Как мальчик не стал гроссмейстером

Глава первая. Слезы

Малыш капризничал: кричал, надрываясь, диким криком и швырял в разные стороны погремушки. Из глаз его лились рекой слезы и стекали по щекам и подбородку. Иногда ребенок умолкал – мама облегченно вздыхала, но – увы! – умолкал он, чтобы набрать воздуху и разразиться плачем с пущей силою.

– Ну, что тебе надо?! – всплескивала женщина руками, не зная уже, как утихомирить сына, и поневоле раздражаясь. Но он, шести месяцев отроду, ответить на этот вопрос не мог. Даже если бы умел говорить, вряд ли бы точно сказал. Просто у него было плохое настроение, а мир казался пустым и нелепым. Или еще что…

Вконец измотавшись с мальчиком, мать в изнеможении опустилась на кровать и погрузилась в странное полубодрствование-полусон – она слышала, как ребенок плачет, но ей мнилось, что это снится. Она закрыла глаза и заснула по-настоящему.

В соседней комнате тоже было двое, и тоже были они родитель с чадом, точнее – отец (муж сомкнувшей вежды женщины) и сын (старший брат рыдающего малыша). Они играли в шахматы; доска стояла между ними на журнальном столике, сами они уютно расселись в креслах.

Сказать, что игра их полностью захватила, нельзя: каждый поочередно, пока партнер делал ход, пялился в экран телевизора: показывали кино про наших и немцев. Двигали фигурки шахматисты торопливо, не задумываясь. Говоря по правде, они не имели привычки задумываться: сын из-за малого возраста – шел ему седьмой год, а отец из свойств характера: его не раз обвиняли в пренебрежительном отношении к жизни и всем ее проявлениям: семье, игре и прочему.

Поэтому партии отличались мимолетностью. Отец играл гораздо сильнее сына и с превеликой легкостью побеждал его. Но в каждой третьей партии он ради интереса старательно поддавался: подставлял свои фигуры, не брал чужие, не ставил сразу мат – и выигрывал не столь просто, а преодолевая определенные трудности, самим и созданные. О препятствиях же, чинимых сыном, и упоминать нечего – их не существовало: сынок знал только, как фигуры ходят, о более же глубоких познаниях и слышать не хотел: древняя игра его не увлекала, как ни желал отец обратного.

Азарта, жажды победить у мальчугана тоже не было: получая мат уже в дебюте, с вырубленным на корню войском, большей частью не успевшим двинуться с места, он нисколько не огорчался, а начинал снова расставлять фигуры, приготовляя их к очередному поражению.

К тому же он находил своим проигрышам веское оправдание. Якобы он не может сосредоточиться из-за шума, производимого младшим братом. Маленький шахматист всячески демонстрировал – отцу и всей окружающей действительности, – насколько неприятен и болезнен для него доносящийся из другой комнаты плач: морщился, вздрагивал, вздыхал, закатывая глаза к потолку. Наконец спросил раздраженно (сделав при этом очередной глупый ход):

– Да что он там разревелся?!

Отец молча пожал плечами; игра продолжилась. По телевизору меж тем продолжался фильм, в мире продолжалась обычная жизнь. Если бы вот только ребенок еще не плакал…

Но вот его мать вернулась из легкого небытия, открыла глаза. Ну, сейчас она точно успокоит сынишку!

Нет, как бы не так: он все рыдал, несмотря на все ее увещевания.

А за дверью началась новая партия. Ее порядковый номер был кратен трем, а следовательно отец, по им же установленной традиции, поддавался. То ли он делал это особенно успешно и изощренно, то ли его юный противник играл на сей раз не так слабо, но ситуация на доске, впервые за всю историю, складывалась в пользу сына. Он выиграл ферзя, ладью, еще чего-то по мелочи и приступил к финальному штурму. Его сердце радостно пело, ему вторило сердце отца, гордое за родную кровиночку.

Тут, распахнув двери, к игрокам вошла мать. Даже не просто вошла – ворвалась, утомленная и донельзя раздосадованная тем, что ей так и не удалось умиротворить ребенка.

– Играете, значит? – спросила она, и этот вопрос не сулил хорошего. – Играете?! Я здесь, как белка в колесе, кручусь целыми днями, верчусь, готовлю, пеленки стираю, с малышом вожусь, а вы играете! Бирюльки свои передвигаете, бездельники! – С каждым словом она горячилась все сильнее. – Думаете, я не хочу, как вы, присесть, отдохнуть?

– Но, мама, ты же не играешь в шахматы… – попытался возразить старший сын.

Лучше бы он этого не произносил: его фраза окончательно вывела женщину из себя. В гневном порыве она сделала два быстрых шага к журнальному столику и одним движением смахнула все фигуры с доски.

Это был пик, после которого неизбежен спад. Уже спокойнее она обратилась к мужу:

– Неужели нельзя мне помочь?

Он развел руками:

– А что я должен делать?

– Ну, хотя бы иди успокой его! – она кивнула в ту сторону, где все так же лил слезы их младшенький.

Повинуясь, мужчина поднялся. Жена его немедля опустилась в покинутое им удобное кресло и опять закрыла глаза.

Через минуту она с удивлением поняла, что слышит плач не только из соседней комнаты, где отец вышагивал с малышом на руках, уже почти притихшим, – нет, всхлипы производил еще кто-то, совсем поблизости. Мать повернулась и обнаружила, что плачет ее старшенький. Он силился подавить в себе слезы, пока их не заметили, давился ими, глотал, а уже вылившиеся из глаз размазывал по щекам.

– Господи! - воскликнула мать. – Ну ты-то чего ревешь?

Он не смог ответить сразу – для этого ему надо было перевести дух, – но переведя, проговорил сквозь рыдания:

– Я… Я первый раз в жизни мог выиграть, а… а ты…

Мать бросила взгляд на пол – на раскиданные ею фигуры. Да, она, мягко говоря, расстроила мальчика своей импульсивной выходкой. Но признать свою неправоту отказалась:

– Ну, и что ты нюни распустил? Ты же уже большой! – сказала она, трепля его по плечу.

Он отстранился.

К утешениям присоединился отец (на руках у него ребенка уже не было, он уложил его в кроватку, и тот заснул):

– Что ты убиваешься? В другой раз выиграешь обязательно…

Сын, через слезную пелену, посмотрел на него и, не промолвив ни слова, убежал прочь из комнаты. Как обычно бывало в случаях несправедливой, как он думал, обиды, он заперся на крючок в туалете. Сел на унитаз и продолжил горько плакать. Отец дернул дверь.

– Открой!

Ни слова, ни движения в ответ.

– Открой, я в туалет хочу! – схитрил отец. Сына эта уловка не впечатлила, он знал, что папа врет. – Ну и сиди тогда тут! До скончания времен хоть просиди! А мы спать ложимся! Слышишь?..

Мальчик не отвечал. Мужчина махнул рукой. Подойдя к жене, на корточках собиравшей с пола шахматы, он произнес:

– Зря ты так…

Она взглянула на него снизу вверх (а ему показалось, что сверху вниз) и сказала:

– Ничего, наплачется – выйдет. Ни разу еще не было, чтоб не вышел.

– Выйти-то, конечно, выйдет, но…

– Что но?

– Но не кажется ли тебе, что ты была чересчур резка?

Подняв последнюю фигуру (черную ладью), она встала с корточек и парировала, едва сдерживаясь, чтобы опять не перейти на повышенные тона:

– Резка?! Да я как ломовая лошадь! Пеленки эти, каши, обеды, ужины. Целые сутки я должна рук не покладать. Присесть некогда! А ты пришел с работы и сразу к шахматам, к телевизору, к газете, к чему угодно! И еще смеешь меня в чем-то обвинять!

Это была вечная тема, ежевечерняя. Муж ушел от разговора – отправился покурить на балкон.

Воздух на улице был почти морозный и свежий. Дышалось легко. «Хороший в этом году ноябрь, – подумал он, – ни ветра, ни дождей»

– Дверь закрой: холоду напустил! – послышался голос жены. Он плотнее прикрыл выход на балкон.

Выкурив сигарету, вернулся в квартиру. Постель была уже расстелена, и жена лежала под одеялом. Вместо яркого света с потолка горел теперь уютный своей тусклостью ночник у изголовья. В своей кроватке мирно посапывал младший сын.

Для старшего постель в другой комнате тоже была готова, но сам он в ней отсутствовал. «Все еще сидит, что ли?» – с неудовольствием подумал отец.

Он снова дернул за ручку дверь туалета.

– Сынуля! Открывай! Мы спать ложимся!

– Уйди; я тогда выйду! – ответил сын.

– Хорошо, я ухожу спать, можешь выходить спокойно.

– А не придешь больше?

– Не приду, обещаю.

Отец проследовал в спальню, тихонько, чтобы не разбудить супругу, лег, хотел было к ней прижаться, но передумал и отвернулся – и быстро уснул.

Через некоторое время его дрему прервали о чем-то шептавшиеся голоса. Он прислушался.

– Ну что ты, сынок… зачем плакал? – говорила мать; она сидела в другой комнате на кровати со старшим сыном.

– Как ты не поймешь… Я же мог выиграть, а ты… – отвечал тот.

– Ну и что, выиграешь еще, и не раз.

– Нет, не выиграю: я больше никогда не буду играть.

– Вот глупенький…

– Никогда…

Отец закрыл глаза и вновь окунулся в сон.

Глава вторая. Климовы

Все персонажи, задействованные в первой главе, принадлежали, как нетрудно догадаться, к одному семейству и носили одну фамилию. А именно были они – Климовы. Представлять их начнем не с дамы, как того, кажется, требует этикет, а с другой карты – с короля, или с мужа: глава семьи все-таки.

Звали его Сергей, отчество – Иванович. Росту он был среднего, полноты – тоже. Правда, начинал у него вырисовываться небольшой молодой животик, из-за чего он слегка переживал, но успешно себя успокаивал, стоя в профиль перед зеркалом и втягивая брюхо в себя: не беда, мол, все равно я привлекателен. Нос Сергей имел орлиный, слегка крючковатый; глаза серые, узко посаженные; губы в меру тонкие, в меру толстые; лоб чересчур широкий, о таких говорят: хорошо на них орехи бить; цвет волос был близок к черному. Бороды и усов он не носил, а каждое утро гладко бился.

Родился Сергей в год смерти Сталина в одной из центральных областей европейской части России. Тихая русская природа повлияла на его характер – мягкий и спокойный, а время научило сдерживать чувства и скрывать мысли. В этом он поднаторел изрядно, так что даже жена не догадывалась, о чем он думает. А думал он чаще всего – о женщинах: имел склонность к любовным утехам вне супружеского ложа. Еще один недостаток Сергея, относящийся к числу семи смертных, – леность: большую часть времени он проводил развалясь в кресле, перед телевизором. Что до чужих постелей, то в них он бывал не так часто, как ему хотелось, опасаясь, что любимая жена узнает.

Работал Сергей в средней руки учреждении бухгалтером. Зарплату домой приносил почти всю, за исключением того, что тратил, как говорил, сам, на пиво, а по сути – на угощения и подарки подругам.

Супруга Елена о тайной жизни его до поры до времени не подозревала и была счастлива в своем неведении. Внешность она имела вполне привлекательную: стройная фигурка, симпатичное личико, пышные волосы… Цвет кожи был ровный, нежный, чему только способствовала размеренность быта.

На свет Елена Петровна появилась в один год с мужем, но совсем в другой местности – на степном юге России, в семье колхозников Былинкиных, трудолюбивых и никогда не живших впроголодь, но и до пухлых щек и жировых складок не заедавшихся. Выросла она в женщину нрава взрывного, легко воспламеняющегося, но к злопамятству не тяготеющего. Работать Елена не работала – находилась в декретном отпуске, однако же, как справедливо сама заметила, крутилась как белка в колесе, только и успевая поворачиваться в вихре нескончаемых забот и дел хранительницы семейного очага и матери двоих сыновей.

