдатам.

Ондрида взяли под руки, подняли и вытолкали за дверь. Повели к лестнице, вывели наружу и направили к небольшому бетонному зданию. Внутри оказалась узкая лестница, ведущая вниз, а по ту сторону – карцер. В темной, холодной и сырой камере он пролежал безвольным телом еще три часа, не двигаясь и не осмысляя своего положения, пока не пришел другой офицер и не забрал его обратно. На туманной улице уже забрезжил рассвет, но костры горели ярко. В это утро уже сожгли восемь человек, и капитан Крум готовился испепелить последних на сегодня.

Идя к месту своей смерти, Ондрид огляделся. В отделении мелькали чуть сутулые фигуры пленников этого места. Рядом стояли редкие солдаты охраны – вечные обитатели этой земли, своего рода демоны. Над всем этим возвышалась деревянная трибуна, на которой стоял капитан Крум. Высокий, широкоплечий, с аристократичными чертами лица и в идеально выглаженной, начищенной форме, он подобно монарху осматривал свои владения. За его спиной, на круглом столе, был установлен гипсовый бюст Вождя, который сейчас казался божественным покровителем всего этого царства смерти. Этот бог, несомненно, еще не раз сменит облик, но от этого лагеря он вряд ли откажется. Так же, как не откажется от новых исполнительных чиновников и капитанов, влюбленных во власть над жизнью и смертью.

Ондрид, ощутив всю свою ничтожность перед лицом этой титанической силы, вжал голову в плечи и медленно двинулся вперед.

Его привязали к кресту, затем убрали лестницу, по которой он взобрался. Священник, прочитав молитву за упокой души грешного преступника, удалился. Следом подложили дрова, обильно полили спиртом и подожгли.

Но Ондрид не слушал. И не смотрел ни под ноги, ни на своих палачей. Когда его привязывали, в голове вновь зародился робкий, но настойчивый вопрос: "Почему я, разумный человек, не совершивший ничего дурного, должен гореть ни за что, ни про что? Разве это не абсурд?"

В этот раз, в отличие от всех предыдущих сомнений, Ондрид не ответил себе "не знаю". Он сказал: "Не должен".

Произнеся это, он странно улыбнулся, словно постиг нечто, ускользавшее от него прежде.

Дрова под крестом уже пылали, и горячий воздух обжигал кожу рук и лица. Но Ондрид не чувствовал боли. Его разум был занят лишь навязчивым повторением: "Нет, не должен. И никто не должен. И никто не имеет права так поступать с людьми".

Пламя разгоралось, касаясь ног мужчины, оставляя черные следы на зеленой пижаме, превращая в пепел волоски на трескающейся коже. Но боли почти не было – сознание мгновенно ее заглушило. Перед его глазами больше не было палачей. Вместо них – принц, волшебница и благородный разбойник, герои правильного мира, которые учили его жить так, как поступили бы они в своих историях.

И тогда Ондрид, впервые за долгие годы, почувствовал готовность последовать их примеру. Ведь если эти прекрасные люди рядом, значит, их победа над злом в их мире была реальна. А значит, все эти люди, собравшиеся вокруг костра, – лишь временная, хоть и чудовищная несправедливость, которая будет повержена силой добра. Иначе быть не может. За спиной света, жизни, справедливости, красоты и любви всегда стоит Высший Порядок, заложенный самим Создателем.

Ондрид почувствовал в своем теле небывалый прилив сил. Собрав их, он шагнул вперед.

В этом мире дух еще мог быть равен по силе материи. И в тот момент, представив себя свободным, он одним легким движением рук порвал путы. Затем, выставив ногу, он разом перенес себя через пламя.

Капитан на секунду удивленно приподнял бровь. Чиновник в очках, наблюдавший за казнью, отступил на шаг. Большинство солдат застыли на месте. Крум опомнился первым, приказав открыть огонь и выстрелив в беглеца из собственного револьвера. Но было слишком поздно – Ондрид уже преодолел три десятка метров.

Не разбирая дороги, Ондрид беспрерывно шел вперед, к рассветному горизонту. Ведомый чувством свободы и превосходства над оставшимися внизу злодеями, он преодолевал все большее расстояние. Через мгновения лагерь остался позади.

Впервые за долгие годы Ондрид почувствовал, что готов следовать их словам. Рядом с этими светлыми героями он осознал: их победа над злом в их мире была реальна. А значит, все собравшиеся у костра – лишь временная, хоть и чудовищная несправедливость, обреченная на поражение. Ведь за светом, жизнью, правдой, красотой и любовью всегда стоит Высший Порядок, заложенный самим Создателем.

Небывалый прилив сил охватил Ондрида. Собрав их, он шагнул вперед.

В этом мире дух мог быть равен материи. Представив себя свободным, он легким движением рук порвал путы. Затем, выставив ногу, он одним рывком перенесся через пламя.

Капитан удивленно приподнял бровь. Чиновник в очках отступил. Большинство солдат застыли. Крум опомнился первым, приказав открыть огонь и выстрелив сам. Но было поздно – Ондрид уже преодолел десятки метров.

Не разбирая дороги, Ондрид стремился к рассветному горизонту. Чувство свободы и превосходства над оставшимися внизу злодеями гнало его вперед. Лагерь остался позади.

