Как мы угнали троллейбус

Глава 1

Лето 1992 года в Киеве было похоже на старый анекдот, который рассказывают вполголоса на кухне: смешно, грустно и непонятно, кто виноват, а главное — нет ни конца, ни начала, одна середина, густо замешанная на абсурде. Воздух пах бензином, жареными семечками, которыми торговали бабки на каждом углу, и всеобщей безнадёжностью, которая, впрочем, не была унылой: она была деловой. Город, который ещё вчера был столицей союзной республики, сегодня выглядел как большая деревня с золотыми куполами, пытающаяся вспомнить, кем она была при князе Владимире, почему у неё вдруг появились собственные границы и куда подевались все заводы, которые ещё позавчера дымили на весь Союз. По Крещатику, некогда парадному проспекту, теперь бродили растерянные иностранцы с фотоаппаратами, похожие на орнитологов, которые внезапно обнаружили новый вид птиц, но не знают, как его классифицировать. Торговцы с рук предлагали всё: от советских орденов до американских джинсов, которые, впрочем, были китайскими, а китайские, в свою очередь, оказывались рязанскими. Было время великих возможностей и великого бардака, когда любой мог стать кем угодно, но почему-то все становились никем.

Мы — трое друзей, одноклассников и безработных специалистов широкого профиля — сидели на парапете Владимирской горки и смотрели на город сверху, как на пациента в реанимации, которому забыли поставить диагноз, потому что все врачи уехали торговать на рынок. В карманах у нас лежали дипломы, купленные в переходе на Крещатике у хмурого человека с чемоданом. Экскурсовод-международник, владеющий китайским языком, которого он, правда, знал в объёме трёх иероглифов — «чай», «рис» и «деньги». Переводчик с греческого, который мог отличить альфу от омеги, но не более. И косметолог-эстетист с хирургическим уклоном, чей опыт ограничивался одной кошкой, которую он неудачно постриг в детстве. Мы были универсальны, как швейцарский нож, но абсолютно бесполезны, как тот же нож в руках человека, которому нужно открыть консервную банку, а самой банки то и нет. Работы не было. Вообще. Даже шаурма из краденой курятины, которую продавали в ларьке возле Бессарабки, казалась перспективой, достойной отдельного бизнес-плана. Мы пили дешёвое пиво «Жигулёвское», которое пахло не хмелем, а ностальгией и перебирали варианты: пойти в челноки, как все нормальные люди, или остаться честными неудачниками, что было почётнее, но менее прибыльно. И тут Гришка, бывший водитель троллейбуса, хитро улыбнулся и прищурился. Он прищурился так, как прищуриваются люди, которым пришла в голову идея, достойная отдельной главы в уголовном кодексе, но при этом не лишённая предпринимательской жилки.

— Юрик и Ленка, — сказал Григорий, сделав внушительный глоток пива. — На Демеевке, за старым гаражом, стоят три троллейбуса технической службы. Полгода стоят. Колёса спущены, стёкла целы, моторы, говорят, ещё дышат. Ключей нет, но я кое-что знаю про эти машины. Я на них, в свое время, технарей для ремонта троллейбусов подвозил.

Мы насторожились. Ленка, которая была девушкой практичной и скептической, отложила бутерброд с ливерной колбасой, которая была больше бумажной обёрткой, чем мясом.

— Эти техслужбовские троллейбусы, — продолжал Гришка, понизив голос до конспиративного шёпота, — по заводской инструкции, которую никто не читал, могут проехать пару сотен метров на аккумуляторах. Чисто, чтобы между троллейбусными линиями двигаться. Но если знать, куда там под панелью нажать, где замкнуть контакты и какую кнопку зажать зубами… Гришка сделал паузу, достойную самого Остапа Бендера, когда тот объявлял о конце света в Васюках. Пауза была наполнена смыслом, пивом и запахом возможного приключения.