Старшего нарекли гордым именем Василий, от коего он испытывал неудобства и даже страдал: ровесники дразнили его котом Васькой и доводили тем самым до слез. А впрочем, он и напоминал некоторыми чертами кота – был увалень, любил, как и отец его, полениться, едва не мурлыча при этом от удовольствия, а когда улыбался, его мордочка всерьез походила на довольную кошачью.

Как и всякому ребенку, Васе в этом мире все было в новинку. На все он кидался, во всем хотел дойти до самой сути, но – ни до чего не доходил: заложенная в генах тяга к безделью всегда останавливала на полпути. Ну вот, имелся, к примеру, у него детский конструктор (мама подарила) и чего он только ни хотел из него построить, каких только шедевров архитектуры! Грандиозные планы сменялись один другим, Вася даже начинал воплощать их в жизнь, глаза горели, а душа требовала деятельности… Но проходило немного времени, он остывал и отбрасывал недоделанные конструкции в сторону, мать их потом складывала в ящик с игрушками. А так Вася рос неглупым мальчиком.

Его младший брат – Александр. Сашуля, Сашенька, Шура, Саша – его по-разному, но неизменно ласковым голосом называли не чаявшие в нем сердца родители! Хотя было ему совершенно все равно – он только ел, спал, а еще, лежа на спине, глядел в потолок и болтал ногами, иногда – сидел и брал в рот погремушку. В этом и заключалась пока вся его младая жизнь.

Для того чтобы дети эти явились в мир, судьба свела их родителей. Чем она тут руководствовалась, бог ведает: Елена и Сергей были абсолютно разные молодые люди, жили за тысячу километров друг от друга и совсем могли не встретиться. А вот встретились! Сергея призвали в армию и отправили проходить службу в воинскую часть близ городишка, куда Елена с мамой и братом (отец к той поре умер) недавно переехала. В увольнение Сергей пошел на танцы, ему там приглянулась премиленькая девушка, представившаяся Леной, он пригласил ее на медленный танец, тот оказался с продолжением. Сергей Лену, как это принято говорить, совратил, она, как это принято говорить, понесла. Будучи честным парнем, он на ней женился, благо что два года службы как раз подходили к концу, так что Василий родился в законном браке. Сергей остался вместе с Еленой в городке, устроился на работу. Молодая семья поначалу обреталась в общежитии, затем получила квартиру. В ней и начал свое бытие (за исключением роддома, естественно) Александр. В ней и происходило все.

Глава третья. Приобретения и потери

Время прошло, и ноябрьский вечер с рассыпанными шахматами забылся. Вася о своем зароке не брать в руки фигур, конечно же, запамятовал, и после недельного перерыва их с отцом вновь можно было увидеть за доской. Расстановка сил осталась прежней: две партии Сергей неизменно выигрывал, третью всячески пытался проиграть. Бесполезно: несмотря на все ухищрения, сын так и не побеждал, в упор не замечая простых выигрывающих ходов. Это ввергало Сергея в пучину уныния.

Дело было в том, что он лелеял романтическую мечту воспитать из Василия выдающуюся личность. И неважно, в какой бы области она выдавалась – в музыке, спорте либо там живописи. Но вторым Моцартом или Пикассо сын явно не был, более того, все вышеперечисленное его никоим образом не привлекало. Сергей досадовал: он так надеялся быть отцом гения!

Когда же в шесть лет Вася проявил маломальский интерес к шахматной игре, уснувшие в Сергее чаяния разгорелись с новой силой: «Ну, хоть великим гроссмейстером он будет!» Он начал с мальчиком заниматься, и его совсем не смущало, что в шахматах он сам ничего не понимал. «Пойдет! – думал Сергей. – До десяти лет его как-нибудь доведу, а там отвезу его в большой город к большому тренеру и большому будущему».

Хотя Сергей и являлся человеком не практического склада и не целеустремленным, он твердо решил всего себя положить на воплощение своей мысли. И, к его чести, сделал для этого первые шаги. Для начала, чтобы как следует увлечь Васю, он купил замечательный набор шахмат. Это были красивые вырезанные из дерева фигуры в виде человечков и животных: пешки выступали в роли солдатиков с маленькими копьюшками наперевес; слоны выглядели как живые, с миниатюрными паланкинами на спинах; на лихих вздыбившихся конях гарцевали бравые наездники – очевидно, гусары; ладей затейливый мастер сделал в виде дозорных башенок; ферзи являли собой жеманных королев в лаковых платьях до пят; короли – длиннобородых монархов в роскошных мантиях.

Сувенирный набор сей стоил довольно дорого, и Елена устроила целую бурю по поводу такой бездарной траты денег, тем более что подобное расходование средств свидетельствовало для нее и о бездарно проживаемой жизни. Однако Сергею не привыкать было к Елениным штормам, вдобавок он полагал, что дело его правое, ведь речь шла, ни больше ни меньше, «о будущем старшего сына, а ты, солнышко, стирай пока пеленки младшенькому!»

Так или иначе, а новые шахматы все же сослужили неплохую службу: глаза Васины, на них глядючи, загорелись, он стал приставать к отцу сыграть партию-другую, чего при старых, пластмассовых и на картонной доске, и в помине не случалось: тогда Васю приходилось уговаривать.

Сергей торжествовал. «Через внешнее великолепие – вперед к постижению внутренней сути игры! – ликовал он. – Так язычники приходили к православию!»

Мало того, Сергей записался в городскую библиотеку и проштудировал все имевшиеся в ней шахматные учебники для начинающих: это оказалось несложно, ибо было их всего три. Теперь он мог разобраться, чем отличаются изолированные пешки от связанных, а защиту Нимцовича с дебютом четырех коней не спутал бы даже во сне. Теперь бы объяснить узнанное из книг Васе! Но вот это не получалось, хоть ты тресни.

– Для чего в дебюте нужно фигурами захватывать центральные поля? – спрашивал Сергей у сына в третий или четвертый раз. Сын молчал, и приходилось отвечать самому себе: – Поля в центре в начале игры нужно захватывать для того, чтобы, – и отец со вздохом зачитывал наизусть фразу из краткого курса шахмат: – чтобы контролировать важнейшие артерии доски и вследствие того мешать сопернику развиваться. Понял?

Вася кивал, но ничего не понимал: книжные слова оставались для него абракадаброй. Впрочем, и переведи их на доступный шестилетнему человеку язык, вряд ли бы он их уразумел. Да он и не стремился к тому, ему казалось глупым самое главное – зачем вообще фигурам ходить по каким-то клеточкам, причем по строгим правилам? Ведь вне пределов доски можно в такие интересные игры играть! Пешки могут быть, например, разведчиками, прятаться в шкафах и складках одеяла, короли могут биться один на один на кухонном столе, а кони и слоны – скакать наперегонки по всей квартире. А тут – правила, позиции еще какие-то! К чему эти ограничения, придуманные взрослым миром?

Поиграть по-своему Васе долго не удавалось: всех этих красавцев королей, королев, пехотинцев отец держал в коробке и не позволял даже трогать без его присмотра – так он косвенно потакал Елене, все еще злившейся за дорогую покупку. Но однажды, это было где-то в середине декабря, Вася, чуть не со слезами, вымолил у Сергея позволение брать шахматы самому, пока тот на работе. Простодушный отец поддался на сыновние уговоры, наивно думая, что Вася, проникнувшись наконец духом древней игры, хочет заниматься ею самостоятельно: вера в детей слепит родительские глаза и сердца, как прочитал позднее Сергей в городской газете в рубрике «Советы психолога».

Само собой, Вася его надежды обманул. Когда папа уходил на работу, он вовсе не расставлял фигуры на доске, он играл ими по всей квартире в войну – разыгрывал, представляя себя полководцем, целые баталии. И был счастлив. По возвращении домой отец спрашивал: «Чем сегодня занимался?» Вася отвечал: «Играл в шахматы», – и пребывал в уверенности, что не врет. Слыша это, отец тоже был счастлив. Как и мама, которой старший сын, увлеченный играми, не мешал заниматься младшим. Был ли счастлив младший, сам он сказать не мог – не разговаривал еще. Но наверно, все же был.

Всеобщее счастье продлилось чуть больше недели. Потом, как и полагается, произошла трагедия. А именно: в горячечном пылу атак и рукопашных, рисуемых детской фантазией, Вася потерял белого короля. Просто потерял! Пропажу заметил, когда собирал в коробку своих воинов, уставших после кровопролитных боев. В ужасе перерыл всю комнату, но тщетно: король не находился. Ничего не оставалось, как ждать вечера и отца.

Вася лег на кровать, уткнулся лицом в подушку и, время от времени смачивая ее слезами, с трепетом дожидался судного часа. Сергей никогда его не наказывал, даже ругал крайне редко, но, в своей мнительности, сын чувствовал себя обреченным едва ли не на самые жестокие физические и моральные пытки, какие за всю историю придумало хитроумное человечество. Так Вася объяснял себе, почему плачет, на деле же причина была в раскаянии и скорби по утрате видного участника его игр. А может, и в осознанном несовершенстве вселенной, где, оказывается, все может теряться и не находиться. А может, и в чем другом? Некогда рассуждать: вот и Сергей пришел, на входной двери щелкнул замок; Вася весь съежился и притворился спящим.

Отец переоделся в домашнее; Елена принялась накрывать на стол; Саша на этот раз был молодцом, не капризничал. Сергей понянчил его, поагукал, потом взялся за спортивную газету. Не успел в нее нырнуть, как жена позвала его и Васю ужинать. Он отложил «Советский спорт».

– Пойдем, сынок!

Вася молча поплелся за ним. Семья, исключая, разумеется, Сашу, убаюканного отцом, расселась за столом и принялась за картофельное пюре. Сергей поглощал его с большим аппетитом – восполнял калории, затраченные на встречу с любовницей; Елена тоже ела с удовольствием, проголодавшись за день в домашней суете; а вот Вася ковырялся в тарелке без малейшего интереса к пище. Мать заметила это безобразие и нахмурила брови:

– Ты почему не ешь?

– Ем, – буркнул Вася.

– Ты не ешь, я же вижу.

Вася промолчал, все так же ковыряясь в картофельном месиве. Елена театрально всплеснула руками.

– Ну вот! Я стараюсь, кручусь, верчусь, готовлю… И вот благодарность!

Вася вздохнул с досадой и вилку ко рту стал подносить несколько чаще.

Первым с ужином справился Сергей: он вымакал дочиста тарелку кусочком хлеба, отправил его в рот, выхлебал чай, сказал спасибо и ушел в свое кресло – к своей газете. Доела и Елена. Начала мыть посуду. Только у Васи пюре не кончалось – так он рассчитывал оттянуть тот момент, когда отец, сворачивая «Спорт», скажет: «Сыграем в шахматы, сынок!» Елена не вытерпела, прикрикнула на сына:

– Быстрее ешь: тарелку заберу!

Делать нечего. Вася еще раз вздохнул, быстренько все съел, выпил простынувший уже чай и, понурив голову, поплелся в зал, к отцу. Как на эшафот, не меньше. На эшафоте он включил телевизор, умоляя при этом силы небесные, чтобы по нему шел хоккей: тогда папа забудет о шахматах и час раскрытия страшной тайны чудесным образом будет перенесен на следующий вечер. А там – ну чего ни случится за сутки! Пожар! Землетрясение! Вася заболеет! Папа под машину попадет! «Лишь бы хоккей, лишь бы не сегодня, ну, пожалуйста!2 – обращался он к кому-то неведомому. Но увы, по телевидению передавали концерт классической музыки. Заслышав мерзкое пиликание скрипок, Сергей поморщился и скомкал газету. Вася вжал голову в плечи. Тревожные предчувствия его не обманули: отец произнес:

– Сынок, давай в шахматишки сыграем!