За ним остались леса, столица и даже холодные пустоши. Ондрид покинул свой мир, устремившись в соседние земли, столь же охваченные войнами и диктатурой. Но и этого ему казалось мало. Пройдя четвертую землю, он оказался в пустом пространстве хаоса, где лишь редкие камни блуждали в пустоте.

Наконец, Ондрид увидел предел – темный барьер, перед которым завис астероид с крошечным домиком.

Встав на камень, Ондрид наконец выдохнул спокойно. Он понял, что был в шаге от смерти, спасенный лишь чудом, в котором, несомненно, был промысел Всесоздателя. Не в силах охватить умом всё, только что произошедшее, он без сил осел на землю.

Переведя дух, он посмотрел вверх. Перед ним простиралась искривляющаяся стена тьмы, за которой виднелись неясные силуэты. Сказки путешественников не врали – это был легендарный Редут Бытия.

Красота этого места помогла Ондриду прийти в себя, а осознание исключительности последних событий вызвало улыбку. Однако сухость в горле, жгучая боль от ожогов и неприятное трение изношенной пижамы напоминали о реальности. Чтобы хоть как-то облегчить свое состояние, он решил осмотреть астероид. Взору предстали крошечные грядки капусты и картофеля, а у стены дома – прислоненные грабли и лопата. Внутри дома обнаружилась лишь одна пыльная комната: стул и стол под окном, кровать, сундук и шкаф.

В шкафу нашлись льняная рубашка и холщовые штаны, заменившие старую одежду. Затем Ондрид обратил внимание на сундук, где его ждали куда более интересные находки. Внутри лежало небольшое копье из странного, будто бы обтянутого кожей дерева, и изящный скипетр из бирюзового стекла. Под ними обнаружился конверт из блестящего, серебристо-черного металла. Первым делом Ондрид открыл именно его.

Внутри оказалась тонкая пластинка того же материала, на которой каллиграфическим почерком были выгравированы слова: "Здравствуй, пришедший. Если твой путь привел тебя сюда, значит, жить как прежде ты уже не можешь, и видеть прежний мир вокруг себя – тоже. Ты устал от бесконечных страданий и желаешь покончить с ними, привести мир к истинной форме. Дабы приблизить этот момент, тебе дарована великая сила – используй ее мудро, делись ею с подобными тебе, борись и не сдавайся. За тобой наблюдают, и на тебя надеются. Жди, и еще услышишь нас".

Прочитав послание, Ондрид задержал дыхание от удивления, голова у него слегка закружилась, и он опустился на стул. В голове тут же возник вопрос: кто мог отправить это сообщение? Самым невероятным, но при этом правдоподобным ответом был создатель. Эта мысль посеяла страх, но одновременно дала и чувство исключительности. Именно оно придало сил изучить прилагающиеся дары.

Потянувшись сначала к копью, Ондрид ощутил его неожиданно большой вес и странное чувство, будто что-то распирает древко изнутри. Оружие ненадолго задержалось в руках, а затем было возвращено на место – оправившийся от шока человек не был готов пользоваться столь необычным предметом. Следующим стал жезл. Холодный, он отдавал приятным покалыванием в пальцах. Вскоре после того, как предмет оказался в руке, он засветился неярким, голубовато-зеленым светом. Пытаясь понять, как работает эта вещь, Ондрид, поежившись, направил его на огонь. Тот тут же вспыхнул ярче, излучая больше тепла. Он еще не знал всей силы жезла, но кожей чувствовал, что она в разы превосходит увиденное. Хотелось использовать его, хотя и было пока страшно экспериментировать.

В комнате стало чуть светлее, и под столом обнаружился клочок бумаги, ранее незамеченный. Он привлек внимание Ондрида, и он поднял его с пола.

Там оказалось послание, написанное крупным, неровным почерком:

Кто бы ты ни был — привет тебе. Ничего не бойся, ничему не удивляйся — это своего рода вербовочный пункт для таких, как мы — изгнанников из привычного порядка вещей. От предыдущего я знаю, что Они приходят на третьи сутки, так что располагайся — дом в твоём распоряжении. Отдохни, поешь, выспись. Разговор тебе предстоит серьезный, соглашаться или нет — дело твое. Я сказал «нет», хотя мне сулили золотые горы. Вопрос убеждений, знаешь ли. Записку эту хочешь сожги, хочешь оставь, главное — не показывай никому, особенно будущим сподвижникам, если согласишься. Пожалей своих людей: принудительная корректировка — вещь довольно неприятная. Что еще сказать? Если все же надумаешь, поменьше полагайся на Их дары, побольше думай собственной головой. Все, я пошел. Удачи.

Прочитав, мужчина задумался. Слова на бумаге посеяли сомнения, а вместе с ними вернулось привычное чувство – скучной обыденности, бессмысленности и бессилия. То самое, от которого он только что избавился и к которому возвращаться не хотел. Поэтому все вопросы он отложил до третьих суток. Интуиция подсказывала: тогда он скажет "да".

Оставив записку, Ондрид, с жезлом в руке, вышел из дома и огляделся. Он не знал, кто указал ему путь, кто придет и кто оставил записку. Но был уверен: это знаки свыше. И он готов принять это призвание.