— Угоним, — выдохнул Гришаня. — Перекрасим в жёлтый цвет, как такси в Нью-Йорке. Ленка будет водить экскурсии на английском: она же иняз честно закончила. Туристов сейчас тьма! Свои - голодные, но еще по-советски любопытные и интуристы с долларами, зашитыми в поясах. А мы назовёмся «Киевский Курсор. Экскурсионный ретро-тур». Мечта, а не бизнес!

План был настолько идиотским, что казался гениальным. Как и всё, что рождается в головах безработных и отчаявшихся людей, этот план имел главную привлекательную черту: план не требовал начального капитала, а требовал только наглости, которой у нас было с избытком.

НОЧНОЙ РЕЙС В НИКУДА

Угонять троллейбус технической службы оказалось проще, чем украсть арбуз на Лукьяновском рынке, где за каждым фруктом следили три бабки с авоськами. Сторож троллейбусного парка Семёныч, добрейшей души человек, мирно спал в своей будке, прикрывшись газетой «Вечерний Киев», которая вышла ещё в апреле. Собака по кличке Бобик, которая была так же стара и бесполезна, как наш диплом о высшем образовании, тоже спала, положив голову на пустую миску. А забор вокруг депо был дырявый, как бюджет молодой независимой страны и мы пролезли через одну из дыр, даже не испачкавшись.

В парке мы подошли к троллейбусу, который стоял в самом дальнем углу, как белый слон, никому не нужный и всеми забытый. Гришка с профессиональным видом откинул панель под рулём, щёлкнул тумблер, замкнул контакты двумя проволочками, которые нашёл в кармане, — и древний ЗИУ-682, громадина семидесятых годов, жалобно пискнул, как старый холодильник «Днепр», который вдруг вспомнил, что он ещё живой, и с первой попытки ожил. Двигатель урчал, как сытый кот, и мы почувствовали себя богами.

— Ну что, товарищи предприниматели, — сказал Гришка, усаживаясь за руль и поправляя кепку. —Сейчас подзарядим батарем и держитесь за поручни. Мы с вами совершим первый в истории независимой Украины рейс на троллейбусе без проводов. Нам надо только выехать из парка, а там – провода.

Занавес, оркестр, аплодисменты.

— А если он заглохнет не дотянув до проводов? — спросила Ленка, которая всегда задавала правильные вопросы, лишённые романтики.

— Тогда мы будем первыми, кто толкает троллейбус по Патону, — философски ответил Гришка. — Зато войдём в историю. Фотографы, газеты, телевидение. Бесплатная реклама.

И мы выкатились в ночной Киев, тарахтя и сияя счастьем. Троллейбус был похож на беглого мамонта, который сбежал из музея и теперь ищет себе стадо. Он грохотал на каждой кочке, скрипел всеми своими шарнирами и периодически издавал звуки, похожие на кашель курильщика, но это нас только вдохновляло. Мы петляли по пустынным ночным улицам, где горели редкие фонари, и чувствовали себя героями приключенческого фильма, в котором бюджет был рассчитан на один троллейбус и три пары нервов. Спрятали мы наш троллейбус в ангаре на Лукьяновке — бывшем хранилище мороженого, где всё ещё пахло ванилью и сливками, что придавало нашей афере сладковатый привкус.

ПРЕВРАЩЕНИЕ МАМОНТА В БУДУАР НА КОЛЁСАХ

А потом работа закипела, как чайник на советской плите: долго, шумно и с риском взрыва. Мы, собрав все свои сбережения, которые умещались в один носок, содрали с троллейбуса рекламу «Жигулёвского» с помятой девой, покрасили троллейбус импортной эмалью «Банановый бриз», которую нам всучил на рынке подозрительный человек с бородкой. Цвет был такой яркий, что на него больно было смотреть даже в пасмурную погоду. Добылив аэропорту Жуляны мягкие кресла из списанного Ту-134. Кресла были потертыми и пахли авиационным керосином и чужими жизнями. Повесили бархатные шторы, купленные у старушки на Подоле и даже люстру: хрустальную, трёхъярусную, с подвесками, которые мелодично звенели при каждой кочке. Троллейбус стал похож на ресторан «Прага», который вдруг решил отправиться в турне по окраинам.