Вася обреченно положил перед ним на журнальный столик коробку с фигурами: на, мол, судья мой и палач мой, любуйся на мое преступление и карай за него как хочешь. Сел напротив. Сергей выставил из коробки фигуры, в блестящей лакированной поверхности стола они отражались, как в зеркале; Вася засмотрелся и на миг забыл о грядущей расплате. Однако она была уже на пороге: отец уже расставлял на доске шахматы. Сначала свои, черные, потом, видя, что Вася мешкает с белыми, расставил и их. Тут-то и обнаружил, что король белый пропал.

– Где же он? – Сергей заглянул под столик.

– Я… потерял, – пролепетал Вася непослушными губами.

– Как это потерял? Что же ты делал? – помрачнел отец.

– Играл… в солдатиков.

– В каких еще солдатиков? – подскочил Сергей.

– В обычных… в наших и немцев…

Сергей опустился назад в кресло. Он безмолвствовал. Он понял, что сын его дурил, пускал пыль в глаза, притворяясь увлеченным шахматной игрой, а на самом-то деле фигуры Васе нужны были лишь в качестве солдатиков. А он-то, он-то! Растрогался, поверил: великий шахматист растет! Какие глупые мечты! Грустно улыбаясь, Сергей посмотрел на Васю: тот сидел, вжимаясь в спинку кресла, ему было стыдно и страшно. По-хорошему, он заслужил подзатыльник. «Ну да ладно уж! – подумал Сергей. – Я тоже заслуживаю трепки – за напрасные надежды…»

Вместо утерянного короля был поставлен другой, из старых пластмассовых шахмат, и ежедневные партии продолжались как прежде. Вот только скорее по инерции: и Васе было неинтересно, и Сергей, обманувшийся в мечтах, утратил былую охоту. А потом еще и черная пешка куда-то задевалась при Васиной игре в войну и была заменена на резервиста, и белый конь канул в лету. Недовольная таким развитием событий, Елена отняла у мужчин шахматы новые и заставила играть старыми – они почему-то за все время своего существования не терялись ни единой фигурой. Это и стало последним актом в шахматных вечерах у Климовых: проще говоря, они прекратились. У Сергея появилось больше свободного времени, и он завел новый любовный роман на стороне. Что до романа с мечтой о Васином гроссмейстерстве, то он был благополучно забыт.

Глава четвертая. День рождения

Сашенька всех этих африканских шахматных страстей с высоты своего младенческого возраста разглядеть не мог. Подобно всякому грудному ребенку, он считал суетой все мирское, кроме собственной персоны и связанных с нею кормления, маминых ласк и ярких погремушек. Так и дорос, вполне себе благостно, до своего двухлетия. По этому случаю Климовы устроили торжество. Дело происходило в начале мая 1983-го года, меж двумя государственными праздниками.

С самого утра мать возилась на кухне, приготовляя всяческие яства; были тут задействованы и отец с Василием: первый чистил картошку, второй очищал от скорлупы вареные яйца. Только Сашу, из-за коего и был весь сыр-бор, не привлекали, по малолетству, к предпраздничным заботам – он забавлялся здесь же, на кухне, игрой в машинки и путался под ногами. Вася взирал на него с завистью и унынием.

Когда все блюда сделались готовы, Елена приступила к сервировке стола, заблаговременно выставленного Сергеем на середину зала: накрыла лучшей своей скатертью, приберегаемой для особых событий; высчитав количество ожидаемых гостей, расставила приборы, шевеля при этом губами и стараясь не сбиться со счету; наконец, выставила по всему периметру стола блюда и бутылки с напитками – прохладительными и горячительными. Закончив, отступила на несколько шагов и с гордостью окинула взглядом свое творение, точно художник картину после заключительного мазка.

– Руками ничего не трогаем, ждем гостей! – велела она домашним.

Гости не заставили себя долго ждать: начало праздника несуеверные Климовы назначили ровно на тринадцать часов, приглашенные стали стекаться к месту пиршества заранее. Первой где-то в полдень пришкандыбала вся высохшая и выцветшая старушка – бабушка Саши и Васи, Еленина мать. Поздоровавшись со всеми, слюнявым ртом чмокнула Сашеньку в щечку (тот сразу вытерся ладошкой), вручила ему подарок и скороговоркой произнесла небольшой, заранее выученный спич:

– С днем рождения, внучек! Желаю тебе счастья, здоровья, всего хорошего, чтобы тебя любили, чтоб мама о тебе заботилась, чтоб папа о тебе не забывал, чтоб братик, – в этот момент она шутя погрозила Васе сухим тонким пальчиком, – тебя не обижал. А ты чтоб рос большой и сильный!

Но Саша и вполуха не слушал всех этих пожеланий. Он был занят – рассматривал бабушкин подарок. Это была игрушечная пожарная машина, красная и блестящая, – предел мальчишеских мечтаний. Чуть изучив новую вещь, он принялся ее обкатывать, производя при этом звуки, долженствующие изображать настоящую машину, мчащуюся по дороге.

Вася, глядя на счастливого брата, припомнил, что на его, Васин, день рождения бабушка подарила никакую не машину, а книжку. Всего лишь книжку! От такой вопиющей несправедливости к горлу подступил комок; чтоб не разреветься на людях, Вася выбежал из зала. Заперся в туалете, в этом своем слезном пристанище.

После бабушки пришли Огородины, соседи по лестничной клетке: муж Владимир Иванович, любящий выпить крупный мужчина, говоривший гулко, как в бочку, с женой Оксаной Игоревной, тоже довольно-таки дородной, и дочкой Инной, восьми лет от роду, с веснушками во все лицо. Они принесли Саше в подарок большой разноцветный резиновый мяч.

Почти следом за Огородиными явились Коваленко – молодые бездетные супруги: Петр, балагур и весельчак, и Нина, словно по контрасту с ним вечно печальная, будто знающая о времени и пространстве что-то такое, что не позволяло хотя бы улыбнуться. Притащили с собой яркий надувной матрац. С приходом Петра тотчас воцарилась веселая атмосфера: он шутил, Владимир Иванович густо хохотал, бабушка скрипуче смеялась.

Потом вприпрыжку приковылял бодренький старичок-холостячок Семен Андреевич Зайцев, коллега Сергея, молодящийся, постоянно вспоминающий о своей давнишней – и как многие думали: невзаправдашней – службе в артиллерии. Он вручил имениннику коробку деревянных кубиков, сказал: «На, строй, архитектором будешь», – и кашлянул в кулак.

Но вот и назначенный час настал. Решили еще немножко подождать опаздывающих и уж тогда садиться за стол. Подъехала чета Синицыных, оба толстые, с чадом – пятнадцатилетним балбесом, который на праздниках пил лимонад, а только отвернутся – что покрепче. Подарили серого цвета костюмчик с нелепыми золотыми пуговицами.

От прибывших вслед за ними Сергеевых Саша получил юлу и, не поняв, как той пользоваться, великодушно отдал ее, ненужную, Васе, к тому времени, естественно, уже покинувшему туалет. Сами Сергеевы, и муж, и жена, были худенькие и маленькие, друг друга обожали, про них говорили, что они живут в гармонии, так как никто не видел ни разу, чтобы они ссорились. Вместе с собой они привели племянника – упитанного карапуза чуть постарше Сашеньки, с умилявшими всех ямочками на щеках, – карапуз знал про обаяние своих щек и все время улыбался, чтоб ямочки проступали отчетливее.

Последними заявились Черновы – пожилой холеный мужчина в дорогом пиджаке и немолодая женщина, страстно желавшая выглядеть юно и полагавшая, что для этого больше всего подходит толстый слой косметики на лице и длинное черное платье, сшитое по заказу в ателье «Радуга». Их подарком был огромный плюшевый медведь с белоснежной шерсткой и добрыми перламутровыми глазами, купленный не где-нибудь, а в областном центре, в двух сотнях километров от города. Чернов был каким-то начальником и часто туда мотался по делам чиновничьим. Саша обнял красавца-медведя и не расставался с ним целый день почти ни на минуту.

Время, отведенное для припозднившихся, меж тем истекло, о чем громогласно объявил Петр. Сергей Климов предложил рассаживаться, и это было встречено с бурной радостью:

– Да, давайте!

– Пора, брат, пора!

– Садимся! – послышались со всех сторон оживленные голоса.

– Тем более что все уже здесь! - добавил еще кто-то.

– Не все! – воскликнула вдруг бабушка.

– А кто еще запаздывает, Надежда Парамоновна? – спросили ее.

– Как же! Костя еще не пришел. Сынок мой, – ответила та.

– Ну, – сказал Сергей, – не будем больше ждать. Приступим!

Все расположились за длинным столом, и началось пиршество. Гости ели, пили, шутили, произносили тосты в честь маленького виновника торжества и его родителей.

Детям накрыли отдельно, в другой комнате; наспех поев, они приступили к играм (исключая, конечно, балбеса Синицына, сидевшего вместе со взрослыми и быстренько успевшего захмелеть тайком от папы с мамой). Саша прижимал к себе нового плюшевого мишку, благодушно позволяя остальным брать любые другие игрушки. Даже подаренную бабушкой «пожарку», коей, к величайшему Васиному гневу, завладел карапуз с ямочками.

В два пятнадцать в квартиру позвонили.

– Наверно, Костя, – предположила Елена, вставая открыть дверь.

На пороге действительно стоял он – Константин Петрович Былинкин, ее брат, Надежды Парамоновны же сын.

– Привет, – сказал он с неуверенной и робкой улыбкой – по этой улыбке было понятно, что он уже выпивши, об этом же говорил и соответствующий запах, которым от него разило за версту.

– Привет. Проходи, – пропустила его сестра.

– Я не очень опоздал?

Елена тактично промолчала, зато нетактично спросила:

– Где уже набрался?

– Да так, – улыбнулся Костя. – Я немножко.

– Немно-ожко! – передразнила Елена. - Знаем мы твои немножко! Смотри: допьешься… – вздохнула она.

– Не переживай за меня, сестричка, – по-прежнему улыбаясь, отвечал брат, прислонясь плечом к стене и будто намереваясь простоять здесь очень долго, наподобие мифического атланта.

Елена этому сбыться не дала – она легонько подтолкнула его:

– Пойдем к гостям.

Когда Костя вступил из полумрака прихожей в залитый солнцем зал и увидел перед собой кучу жующего и галдящего народа, то смутился, невольно отступил назад, но взял себя в руки и, стараясь казаться развязным, приветственно помахал рукой:

– Здравствуйте, граждане!

Почтенная публика приняла его появление с понятным воодушевлением: разговоры за столом к тому времени стали вялотекущими, а новый человек мог подбросить дров в топку общения. Сперва Косте налили штрафную – большой бокал водки, который он с невозмутимым видом осушил несколькими глотками. Затем он с аппетитом и, к общему тайному неудовольствию, абсолютно молча налег на еду. Сидевшая рядом Надежда Парамоновна только успевала подкладывать ему в тарелку разных вкусностей. И даже когда Костя набил утробу, не знавшую со вчерашнего обеда пищи, а только алкоголь, он не порадовал собравшихся интересной или хотя бы какой-нибудь беседой – так что ему обрадовались совершенно зря. Но как бы назло ему, застольные разговоры все же неожиданно оживились: мол, нам и без тебя нескучно! Петя рассказал пару бородатых анекдотов, которым все смеялись, словно свежим. Только Надежда Парамоновна не смеялась, а с грустной любовью смотрела на сына.