Ленка, которая была у нас главной по дизайну, развесила по бортам таблички с надписями «Киевский Курсор» и «Экскурсии с душой», а внутри прикрепила старые чёрно-белые фотографии Киева из журналов, которые никто не покупал. Теперь наш транспорт выглядел как передвижной музей, библиотека, бордель и цирк одновременно. Мы сами себе удивлялись и гордились до головокружения.

Первые туристы — немцы, которые приехали в Киев искать свои корни и дешёвый шнапс, — были поражены. Один из них, толстый мужчина в клетчатом пиджаке, сказал «Das ist gut», и мы поняли: дело пошло. А немцы садились в наш троллейбус, цокали языками, рассматривали люстру, трогали бархатные шторы и фотографировали всё подряд, включая нас.

Ленка, надев шляпку с вуалью, которую она нашла у бабушки в сундуке, вещала на ломаном английском:

— Справа — памятник Богдану Хмельницкому. Его конь показывает копытом на Москву, но это исторически не совсем точно. На самом деле, конь просто чешет правое копыто, потому что в те времена не было антиблошиных ошейников.

Немцы смеялись, записывали, хлопали в ладоши, фотографировали коня и платили долларами, которые пахли так же сладко, как те самые семечки на рынке. Мы считали выручку в водительской кабине и тихо радовались, как мыши, которые нашли сыр, но боятся, что он вдруг окажется мышеловкой.

БЕСПРОВОДНОЕ ЧУДО №1, ИЛИ КАК МЫ УДИВЛЯЛИ ИНОСТРАНЦЕВ

Техническая служба троллейбусного парка, оказывается, не зря ела свой хлеб. Тот самый троллейбус действительно мог ехать без проводов, но всего метров двести. Ну, от силы триста, если ветер попутный и водитель не курит. Гришка знал это и пользовался возможностью, как фокусник пользуется левым карманом, в котором лежит голубь.

Мы подъезжали к Андреевскому спуску — месту, где каждый камень дышит историей, а каждая кочка — туризмом. Там мы останавливались, Гришка с важным видом отсоединял штанги от проводов, и штанги с лёгким звоном отскакивали, как подрезанные струны арфы. А мы включали аккумуляторы и троллейбус, издавая загадочное гудение, бесшумно и плавно полз вверх, словно призрак старого Киева, поднимающийся по склону. Туристы визжали от восторга, как дети в цирке, когда слон танцует вальс. Одна дама из Дюссельдорфа даже упала в обморок от переизбытка эмоций, и мы её приводили в чувство советской валерьяновой настойкой. Дама пришла в себя быстро, а, вот, коты со всего Андреевского спуска и даже с Подола, еще долго преследовали наш троллейбус.

— Беспроводная технология! — говорил я с умным видом, поправляя очки, которых у меня никогда не было. — Запатентовано нашим главным инженером в секретной лаборатории. Идея принадлежит еще князю Владимиру, а он, как известно, был прогрессивным человеком и любил вводить на Руси всяческие новинки. Дальше шел рассказ о крещении Руси.

Мы верили в свою легенду, как в священное писание, и сами начинали верить, что наш троллейбус — это чудо инженерной мысли. На самом деле это было чудо отчаяния и подручных материалов, но в 1992 году чудес требовалось много, и мы их производили.

ГОЛОСЕЕВО, ПЛЯЖ, КОТОРЫЙ НЕ СУЩЕСТВУЕТ, И ПРОЧИЕ ЧУДЕСА СТОЛИЦЫ

Мы возили туристов даже по Голосеевскому парку, где дороги были такие, что даже танк бы задумался и попросился обратно в музей. Однажды, объезжая очередную яму, которая была глубже, чем экономические реформы, мы застряли между двух вековых дубов. Бампер с противным хрустом отвалился, и мы примотали его обычным скотчем, который всегда был при нас, потому что он лечил всё: от дырок в карманах до разбитых сердец.

— Историческая вмятина! — объявила Ленка следующей группе туристов с непроницаемым лицом. — След от таранного удара запорожского казака. Очень редкий экземпляр. Фотографировать разрешается только со вспышкой.

Туристы аплодировали, делали селфи со скотчем, и мы поехали дальше, гордые своей находчивостью.

На Русановской набережной, где вода была мутной, но тёплой, как чай в поезде, итальянцы сначала испугались, потому что из воды торчали какие-то палки и бутылки. Но Ленка вышла вперёд, простёрла руки и сказала на своём английском, щедро приправленном одесским говором:

— Это место силы! Священное озеро, где сами потомственные казаки проводят ритуал очищения духа и тела. Прыгать нужно обязательно с головой, чтобы дух понял, что у вас серьёзные намерения.

Итальянцы, народ эмоциональный и впечатлительный, нырнули один за другим, как пингвины с айсберга. Один из них, самый шустрый, вынырнул с бутылкой «Жигулёвского», которая украшала дно уже лет десять, и, потрясая ею, как древним артефактом, объявил, что нашёл настоящую амфору времён Киевской Руси. Мы не стали его разубеждать, мы даже скрутили этикетку и отдали ему на память. Итальянец заплатил нам долларами и в два раза больше обычного тарифа.

В Киевском зоопарке, который в 1992 году был тих, пуст и слегка постапокалиптичен, как город Припять, но без радиации и с сохранившимися вольерами, мы решили устроить сюрприз. Но сюрприз подготовила нам сама жизнь. Подойдя к клетке гориллы, мы увидели… студента-негра из Политеха, намазанного чем-то коричневым, густо и старательно. Он сидел в углу, изображая грусть и депрессию: типичную эмоцию гориллы в условиях неволи и экономического кризиса.

— Ребята, спасите! — прошептал он, когда мы подошли поближе. — Я Айк, учусь на инженера-электрика. Меня наняли на три дня изображать гориллу обед в день, потому что настоящая горилла уехала в Германию год назад. Теперь меня не выпускают и директор говорит, что у нас контракт до конца сезона.

Французы, которые были с нами в тот день, снимали Айка, как редкий вид приматов, который интеллигентно чесал затылок и читал газету «Правда» за 1987 год. И мы, как люди порядочные, но с коммерческой жилкой, выкупили Айка за пять долларов и бутылку коньяка «Украинский», который больше напоминал растворитель. Айк оказался золотым человеком. Через два дня, вдохновлённый свободой и коньяком, он собрал нам из подручных деталей конденсаторный блок, который позволял нашему троллейбусу ехать без проводов целых два километра, почти до самой Дарницы. Троллейбус технической службы стал троллейбусом научной фантастики, а Айк — нашим главным инженером и звездой программы. Слух о «троллейбусе с живой гориллой-инженером», который говорит на трёх языках и чинит всё, кроме своего прошлого, разошёлся по всему Киеву быстрее, чем слух о бесплатной водке.

ФИНАЛ СНЕЖНОЙ САГИ, ИЛИ КАК МЫ ТОЛКАЛИ МЕЧТУ

Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается, особенно, если оно было в 1992 году. Наша эпопея завершилась зимой, которая пришла внезапно, как депутат на заседание: рано, снежно и без предупреждения. Снег был пушистый, белый и абсолютно смертельный для нашего техслужбовского монстра. Мы застряли в Голосеевском парке в сугробе, который был выше нашей люстры. Туристы,опять немца, которых мы везли на «зимнюю сказку», толкали троллейбус плечами, как когда-то их деды толкали немецкие танки под Сталинградом. Айк, наряженный в паклю и изображавший Деда Мороза для антуража, бегал вокруг с отвёрткой и выкрикивал технические проклятия. Конкуренты на старом «Икарусе», которые давно хотели нас утопить, тоже застряли в соседнем сугробе и, увидев Айка в пакле, решили, что это призрак советского прошлого, и ретировались с позором, даже не попытавшись нас обогнать.