Это был ее младший ребенок, родила она его через два года после Елены. Было ему сейчас двадцать шесть лет, однако меньше тридцати на вид ему никто не давал. В город Костя вернулся около трех месяцев назад, до этого то ли скитался, то ли работал где-то на севере. Словно оправдывая свою фамилию, фигуру имел тонкую; был высок, но сутулился; лицо было длинным, худым, особенно на нем выделялся нос, занимавший едва не половину всей физиономии; под носом росли реденькие усы, под губами – еще менее густая бородка. Глаза были невыразительные, к тому же постоянно подернутые водочной пеленой: Костей владела неизбывная страсть к выпивке. Из вышеизложенного можно ясно заключить, что женщины его не любили. Мужчины тоже его недолюбливали – из-за характера его мышления: он обо всех судил с издевкой и свысока, во всем искал сторону комическую и неприглядную, часто рассуждал об отсутствии смысла бытия и о недальновидности сознания человеческого.

Минут через пятнадцать после Костиного прихода поднялся со своим тостом Петр, всегда веселый, а тогда, разгоряченный хмелем и раскрасневшийся от обилия еды, веселый особенно. Постучав по рюмке вилкой, дабы привлечь к себе внимание, провозгласил:

– Товарищи! – Этого ему показалось мало, и он добавил: – Дамы и господа! Леди и джентльмены! Судари и сударыни! – Помолчав, вспомнил еще одно обращение: – Мадам и мсье!..

Кто-то засмеялся, кто-то зароптал:

– Ближе к делу!

– Граждане! – продолжал Петр. – Милостивые государи… – Тут он на несколько секунд умолк, с трудом собираясь с мыслями: алкоголь, проникший в кровь, подбирался к мозгу. Наконец вымолвил: – Вот ответьте, пожалуйста: что общего у всех нас с вами? Вот, к примеру… – он огляделся… – что общего у… скажем, у Владимира Иваныча, – кивком головы он указал на Огородина, – и у Вячеслава Вячеславовича, – указал на Синицына.

Гости устремили взоры на вышеназванных, но никаких общих черт у дюжего Огородина и малахольного Синицына не находили: чего уж тут общего? Но Чернов заметил:

– Усы. – И все тотчас, будто впервые, обнаружили, что и в самом деле, над верхней губой у обоих есть растительность: у Огородина – густые черные усищи, у Синицына – рыжая щеточка усиков.

Петя засмеялся:

– Нет, не это, не только это. А скажите, что общего у Нины, – он улыбнулся своей жене, – и… – он еще раз окинул взглядом сидящих за столом… – и у Сергея?

Здесь все смутились, спрятали глаза. Причина была проста: Петр невзначай угадал, соединив имена жены своей и друга своего – у них был роман. Об этом знала в городе каждая собака, кроме неразумных младенцев и, конечно, обманываемых супругов – Петра и Елены соответственно.

Всеобщего замешательства рогоносец за своими ветвистыми рогами не разглядел. Спросил:

– Ну, так как, товарищи? Что же, в конце концов, нас всех объединяет?

– Партия! – глухо бухнул Огородин и тем самым разрядил обстановку. Все весело и с благодарностью рассмеялись, стали поддакивать.

Хохотнул и Петр:

– Это уж конечно! Народ и партия едины! Но я сейчас не об этом. Однако хватит загадок, скажу: всех нас, таких разных взрослых дядек и теток объединяет один маленький мальчик, а точнее – любовь к нему. Сейчас у этого мальчика праздник: ему исполняется два года. Вдумайтесь в эту цифру: целых два! Это уже серьезно. И за это надо выпить. За Сашу!

Радостно зазвенели рюмки, гости поднесли их ко ртам. Костя поднес свою к своему, но чья-то рука остановила его, ухватив за локоть мягко и в то же время твердо. Он в недоумении повернул голову: это Надежда Парамоновна удерживала его; она пыталась заглянуть ему в глаза и говорила:

– Костя, ты бы не пил больше, а? Не пил бы, сынок, а? Не пил бы, а?

Его лицо приняло хмурое выражение; не послушав мать, он выпил водки и не закусил. А потом погрузился в какое-то лишенное всяких мыслей раздумье. До него долетали только короткие обрывки фраз, произносимых гостями, и ускользали, не в силах зацепиться за ум. Значит, нечем зацепиться этой трескучей болтовне, нет в ней ничего. Да и что может быть в байках Семена Андреевича о стародавних временах его артиллерийской службы, анекдотах Петиных, болельщицких спорах Чернова и Сергея, пересказывании Синицыной бабьих сплетен?

Костя молча наливался водкой и желчью, затем, переполненный и тем, и другим, взорвался. Неожиданно для всех он резко вскочил со стула и нервно произнес:

– Знаете вы что?

Все благодушно повернулись к нему, рассчитывая услышать тост. Но вместо того он сказал:

– Меня от вас тошнит!

Не желая дальше развивать свою мысль, Костя вышел прочь из комнаты. «Я поступаю, как Чацкий, – думал он при этом. – Но я не благородный безумец; просто я очень пьян».

В отличие от вспомнившегося Чацкого, он направился не к выходу (там не было никакой кареты), а в другую комнату, туда, где играли дети. Сергей выбежал за ним, опасаясь, не начнет ли тот буянить, но увидев, что Костя спокойно уселся на кровати, с чистой душой вернулся в зал.

Костя же наблюдал за возней детворы. Девочка Огородина «лечила» плюшевого одноухого зайца (второе ухо было когда-то зверски откушено Васей, пробовавшим себя в роли волка), «лечила», перебинтовывая ему лапку какой-то ленточкой; Саша водил за собой по полу нового медведя и восторженно безмолвствовал; карапуз все так же не выпускал из рук пожарную машину; Вася довольствовался тем, что запускал юлу.

Вдруг Косте пришло в голову, что раз он в гостях, то молчать не вежливо. Не зная, как еще завести беседу, он спросил у Саши (словно забыл, по какому поводу был приглашен):

– Сашенька, сколько тебе годиков?

Саша показал два пальца.

Костя поинтересовался у Васи:

– А он разговаривает?

– Разговаривает, – недобро ответил Вася.

– А почему молчит?

– Хочет, значит, так.

– Представляешь, Василий, а про подарок ему я и позабыл, – повинился Костя. – Стыдно…

– Ты и на мой день рожденья ничего не подарил, – напомнил Вася

– Да, – пристыженно втянул голову в плечи Костя. – Согласен: я плохой дядя. Я вообще, наверно, плохой человек.

Вася не стал этого отрицать, а Костя опять задумался о неправильно проживаемой жизни своей, – это было его любимое занятие.

Из соседней комнаты донесся взрыв веселого смеха: Петя рассказал анекдот из серии «возвращается муж из командировки».

Костя лег с ногами на кровать и уставился в потолок

– Голова раскалывается, – пожаловался он; дети на его слова не обратили никакого внимания. Он повернулся на бок, обвел глазами комнату: разбросанные игрушки, размалеванные цветными карандашами обои, ребячий (вероятно, Васин) рисунок, прикрепленный к стене кнопками и изображавший, тоже вероятно, танковое сражение, хотя утверждать это с полной уверенностью было трудно. Обыкновенная, словом, детская. На журнальном столике, на время торжества вынесенном сюда из зала, лежали картонная шахматная доска и прозрачный пакет с фигурами. Костя оживился, как ребенок:

– О! Шахматы! Кто у вас тут играет?

– Ну я, – нехотя отозвался Вася.

– И я немножко играю. Я кандидат в мастера спорта по шахматам, знаешь?

– Знаю, – ответил Вася: отец ему все уши прожужжал про кандидатское Костино звание, когда пытался завлечь его на шахматную тропу. Ставил в пример: «Вот твой дядя – и тот кандидатом смог стать, а ты – без честолюбия, ничего не хочешь!» Этим Сергей не многого добился, разве что развил в старшем сыне неподотчетную неприязнь к дяде.

– А хочешь, я тебя учить буду? – предложил Костя.

У Васи в тот момент было неважное настроение из-за пожарной машины и общей несправедливости жизни, поэтому он возразил крайне резко и правдиво:

– Нет! Не хочу! Я эти ваши шахматы терпеть не могу! Ненавижу! – Потом добавил: – И оставь меня в покое! – Так говорила мама папе во время случавшихся ссор, в самые горячие и яростные их секунды.

Костя обиженно ухмыльнулся:

– Понятно. – И чтобы сгладить возникшую неловкость, полюбопытствовал: – А ты в школу ходишь?

– Хожу.

– А в какой класс?

– В первый; ты что, забыл?

– Да нет, почему, – сказал Костя. – Это я так, к слову.

Вася промолчал. Костя зевнул, попросил:

– Василий, я вздремну; разбуди меня, когда торт будут резать. Твоя мама вкусные торты печет.

– Ладно, разбужу, – пробурчал племянник, в очередной раз разгоняя волчок.

– Не забудь, – прошептал дядя, отворачиваясь к стене.

– Не забуду, – сказал Вася, хотя точно знал, что будить не станет.

…Проснулся Костя часов в девять вечера, когда и торт давно был съеден, и гости разошлись. Рядом с ним лежал тепленький комочек, приятно грея бок. Это был Сашенька, намаявшийся за суматошный день и оттого заснувший рано и не привередничая, что придется лежать около этого дяди со странным, непривычным запахом (один раз папа так пах, и мама папу сильно ругала, как понял Саша, именно за то, что он так пах). Волна нежности окатила Костино сердце; с умилением он разглядывал сопящего во сне племянника. Ему сделалось почему-то радостно, весь он наполнился добрым светом.

За окном почти стемнело, очертания предметов в комнате стали размытыми; было тихо, только в зале чуть слышно работал телевизор. Костя понял, что пора – и давно пора – уходить. Осторожно, чтобы не побеспокоить Сашу, встал, на цыпочках вышел в зал. Там Елена мыла полы, Вася и Сергей смотрели фильм. Все они повернулись к Косте, он, в очередной раз за сегодня, почувствовал смущение. Чтобы его скрыть, улыбнулся.

– Неужели проснулся? – с поддевкой спросил Сергей.

– Как видишь, – сказал Костя.

– Саша спит?

– Спит. Как ангелочек.

Повисло молчание. Все в том же смущении Костя дернул себя за бородку. Васе тотчас пришла на память сказка о старике Хоттабыче; жаль, дядина борода желаний не исполняет… да какие там желания! Он даже подарков не дарит. Вася усмехнулся.

Костя мялся в нерешительности. Не хотелось ему покидать кров сестры, где все дышало чистотой и уютом, и возвращаться в неприбранную свою холостяцкую берлогу, насквозь пропитанную запахом вина и табака, но делать было нечего.

– Ну, я пойду, пожалуй! – сказал он. – До свидания. Не надо провожать.

Тлел теплый майский вечер. Оказавшись на воздухе, Костя закурил и пошел домой. «Что меня ждет? Кто меня любит? Чего я жду? Кого я люблю? – думал он по пути. – Но какой же хороший у Лены сынишка… Не тот, что постарше, тот противный, а вот маленький… Завел бы и я ребенка, да куда мне! Я же пьяница, как я его воспитаю?» Костя остановился, подковырнул ногой лежащий на дороге камушек и зашагал быстрее.

Долгий сон и свежее дыхание мая окончательно выветрили дневной хмель, и на душе сразу стало тоскливо, унылые мысли повергали в непонятные и невыносимые бездны. Справиться с этим мог помочь только алкоголь, и Костя поспешил к бабке, торгующей водкой, когда магазины закрыты, а страждущим невтерпеж. Настроение, в предвкушении водки, улучшилось.

Климовы меж тем улеглись все спать, утомленные праздником. Крепче других спал Сашенька, ему снился плюшевый медведь и еще что-то хорошее, неосязаемое.

Так закончился день его двухлетия. Разошедшиеся по домам гости были довольны и тоже видели в своих постелях сладкие сны. Только пятнадцатилетний балбес Синицын большую часть ночи провел в сортире: стоя на коленях и обхватив руками унитаз, он блевал – слишком много выпил для своего юного возраста.

Глава пятая. Что за прелесть эти сказки!

С поры Адама и Евы много накопилось способов деления жизни человеческой на этапы. Вот еще один: в судьбе каждого имеются три неравных периода: до сказок, сами сказки, после сказок. Самый лучший – это второй, конечно: ребенок живет в мире говорящих животных, волшебников, фей, в мире, где у всякой истории счастливый финал и добро побеждает зло. Недолго это длится – пока не поймешь, что все это придумано всего лишь для твоего развлечения. Но ведь длится же!

Саше сказки начали читать, когда ему пошел третий год. Отец увидел и купил в книжном магазине сборник сказок Чуковского. Воодушевленный, принес книгу, яркую и в блестящей обложке, домой, тут же, даже не пообедав, поймал Сашу, усадил его на диван и, открыв на первой попавшейся странице, принялся читать вслух. Попалось про муху-цокотуху. Однако сынуля и слушать не стал – зато смотрел во все глаза. Всю действительность ему заслонила помещенная на той странице цветная иллюстрация, эту самую муху изображавшая: несчастное насекомое страдальчески согнулось под тяжким грузом громадной денежки, которую оно нашло и взвалило себе на хрупкие дамские плечи, укутанные отчего-то пуховой шалью. Саша требовательно и жадно протянул руки к книге, с понятной целью полистать ее и узреть, какие еще в ней спрятаны, как он это называл, картинки.

Он безумно любил рассматривать такие вот картинки, с рисованными животными и людьми. Все Васины книжки он уже переглядел и появлению новой несказанно обрадовался.

– Дай! – сказал он заветное слово. А папа будто и не слышал, продолжал что-то бубнить про какую-то денежку, самовар какой-то, бог его знает, что это такое, и т. д.

– Дай! – еще настойчивее потребовал Сашенька.

– Нет! Давай я тебе почитаю! – возразил отец и опять забубнил: – Муха…

– Дай! – в третий раз произнес мальчик, и личико его расплылось в гримасе недовольства, глазки приготовились испустить два потока слез.

В общем, пришлось Сергею отдать сыну книгу, и судьба мухи осталась на тот раз неузнанной. Но Саше и дела было мало: он с головой погрузился в изучение картинок. Быстро переворачивая редкие страницы, на которых они отсутствовали, подолгу он задерживался на тех, где они имелись. А имелись там крокодил, глотающий (или выплевывающий) ярко-оранжевый светящийся шарик, на поверку оказавшийся солнцем; мохнатые медведи на велосипеде-тандеме; куча длинноухих и длиннозубых зайцев, выглядывающих из окон трамвая (хотя Саша полагал, что это автобус, трамваев в их городке отродясь не бывало); брюки, убегающие от маленького, чем-то черным перепачканного мальчика; жирный слон, похожий на жирную корову без рогов, но с хоботом, разговаривающий по телефону; и многое-многое другое. Смотреть на все это было куда интереснее, чем слушать про это.

Но все рано или поздно приедается. На другой день иллюстрации Саше наскучили; он запомнил порядок их расположения, заучил, что за тараканом всенепременно последует серенький воробей, за желтыми краснолапыми утятами идет, то бишь порхает, разноцветная бабочка; свыкся с пестротой и изобилием домашних и экзотических животных; даже странный умывальник с полотенцами вместо рук и кастрюлей вместо головного убора поднадоел. Так что он милостиво позволил себя уговорить, дабы ему все же почитали. Только не папа, а мама – у нее голос приятнее. И вот декабрьским днем, когда Сергей и Вася ушли, один на работу, другой в школу, а она сама управилась с домашними делами, Елена раскрыла Чуковского. И вот совпадение – все на той же «Мухе-цокотухе». Но теперь Сашу описание нравов насекомых заинтересовало, за что насекомые должны благодарить Елену: не в пример мужу, она читала живо, с интонацией, диалоги рассказывала в лицах и даже жужжала, как муха, – недаром в детстве и юности мечтала стать актрисой. В то же время надо признать, что сам смысл сказки для мальчика остался смутен и неясен, но это его, полного впечатлений, не расстроило ни капли. Он запросил продолжения:

– Еще!

– Еще почитать? – переспросила мама.

Саша кивнул, и она начала следующую сказку, снова о насекомом – «Тараканище». Потом последовали и другие, а Саша все просил еще и еще, пока не утомился и не заснул крепким послеобеденным сном.

С того времени он и стал большим поклонником литературы. Поначалу хотел, чтобы мама ему читала только Чуковского, желательно «Цокотуху», оказавшуюся его первой книжной любовью, затем впустил в свое сердце и других авторов.

Став взрослым, он скажет, что с помощью сказок Чуковского интуитивно проник в тайны и движущие механизмы человеческих чувств. Из «Тараканища», например, вынес, что такое страх – дикий, невыносимый, поражающий всех и вся ужас перед неизвестно чем, именно неизвестно чем. Из «Мойдодыра» понял не только то, что, само собой, надо соблюдать правила гигиены, но и то, что есть стыд – самоуничижительное созерцание себя со стороны неким всевидящим оком вселенской нравственности, иногда спускающейся в наш мир в виде всевозможных чудовищ совести – Мойдодыров, теней отца Гамлета и прочих. «Доктор Айболит» помог осмыслить феномен благородного милосердия, стремления прийти на выручку ближнему и дальнему вопреки воле обстоятельств и природы. А «Крокодил» намекнул Саше, что есть в мире зло, жаждущее напакостить окружающим не ради выгоды, а по свойству своего черного характера и не ведающее иных ценностей. И мальчик возликовал, когда, прислушавшись к себе, осознал, что он не такой.

Глава шестая. Саша растет

Если опять же вспомнить о сказках, то можно сказать, что Саша, словно герой одной из них, рос не по дням, а по часам. Тетя Таня, подруга и коллега (а Елена вышла из декретного отпуска, работала в гороно), так вот, тетя Таня, если не видела Сашу хотя бы неделю, то при встрече с ним изумленно ахала и охала, поднимала его, благо был маленький и легкий, чмокала в щечку и восторженно говорила: «Надо же, как вырос! Как изменился за это время!» Действительно, он менялся, как и все под луной, как и сама луна, наверное, меняется, только ахать-то зачем?

А еще многих интересовало, на кого Саша похож больше – на папу или маму. (Почему-то этот вопрос всех волнует, когда речь о малых детях.) Чаще всего говорили, конечно, что на обоих сразу: «носик и лобик папины, губки и щечки мамины». Некоторые действительно так считали, большинство же, полагая, что ребенок на родителей не похож, предпочитали твердить Климовым противоположное, не желая обидеть. Зато в беседах между собой злые языки тонко, но ясно намекали: частенько, по понятной всем причине, дети удаются в добрых соседей и заезжих молодцов, и Саша, очень даже может быть, одно из таких вот чад. Особые любители (точнее – любительницы) данной версии собирались у Людмилы Данченко – лучшей подруги Елены еще со школьной скамьи и детсадовских стульчиков. В маленькой уютной кухоньке за чашкой ароматного чая очаровательные женщины, в числе прочих многочисленных тем для общения, перебирали имена мужчин, могущих претендовать на статус настоящего Сашенькиного отца. Были рассмотрены следующие кандидатуры: Аркадий Арсеньевич Баранов, нынешний Еленин начальник (не случайно же на работу взял!); Игорь Владимирович Якимович, продавец в мясном отделе гастронома (неспроста она так долго выбирает лучший кусок говядины!); Степан Иванович Борщев, бывший ее одноклассник (первая любовь не ржавеет!); Андрей Андреевич Плевин, сосед Климовых (по-соседски!); и даже почему-то Николай Давыдович Маковеев, старик, давно не выходивший в общество (оттого нигде и не появляется, что стыдно ему!). Впрочем, это все являлось не больше чем сплетнями и домыслами: никто, кроме Сергея, отцом Саши быть не мог. Скоро все это уразумели, и крамольные разговоры прекратились, не причинив никакого вреда – тем более самому Саше.

С младенчества он был в меру упитанным ребенком, с годами становился все изящнее и к четырем стал вполне себе худеньким мальчиком, ничуть от этого не страдая. Елену же с Сергеем это удручало, они пытались раскормить его, как поросенка к празднику (а это в самом деле был бы праздник для их сердец – увидеть Сашеньку полненьким). Но усилия пропадали впустую: больше, нежели ему надо, сын все равно не ел, что, однако, не мешало ему быть милым и резвым, как все дети.

А все же и отличался он от своих сверстников. С малого возраста на лице его лежала тень легкой задумчивости, не свойственная малышне; в самые веселые моменты игр он мог вдруг остановиться, погрузиться в какие-то раздумья, хотя и ненадолго. Подобные минуты отстраненности от мира слегка пугали Елену: она-то помнила, что и ее брату Косте в раннем детстве они были свойственны, а что из него теперь вышло! Горький пьяница! «Нет, мой сын таким не будет», – успокаивала она себя. Но все же раз за разом признавала: есть в Саше общие с дядей черты. Как и Костя, он был, пожалуй, лишен, упрямства, целеустремленности, легко шел на попятную, – это было заметно и в четыре его года. И в этом он оказывался схож не только с дядей, но и с папой и братом. Еще Елена обнаружила в Саше жуткую нелюбовь ко всякого рода спорам, столкновениям, противоречиям. А ведь Костя тоже не раз заявлял, что ему не по себе от любых конфликтов и, пусть себе дороже, но он их всегда избежит. Так и Саша их избегал. В отношениях с родителями это выразилось в послушании: взрослея, он все меньше и реже баловался и капризничал, все больше слушался; в отношениях с другими детьми – в разных им уступках.

Ну вот, например. Отец из командировки, а он якобы ездил в командировки, привез игрушечную радиоуправляемую машину – темно-вишневый фургон с затемненными стеклами. Это был подарок сыновьям. Тут же ее захватил Вася, а Саша оказался вынужден лишь наблюдать, как брат с нею играет, причем играет нарочито громко и радостно – в отместку за пожарную машину: Саша о ней давно забыл, а Вася вот помнил. Естественно, младший брат мог взбунтоваться и заплакать, и сердобольные родители тотчас бы вручили ему игрушку, отняв у старшего, однако подспудно он чувствовал, что при таком раскладе наживет себе врага. Посему повиновался ходу событий

Ну, и еще одно: разумом Саша был цепок и востер, но подчас ленив. Тоже как Костя.

Глава седьмая. Первое знакомство

Семья – это процесс, протяженность во времени, а время – это внепространственная протяженность вещей и явлений. Например, шахмат. С тех пор как Васе удалось сбросить со своих плеч тяжелый груз отцовской мечты о его гроссмейстерском будущем, семья Климовых протягалась во времени, с шахматами не соприкасаясь.

Лежали они в шкафу, покрывались пылью забвения. Саша об их существовании даже не догадывался, поскольку по шкафам лазить не находил нужным.

Иногда Сергей предлагал Васе сыграть партию-другую, но старший сын отказывался, тем более что у него была прекрасная отговорка: уроки, мол, учить надо. Но однажды все же согласился. Трудно сказать, что явилось тому причиной; видать, какая-нибудь звезда родилась или погасла во Вселенной, или Земля на сотые секунды соскочила незаметно с орбиты, а потом так же незаметно вернулась на место, или еще что. Но как бы там ни было, а фигуры дождались своего часа: их вынули из шкафа. Случилось это событие в середине октября 1985 года, в самом зените осени. Был выходной, за окном с утра лил противный дождь – самая пора для шахмат.

Когда фигуры достали на свет божий, они радостно засияли: наконец-то о них вспомнили! И уж совсем они расцвели, когда их расставили на исходных позициях и началось то, ради чего их создали, – игра.