Аккумуляторы окончательно сели, штанги обледенели так, что их нельзя было отсоединить даже ломом. Мотор захрипел и замолк навсегда, как старый поэт.

— Всё, ребята, — сказал Гришка, вытирая пот со лба. — Отбой. Конец программы. Спектакль окончен.

Мы сидели в заснеженном троллейбусе, пили последний коньяк, который мы прятали «на случай апокалипсиса», и смотрели, как метель заносит наши следы. Ленка тихо плакала, потому что ей было жалко штор. Айк молча пересчитывал доллары, которые мы заработали за лето. Гришка курил и смотрел вдаль, как моряк, который потерял свой корабль.

ПОСЛЕСЛОВИЕ, КОТОРОЕ МЕНЬШЕ, ЧЕМ САМА ИСТОРИЯ

А в троллейбусе мы сняли люстру, которая стала символом нашей авантюры и пытались продали люстру и сиденья на запчасти какому-то предпринимателю, который хотел открыть кафе в старом автобусе. Айк уехал в Германию, где его ждали работа и светлое будущее, и мы надеемся, что он нашёл там настоящих горилл, а не только себя. Гришка решил таксюрить и купил «Жигули» пятой модели, которые были старше нас и скрипели так же, как наш троллейбус. Ленка устроилась в салон красоты, где делала маникюр и рассказывала клиенткам истории о своих приключениях, которые те принимали за пьяные фантазии. А я стал продавать книги на книжном рынке, потому что книги, в отличие от троллейбусов, не нужно угонять: они сами лежат на прилавках и ждут, когда их прочитают.

Через месяц мы снова встретились у того самого ангара на Лукьяновке. Сторож Семёныч, который всё это время мирно спал, вышел к нам с кружкой чая и сказал, прищурившись:

— То ви його в зоопарк возили? Кажуть, там горила з дипломом бігала. Молодці, хлопці… Хоч щось у цьому житті зробили, а не просто сиділи на парапеті.

Мы сидели на лавочке, пили чай с коньяком, который раздобыл Гришка, и смотрели на заснеженный Киев. Город был тем же, но казался други: более уютным, более родным, более нашим. Мы молчали, потому что говорить было не о чем. Всё уже было сказано, пережито, прокопчено на солнце и замело снегом.

— Весной откроем «Троллейбус-тур-2»? — спросил я, разбивая тишину.

— Не, — ответил мне Гришка, затягиваясь и выпуская кольцо в морозный воздух. — Давай лучше трамвай угонять. Его хоть из снега выкопать можно, и рельсы зимой видно. Трамвай — это серьёзно. Это тебе не троллейбус с люстрой.

И мы рассмеялись. Смех был горьким и сладким одновременно, как тот самый коньяк, который мы пили. Мы пошли в темноту, оставив нашего жёлтого монстра, наш троллейбус, который когда-то был технической службой, а стал символом нашей молодости, глупости и веры в то, что мир принадлежит нам, даже если он состоит из одних сугробов и разбитых надежд.

А троллейбус стоял в ангаре и ждал лета девяносто третьего, которое уже никогда не будет таким безумным, как это. Потому что безумство, как и счастье, не повторяется. Оно приходит один раз, и если ты его не упустил, то оно будет с тобой навсегда, даже когда от него остаются только воспоминания, запах ванили из бывшего хранилища мороженого и лёгкий звон хрустальной люстры, которую мы так и не продали. Она висела теперь в коридоре Гришкиной квартиры и каждый раз, когда мы проходили мимо, она напоминала нам о том, что мы были не просто безработными специалистами, а великими авантюристами, которые на один сезон сделали Киев столицей абсурда и счастья.

А древний Киев, как старый актёр, переживший не одну революцию, смотрел на нас с Владимирской горки и, кажется, улыбался. Потому что в 1992 году даже город понимал, что главное, это не заработать миллион, а запомнить, как пахнет лето, когда ты угоняешь троллейбус и веришь, что жизнь только начинается. И она действительно начиналась: снова, каждый день, как новый анекдот, который ещё не рассказали, но уже хочется услышать.