Все время приготовления к ней старших Саша сидел на полу спиной к ним и листал очередную книгу сказок, на этот раз русских народных. Когда пешки застучали по доске, он обернулся и увидел отца и брата за занятием, в жизни до того невиданным: они сидели, склонив головы над журнальным столиком, и передвигали нечто маленькое и непонятное. Саша был заинтригован, подошел к ним. Даже не взглянув на него, родные продолжали переставлять черных и белых солдатиков по черным и белым полям. В том, что это делал Вася, не было ничего странного, но вот что папа этим увлекся – это показалось Саше необычным: ведь взрослый же… Но раз так, то последовал логичный вывод: это – не солдатики, а более серьезная субстанция. Только что же именно? Не найдя ответа сам, Саша спросил:

– А что это такое?

– Это шахматы, сынок, – сказал Сергей.

Шахматы. Саша повторил про себя это диковинное слово. С гастрономической точки зрения, оно казалось похоже на кусок шоколадного торта со стаканом молока, а если взглянуть не голодным взглядом – на мягкий шорох одежды матери, пришедшей ночью, во тьме, успокоить ребенка, которому приснился кошмар. Слышал мальчик это слово впервые, и оно ему понравилось: было в нем что-то загадочное, экзотическое, будто выбравшееся из диких тропических джунглей, и в то же время вторая часть его была какой-то домашней, уютной, как те кресла, обитые серо-синей материей, в коих располагались отец и брат. Такое сочетание несочетаемого опять-таки Саше пришлось по душе, и он с удовольствием проговорил, по слогам, словно заучивая раз и навсегда:

– Шах-ма-ты…

Партия меж тем шла своим чередом. Следя за тем, как игроки передвигают фигуры, Саша и сам протянул к доске руку – захотел поучаствовать. Но схватить белую ладью с поля h1, находившуюся к нему ближе всего, не удалось: его остановил резкий Васин окрик:

– Не трогай!

Вася нервничал из-за того, что проигрывает, и был суров. Он зевнул пешку, коня, над его белым королем висела угроза мата. С раздражением посмотрел он на брата, стоявшего над столиком и, как показалось Васе, над душой и с досадой бросил:

– Ну, что ты свет загораживаешь! Отойди!

Саша отступил на шаг назад, но это старшему брату не помогло – сделав ход ферзем, Сергей торжественно объявил:

– Мат!

Отец и Вася обменялись улыбками: улыбка первого подначивала второго: «Эх ты, опять проиграл!» – а тот как бы оправдался: «А что я мог поделать?» Они опять расставили фигуры; Сергей подмигнул Саше, пристально и раскрыв рот следившему за каждым движением на доске:

– Что, сынок, интересно?

– Да, – ответил Саша. – Я тоже хочу.

– Подожди, – сказал Сергей, делая первый ход в партии. – Мы сейчас с Васей сыграем еще разочек.

А Вася добавил:

– Ты же не умеешь, куда тебе играть?

– Можно подумать, ты умеешь, – пошутил Сергей.

– Вот увидишь, сейчас я тебя обыграю! – парировал Вася.

Больше шахматисты с Сашей не заговаривали, увлекшись игрой. Сергей забрал у Васи коня за пешку и атаковал его короля, как всегда, застрявшего в центре. Саша, разумеется, не понимал происходящего на поле боя, зато и открыл для себя многое: фигуры не могут заступать за пределы доски, соперники ходят ими только поочередно и только по каким-то правилам. А еще когда фигура ставится на клетку, которую занимала фигура противоположного цвета, последняя снимается с доски. Неясны были сами правила перемещения фигур, а также то, по какому принципу игра прекращается и выявляется победитель. Вот как сейчас: Сергей переставил коня и громко произнес:

– Мат! Я выиграл!

Может, это заветное слово «мат» имеет волшебную силу и кто его первый скажет, тот и победил? Но нет, вряд ли, зачем тогда вообще перемещать фигурки? Скорее всего, мат сперва нужно сделать, а уж потом объявлять о нем во всеуслышание. Как сделать, Саша, понятно, сразу выяснить не мог. Учить же его и просвещать на этот счет, как он догадался, никто не собирался: слишком уж старшие были поглощены игрой. Вскоре Саше наскучило за ней наблюдать, и он вернулся к своей книге. С радостью вспомнилось: мама обещала научить его читать. Тогда он перестанет довольствоваться одним разглядыванием картинок!

Третья партия не успела выйти из дебюта, как ее прервала Елена. Она позвала ужинать. Сергей сказал:

– Позиция равна. Предлагаю ничью.

Вася немедленно, боясь, что папа передумает, согласился. Надо же, впервые за четыре года шахматных баталий не проиграл отцу, добился почетной ничьей! Ужинать он полетел как на крыльях. Сергей спрятал фигуры с доской в шкаф.

Первое, шапочное, знакомство Сашеньки с шахматами, таким образом, состоялось.

Глава восьмая. Поражение

После этого октябрьского дня шахматные вечера вернулись в семейство Климовых, обретя даже статус более-менее регулярных. Сей ренессанс был вызван, во-первых, желанием Васи обыграть отца (после неожиданной ничьей он уверовал, что это возможно) и, во-вторых, отвратительной погодой: чуть ли не круглые сутки лил холодный дождь, не позволяя погулять на улице.

Саша частенько следил за шахматными баталиями старших, все так же не понимая их смысла. Он уже знал, что дело, как обычно, закончится папиным восклицанием: «Мат!» – и, как следствие, поражением брата. Но интересно было узнать, по каким же все-таки правилам передвигаются фигуры! Пытливый детский ум всеми силами стремился постичь это. И постепенно картина стала прорисовываться – то есть, часть ее, касающаяся шахматных коней. Они были самыми приметными на доске и ходили наиболее замысловато. Мальчик во все глаза смотрел на скакунов и сумел уяснить логику их нелогичных, казалось бы, прыжков по полям.

Как известно, начинающим говорят, что конь ходит буквой «Г». Саша эту букву знал (мама уже научила), но для себя определил, что кони ходят «крючком». Ну, вроде того крючка, на который Климовы, и Саша в частности, запирались, уединяясь в туалете. Это открытие заставило его несказанно возгордиться собой и поверить в свои силы. Он устремил взор на другие фигуры – теперь на ферзей. Их перемещения выглядели загадочно: то они прыгали через все пространство доски, то делали коротенький шажок на соседнюю клетку – то прямо, то вбок, то наискось. И Саша никак не мог понять этих странных ферзей, как ни силился. Поставленный в тупик, он горевал недолго: решил, что для шахмат пока еще слишком мал.

Так думали и все остальные члены семьи, не спешившие обучать его шахматным премудростям, хотя он и просил об этом пару раз. Но однажды, где-то в начале ноября, Сергей предложил-таки младшему сыну освоить игру.

Вася в тот вечер отлучился из дома к школьному товарищу. Елена возилась на кухне с очередным ужином в бесконечной их веренице, Саша лениво катал по полу игрушечный паровозик без рельсов и вагонов, а Сергей лежал на диване перед телевизором. На экране мелькали красоты зимней природы, напоминавшие о неизбежном: о том, что скоро зима, мороз, снег. Это нагоняло тоску, от нее даже появился во рту горьковатый привкус. Голова у Сергея разболелась, а сердце заныло. Захотелось разбить телевизор и бежать, бежать к солнечным берегам, золотым пескам, верблюдам, пальмам… К черту, наконец! Неважно куда, важно – откуда: от приближающейся русской матушки-зимы, от снежных шапок на кронах деревьев, от каждодневной скуки мелких дел и безделья и холода на душе – от судьбы, одним словом. Такие мысли часто посещали Сергея, и борьбой с ними он оправдывал свои измены жене. Но сейчас же не пойдешь к подруге!

Он мрачно зевнул и окликнул сына:

– Саша!

– Что?

– Давай я тебя в шахматы научу!

– Давай! – с радостью ответил Саша.

Сергей достал из шкафа доску с фигурами, расставил их и стал разъяснять и показывать усевшемуся напротив сыну:

– Это пешки. Они ходят вот так: прямо, первый ход могут на два поля, остальные ходы – на одно. Бьют вот так – наискосок, и влево, и вправо. Это кони. Ходят буквой "Г".

– Крючком, – вставил Саша.

Сергей посмотрел на него и согласился:

– Да, крючком. Бьют тоже крючком, могут перескакивать через свои фигуры и чужие. Больше так не может никто.

– Значит, кони – самые сильные?

– Нет. Самый сильный – ферзь. – Сергей рассказал и продемонстрировал, как тот перемещается. Объяснив и насчет других фигур, спросил: – Понятно?

Саша молча кивнул: ему действительно все стало понятно. Все, о чем он только смутно догадывался, обрело под собой основу и наполнилось здравым смыслом, который он жаждал найти. Мальчик сиял от счастья. Но на этом дело не кончилось: Сергей продолжил:

– Так. Теперь… какая цель в игре, ты знаешь?

– Выиграть, – сказал Саша.

Отец рассмеялся:

– Ну да. А что для этого надо сделать?

Саша пожал плечами.

– Надо поставить мат королю противника. А что такое мат, знаешь?

Саша снова пожал плечами.

– Мат – это когда королю некуда деваться, если он под боем чужой фигуры. Если король под боем чужой фигуры, она на него нападает, а он может уйти или закрыться своей фигурой, это называется шах. То есть, прежде чем поставить мат, нужно сначала поставить шах. Тебе понятно?

– Да! – Саша был в восторге: несмотря на такое корявое объяснение, он все ухватил. По крайней мере, он так думал.

– Ну, тогда давай играть. Ходи: у тебя белые, а белые начинают первыми.

Саша видел, что у Васи с папой все до единой партии стартуют с передвижения пешки на две клетки вперед, но свой первый в жизни шахматный ход все же сделал конем – на f3, из любви к этой фигуре. И дальше он играл партию только конями, пока их не побил отец со словами:

– Не зевай!

Тогда пришлось обратиться и к другим участникам шахматного сражения. Чтобы дать дорогу ладье, Саша двинул крайнюю пешку. Стоит ли и говорить, что Сергей непринужденно обыграл сына! Он легко и просто поставил белым мат, о чем не замедлил объявить:

– Шах и мат!

Саша не мог додуматься: почему же мат? – и очень удивился:

– Мат?

– Да, мат. – И Сергей терпеливо пояснил: – Вот смотри: тебе шах ферзем, твой король побить ферзя не может, потому что ферзь защищен вот этим моим слоном. Теперь смотри: другой фигурой взять ферзя ты тоже не можешь, закрыться от шаха тоже не можешь, значит, надо уйти королем от шаха. Смотрим: куда? На двух соседних полях стоят твои фигуры и мешают тебе, третье занимает мой защищенный ферзь. Значит, остается у твоего короля две клетки, но обе они под боем моего ферзя и, значит, недоступны. Значит, твоему королю, некуда деваться. А это значит – мат. Понял?

Но об этом можно было и не спрашивать: по улыбающемуся лицу Сашиному было ясно: он все понял и пребывает от этого в восторге. Никаких переживаний и расстройств поражение у него не вызвало. Наоборот, он испытывал безмерное счастье от того, что приобщился ко взрослой умной игре. Ко взрослой даже, можно сказать, жизни. Он вдруг почувствовал себя большим.

Раздался звонок в дверь, следом за ним голос Елены:

– Сереж, открой, это Вася; я занята.

Муж вздохнул и исполнил требуемое. Проскользнув в квартиру, Вася недовольно пробурчал:

– Чего закрываетесь? – и попытался незаметно проскочить мимо кухни. Не удалось: он был остановлен маминым окриком:

– Вася, а ну-ка, иди сюда.

Понурив голову и предвкушая недоброе, он подошел к ней. Услышал примерно следующее:

– Ты почему это, сокол ясный, все гуляешь и гуляешь? Уроки за тебя кто будет учить? И посуду за собой после обеда почему не убрал? – Вася уныло молчал, а Елена говорила: – В общем, так. Немедленно садишься за уроки! Никаких тебе телевизоров и развлечений! Никаких шахмат и прочих игрушек! Ясно?

Вася поплелся к своим учебникам. Из сочувствия Сергей и Саша, чтобы его не смущать, играть другую партию не стали. Саша уселся в очередной раз перелистать книгу сказок Андерсена с иллюстрациями, а Сергей опять развалился на диване и уставился в телевизор. Хвала всевышнему, зимняя телезарисовка завершилась и уступила место выпуску новостей: диктор грудным голосом повествовал о забастовке зарубежных трудящихся, протестовавших против повышения цен. И почему против рутины и серости дней никто не бастует?

Глава девятая. Пушок

С флорой и фауной у Климовых отношения были несколько натянутыми. Из мира живой природы в квартире у них имелось одно лишь комнатное растение, поочередно звавшееся то фикусом, то бегонией, но одинаково тоскливо сохшее в старом горшке – и все никак не засыхавшее. Чем не пример неиссякаемой любви к жизни!

Столь же неиссякаема была она у… тараканов. Вечно гонимые и травимые ядами, они упорно не желали истребляться. А больше и не было никого у Климовых.

В середине ноября положение резко изменилось. В квартире появился полуторамесячный котенок. Притащил это бездомное доселе животное Вася, подобравший его, по пути из школы, на улице. На помойке, как вначале сказала весьма недовольная Елена. Долго она метала громы и молнии по поводу котенка, но все же сменила гнев на милость и разрешила оставить его, поставив перед Васей условие: «Кормить и убирать за ним сам будешь». Сын на все согласился.

Котенок был маленьким, слабым и ужасно голодным существом. Уже созданием назвать его язык бы не повернулся: слишком уж жалок. Когда Вася первый раз его взял на руки и приласкал, он испуганно прижал ушки, но едва почувствовал, что зла ему причинять не собираются, как тут же замурлыкал.

Окрас у котенка был невзрачно-серый, глаза на худенькой узенькой мордочке выглядели просто огромными, цвет их был ярко-желтый, как будто душа котенка являлась пристанищем дьявола, только вот постоянное испуганно-изумленное выражение глаз этот нелепый домысел напрочь опровергало. Тельце – длинное и поразительно тощее, с выступающими острыми ребрами. Шерсть – короткая, вся в колтунах и грязи. Но в целом котенок оказался очень мил, хотя и основательно потрепан голодной и холодной осенью.

Прежде всего Вася отнес животное на кухню и дал ему начинавшую черстветь корку хлеба. Котенок мигом вцепился в это сухое мучное изделие и застонал, вгрызаясь в него зубками. В одну секунду корочки не стало. Вася порадовался такому аппетиту и нырнул в хлебницу за еще одним кусочком. Однако кормежку пришлось отложить: Елена сказала, что первым делом кота нужно искупать, чем и занялась в ванной. Водные процедуры существо перенесло стойко, – и не к таким испытаниям приготовили его прежние лишения и страдания. Елена укутала его в полотенце и вручила живой мокрый сверток Васе.

– Вот так, – произнесла она, улыбаясь. – Совсем другое дело.

Вася, сияя от счастья, прижал котенка к груди.

– Как же ты его назовешь? – спросила мама.

Сын посмотрел в большие кошачьи глаза, будто ища в них ответ, и тихо прошептал:

– Пушок…

Елена незаметно рассмеялась: более неподходящей клички этому котенку придумать было просто невозможно. Какой Пушок, если был он гладкошерстен, а из-за того, что мокр, и вовсе в тот момент казался гол и лыс! Но Елена не противилась:

– Ладно, Пушок так Пушок…

Пару часов Вася возился с новым своим любимцем, потом мама, находившаяся, кстати, уже неделю в отпуске и потому домоседствовавшая, заставила мальчика сесть за уроки.

Пушок, предоставленный сам себе и успевший обсохнуть после купания, деловито обнюхал все углы. Был он тогда уже вполне сыт: Елена догадалась попотчевать его не только сухими корками, но и молоком. Когда котенок заинтересованно изучал изгиб дверной ручки, в дверь позвонили. Пушок испугался пронзительной трели, спрятался за диван.

Елена открыла вновь пришедшим. Это были Сергей с Сашей: отец по пути с работы забрал ребенка из детского сада, – несмотря на то, что Елена сидела дома и Саша вроде как мог оставаться с нею, он все-таки принужден был ходить в детсад, ибо родители думали, что мальчик растет замкнутым и ему необходимо общение со сверстниками; что ж, Саше приходилось повиноваться, хотя он и полагал, что в детском саду слишком шумно и он вполне может побыть и дома.

– Привет, – сказала Елена.

– Привет,– сказал Сергей.

Саша не сказал ничего, пребывая в плохом настроении: поссорился сегодня из-за игрушки с сорванцом-одногруппником.

– Сашенька, как дела в садике? – спросила мама.

– Хорошо, – ответил он, как всегда отвечал, предпочитая не вдаваться в подробности, чтобы не переживать их в себе лишний раз. Сняв с папиной помощью пальтишко и обувь, он проследовал в зал. Там он увидел Пушка, с опаской выглядывавшего из-за дивана.

– Котенок! – обрадовано вскричал Саша и схватил его на руки, принялся тщательно изучать его от носа до хвоста; Сергей тем временем допытывался у Васи, как в квартире появился новый жилец.

Целый вечер Саша не отпускал Пушка от себя – гладил его, чесал, тискал, в общем – проявлял теплые чувства. Пушку эти нежности удовольствия, как было заметно, не доставляли, он пытался вырваться из цепких ласковых объятий ребенка, но вскоре убедившись, что это невозможно, в очередной раз – уже который за такую маленькую жизнь! – смирился с судьбой. А часам к девяти, когда Саше вот-вот надо было идти в кровать, даже сделал одолжение и слегка помурлыкал, вызвав у него дикий восторг.

В следующие дни Саша проводил с котенком почти все время, напрочь забыв о каких-то там шахматах, как будто Пушок смел их напрочь облезлым своим хвостом. То он заставлял животное спать у себя на коленях, и оно делало вид, будто, убаюканное чесанием за ухом, действительно дремлет; то принимался с ним играть, и котенок лениво и нехотя гонялся за фантиком от конфеты «Театральная», привязанным, мамой по просьбе Саши, на ниточке. Опять же не особо Пушку все это нравилось, но он терпел, словно памятуя, что в награду за терпение его ждет на кухне блюдце с молоком или супом на мясном бульоне. А потом и вовсе стало все прекрасно: Саша постепенно к котенку привык и все меньше обращал на него внимания и соответственно причинял неудобств, молоко же и суп были всегда.

Глава десятая. На похоронах

Незаметно началась и кончилась зима; пришла весна. Никто и не предполагал, что именно в эту пору перестанет биться сердце Надежды Парамоновны Былинкиной, матери Елены и Константина, тещи Сергея, бабушки Васи и Саши; но случилось то, что случилось. Звездным апрельским вечером старушка, как всегда, крепко помолилась перед сном, включила на всю громкость радио, чтоб оно, вместо будильника, подняло ее в шесть утра, когда возобновится после ночного перерыва вещание, и легла в кровать, поохивая и покряхтывая. Но гимн Советского Союза в шесть ноль-ноль не смог ее разбудить – сон ее плавно перетек в разряд вечного.

Маленькое бездыханное тело с трудом отыскалось под двумя ватными одеялами (она по ночам мерзла) около полудня. Зачем-то к Надежде Парамоновне пришла соседка, такая же древняя, долго стучала в дверь; тишина в ответ ее насторожила. Соседка толкнула дверь – она отворилась. Вошла в дом, зовя: «Парамоновна! Парамоновна!» В маленькой спаленке подслеповатая соседка разглядела все же на неприбранной постели что-то темное. При приближении выяснилось, что это – Надежда Парамоновна. Соседка сразу все поняла, побледнела и отшатнулась, но взяла себя в руки и помчалась домой. Там она позвонила по телефону «кому надо». Те, «кому надо», в свою очередь сообщили родственникам.

Шел 1986 год, менее чем через месяц Саше Климову должно было исполниться пять лет. О том, что такое смерть, он еще не знал. Поэтому, когда за ним в детский сад неожиданно рано явился отец, ни о чем таком он и думать не мог. Вид у Сергея был печальный, что весьма Сашу поразило: обычно папа бывал с ним весел.

По дороге домой Сергей несколько раз набирал в легкие воздуха и открывал рот, порываясь что-то сказать, но отчего-то не решался. Наконец, после нескольких попыток, произнес:

– Сынок… бабушки больше нет.

Саша только моргнул: как это нет, если вчера еще была? Где она делась? Через пару секунд он вспомнил, куда деваются люди – они иногда уезжают.

– А куда она уехала? – спросил он.

С грустной улыбкой Сергей покачал головой:

– Она не уехала. Она умерла.

– Умерла? – переспросил Саша. Он и раньше слышал это слово, но никогда не задумывался, что оно значит.

– Умерла, – повторил Сергей.

– Насовсем?

– Насовсем. Умирают только насовсем.

В животе у мальчика стало холодно, но почему – он толком не понял. Они проходили по аллее цветущих яблонь, и он решил, что это – от их аромата. А потом догадался, что холодно от того, что бабушки больше нет.

Дома Саша с отцом никого не застали. Сергей накормил сына обедом, а затем повел в бабушкин дом на улицу Южную. Слез у них не было: Сергей хоронил как-никак тещу, а Саша был еще слишком мал, чтобы уметь плакать по покойникам.

Зато море слез разливалось в доме на Южной: почти все там находившиеся, соседи и родственники, стенали и рыдали либо имели самые скорбные выражения лиц. Вот какую картину увидели, взойдя на порог, Саша и Сергей: Елена мечется по комнате, в голос плачет и утирает обильные ручьи слез со щек; Вася тихо сидит на стульчике в уголке и трясется от рыданий; Костя стоит у окна и, с глазами на мокром месте, глядит на уходящие вдаль соседские огороды; сестра покойной Наталья Парамоновна, без единой мысли, кроме «умерла, родная», перебирает редкие свои седые волосы, выбившиеся из-под платка; какие-то незнакомые старушки о чем-то негромко и грустно переговариваются. Но Саша, как завороженный, устремил взгляд лишь на мертвую бабушку Надю в гробу. Он смотрел, не мигая, на ее закрытые веки, на бледное лицо, скрещенные на груди руки. И показалась она ему похожей на куклу – полую внутри фарфоровую куклу, тронь ее неаккуратно, и она разобьется. И Саша наконец заплакал. Ему стало жалко бабушку, а еще больше – себя: ведь его, как и всех людей в этом мире, когда-нибудь заменят на безжизненную куклу. А ну как все и так уже куклы, только завод у них пока еще не кончился? От такой мысли зарыдалось еще сильнее. Дядя Костя обернулся и, желая утешить мальчика, неловко прижал его к своему тощему животу, погладил по голове. Странно, но Саша после этого чуть-чуть успокоился.

Пока взрослые делали приготовления к похоронам и помину, он молча бродил по двору и дому, всякий раз как бы ненароком оказываясь рядом с бабушкой Надей и замирая подле нее с немигающим взглядом; потом опять бродил и опять замирал. Когда это наскучило, подошел к сестре покойницы, Наталье Парамоновне, называемой им в мыслях «другой бабушкой», и полюбопытствовал, предварительно дернув ее за юбку:

– Почему бабушка умерла?

Не отвлекаясь от своих дел (она, уже не плача, суетилась на кухне у плиты), Наталья Парамоновна сказала:

– Старенькая она была, вот и умерла…

- Но ты старее, а еще живая! – резонно заметил Саша. (Наталья Парамоновна была старшей сестрой.)

– Богу, стало быть, так угодно. Все по его воле делается.

– Значит, бог – это смерть?

- Что ты! Бог – это жизнь!

– А почему он тогда бабушку убил?

Наталья Парамоновна рассердилась и отвернулась, отрезала:

– Не мешай мне! Я занята!

Саша, вздохнув, отправился дальше в поисках правды. Во дворе пристал к Косте, который сидел на корточках, курил и смотрел в одну точку – ржавую шляпку гвоздя в ветхом низеньком заборчике:

– Дядя Костя! Почему бабушка умерла?

Костин взгляд сделался недоумевающим: зачем такому крохе история болезни?

– Понимаешь… – начал он. – Она очень долго болела, у нее было слабое сердце, ну и вот… не выдержало, остановилось.

Не это нужно было Саше. Он спросил:

– А почему люди вообще умирают? Почему не живут всегда?

Костя усмехнулся.

– Я сам хотел бы это знать. Просто так заведено. А ты разве хотел бы жить вечно?

– Да! – кивнул Саша.

– А я нет, не хочу.

– Почему?

– Подрастешь, поживешь – тогда узнаешь. А сейчас лучше беги играй.

Это Саша не преминул сделать, тем более с семьей неких родственников явился непоседливый мальчуган лет семи, неистощимый на выдумки и затеи, и втянул его в свои нескончаемые забавы.

На другой день Саша проснулся не с обычной веселостью, а с тревожным чувством, что вчера случилось что-то страшное. Точно, бабушка же умерла! Стало грустно и еще как-то неуютно в этом мире, где смерть живет по соседству с каждым.

В бабушкином доме, куда они с утра пошли с отцом, Сашино внимание привлек длиннобородый крупный мужчина средних лет в странном черном одеянии до пят. Гнусавым голосом он пел тарабарщину, чем-то во все стороны размахивал и вообще был непонятный. Для себя Саша решил, что «батюшка» – так называли его окружающие – человек пустой, хотя и уважаемый: все относились к нему очень трепетно и проводили за ворота с большим почтением.

День стоял чудесный; воздух был напоен солнцем и все тем же запахом цветущих яблонь. Костя, уже выпивший с горя, снова сидел на корточках и курил; увидев подошедшего к нему Сашу, усмехнулся, пригласил в свои мысли:

– Какая насмешка природы! Почему она так наплевательски относится к своим детям? Почему так нагло цветет, когда рядом – смерть и уныние? Хоть бы дождь пошел уж что ли!

Саше не совсем было ясно, кто у природы дети и к чему нужен дождь, такой мокрый и противный, и он задумался. Дядя тем временем продолжал:

– Знаешь, я хочу, чтобы шел дождь, ливень даже, когда меня будут хоронить. Будет казаться, что весь мир плачет, оплакивает меня. Вот так-то…

Подошла Елена.

– Не морочь голову ребенку! – сказала она. – Сашенька, пойдем на кухню, я дам тебе пирожков. Весь день вчера пекли, пойдем.

Саша такому предложению обрадовался. Пирожки он обожал и все время до похоронной процессии угощался ими.

Когда выносили гроб с бабушкой, Костя тоже хотел было подставить под него плечо, но его отстранили со словами, что родственникам гроб нести не полагается. Ничего ему не оставалось, как стоять в сторонке. Саше стало жаль дядю, и он обнял его.

Дорога на кладбище была короткой, и мальчик ее не запомнил. Зато остался в памяти вид пустой еще могилы, куда должны были на веки вечные поместить бабушку. Из любопытства Саша заглянул туда, встав на край, земля начала осыпаться, и он в испуге отпрянул назад: нет, рано ему еще в могилу!

Лучше оглядеться по сторонам. В сказках кладбища полны мрака, жути, таинственных звуков и видений, но здесь было умиротворенно и нестрашно: кресты и могильные плиты залиты ласковым солнечным светом, небо до прозрачности синее, слышен беззаботный щебет птиц.

Гроб поставили на земляную насыпь возле могилы. Все замолчали на пару минут.

– Прощайтесь с умершей, – властно произнес чей-то голос, как будто сверху. Родные и близкие стали подходить к гробу, гладили холодные щеки покойной, целовали погребальный венчик на лбу. Сергей потянул Сашу за капюшон курточки.

– Поцелуй бабушку, – сказал он.

«Никакая это уже не бабушка. Это – кукла»" – подумалось Саше, но вслух он этого, не по годам рассудительный, не произнес. Он опасливо чмокнул покойницу в нос и поспешно отошел. Отвернувшись, чтоб никто не видел, отер губы ладонью.

Как заколачивали гроб, опускали его вниз, засыпали землей, Саша не видел: решил уйти от всего этого подальше. Нашел себе и занятие: читать по слогам надписи на надгробиях. Были там только имена и фамилии, под ними – цифры. Еще встречалась фраза: «Любим. Помним. Скорбим». Интересно, что такое «скорбим».

Самая длинная фамилия оказалась у некоей Веретенниковой. Надолго Саша задержался у ее могилы, силясь сложить это множество слогов в единое слово. Когда удалось, просиял от удовольствия; потом опять сделался грустным: бабушки больше нет.

К мальчику подошел дядя Костя. Сел на скамейку у могилы Веретенниковой и, окинув взором широкое кладбищенское пространство, заметил глубокомысленно:

– Сколько могил! А ведь это лишь одно из многих кладбищ и не самое большое!

Саша молчал. Костя вздохнул:

– Сначала отец… Теперь – мать. Осталась одна сестра, твоя мама, но у нее своя семья, своя жизнь… Кто мне будет стирать белье?..

Саша все так же молча смотрел на дядю.

– Тошно, тошно… - сокрушался тот. – Головой хочется биться. Об дерево, об железо, об стену.

Снова Сашино недоуменное безмолвие…

– Ты в школу ходишь? – переменил дядя тему.

– Нет.

– А будешь?

– Буду.

– А хочешь, я тебя в шахматы научу играть?

– А я умею! – радостно сказал Саша.

Костя тоже обрадовался:

– Правда?! Что ж ты молчал! Давай сыграем!

– Давай!

Костя пошарил рукой в кармане куртки и вытащил набор миниатюрных магнитных шахмат.

– Какие маленькие! – восхитился Саша, усаживаясь напротив дяди: таких он еще не видал.

Костя улыбнулся, расставил фигурки и сделал первый ход, в шахматной нотации обозначаемый как 1. d2 – d4. Саша, все так же влюбленный в коней, пошел в ответ одним из них: 1…Кg8 – f6.

Но продолжиться этой партии оказалось не суждено: подошедшая к игрокам Елена схватила стоявшую между ними крошечную доску и с силой швырнула ее оземь. Та шмякнулась на могильный холмик, фигурки от удара разлетелись в разные стороны, затерялись среди пробивающейся молодой травки и дешевых искусственных цветов.

- Как ты можешь в такой момент играть! И в таком месте! – с укором выговорила Елена брату; Костя потупился. – Пойдем, Саша! – сказала она уже сыну, крепко взяла его за руку и потянула за собой. Саша безропотно поплелся за ней, изредка оглядываясь на дядю, собиравшего на земле шахматы и смотревшегося при этом крайне нелепо.

Глава одиннадцатая. Девятины и сороковины

После бабушкиных похорон Костя и Саша сдружились. На первый взгляд это было странно, но уже на второй – нет: ведь они были все-таки родственниками, а еще – их сблизили шахматы. В следующий раз, когда они встретились – на девятый день после смерти Надежды Парамоновны, Костя увел Сашу подальше от посторонних глаз, по большей части – глаз сестры, и вынул из кармана свои крохотные шахматы. Они сели на траву на заднем дворе бабушкиного дома и начали игру.

Сперва Костю смущало, что его маленький оппонент ходит только конями, будто бы не зная, как перемещаются другие фигуры; но когда оба его скакуна слетели, убитые, с доски, Саша переключился на оставшуюся часть своего войска. Правда, особого умения он не выказал, путал короля с ферзем, а как двигается слон, забыл напрочь, дяде пришлось напомнить.

И все же Костя утвердился в решении, сделанном на похоронах: серьезно заниматься с племянником шахматами, учить не только азам, но и идти дальше. Хотел ли он, как Сергей в случае с Васей, со временем увидеть Сашу сильным игроком, побивающим всех и каждого, то есть таким, каким сам, чего лукавить, совсем не был? Пожалуй, он и не думал тогда об этом. Просто любил. беспредельно любил шахматы и жаждал привить такую же любовь Саше. А еще – и это главное – Костя был одинок и нуждался в общении. Не с собутыльниками, коих имелось всегда в достатке, а с чистым, незамутненным парами спиртного человеком. Пусть и с ребенком.

Как бы там ни было, а мат Саше Костя поставил быстро. Спросил:

– Еще раз?

Однако Саша отказался:

– Не хочу!

Он вспомнил вдруг, что давно собирался посмотреть, какие тайны и секреты скрываются за забором бабушкиного огорода, и подумал, что сейчас неплохо было бы это сделать. Ничего интересного за забором (чуть выше его роста) он, однако, не обнаружил, кроме вскопанного соседского огорода, так что вернулся к Косте слегка разочарованный. Тот, желая казаться невозмутимым, но с плохо скрываемой надеждой спросил:

– А может, сыграем?

– Нет, не хочу! – повторил Саша и убежал, понимая, что ничего более путного ему дядя не предложит.

Оставшись наедине с фигурами, Костя принялся играть сам с собой. Полулежа на обманчиво теплой траве, он увлеченно переставлял их и за этим занятием даже не заметил, как прошло два часа. Захотелось выпить. И он направился в дом; там на столах стояло еще немало водочных бутылок, припасенных на так называемые девять дней, и имелась большая вероятность, что пока не все из них пусты. По счастью, так оно и оказалось, и Костя благополучно напился.

Очередная его встреча с племянником снова состоялась на поминках – на сорок дней, в том же бабушкином доме. Теперь Костя жил там – переехал из своей комнаты в общежитии ремонтного завода, на котором работал; сестра, тоже имевшая право на наследство, не возражала: ей хватало и квартиры. Вместе с жильцом переехали его вещи; их было не так много: чемодан одежды, два чемодана книг, скромная кухонная утварь, железная скрипучая кровать, обеденный, он же письменный, стол да два табурета – вот и все, что справляло новоселье вместе со своим хозяином. Вновь прибывшие вещи легко и компактно разместились среди принадлежавших покойной – в чуланчике, комоде и шифоньере; привезенная же мебель была снесена в сарай за ненадобностью: Косте было предостаточно того, что осталось от матери. При этом следует заметить, что соседство вещей своих и маминых хотя и являло для него символ вечного трагикомического соседства живого и мертвого в этом мире, но особых эмоций он, каждое утро доставая из шифоньера свои брюки, висевшие рядом с пронафталиненным пальто Надежды Парамоновны, не испытывал.

Зато испытал несказанную радость, увидев после месячной разлуки Сашу. Удивительно для самого себя, однако Костя скучал по племяннику! Не зная, как рассказать об этом, он, по традиции уже, предложил мальчику сыграть партию. Саша не был против. Опять они ушли прочь от всех собравшихся на поминальный обед, опять расставлены были шахматы...

Костя терпеливо разъяснял ребенку, что нежелательно играть только конями или только ферзем, что негоже совершать прогулки королем в центр доски в дебюте… и множество других прописных истин. Когда Саша делал глупый ход, разрешал перехаживать, разъяснял ошибку, вдобавок ко всему всячески поддавался, искусно загнал собственного короля в матовую сеть и подсказал заключительный, матующий ход. Прекрасно сознавая, что без деятельной дядиной помощи победить бы не удалось, Саша тем не менее был несказанно счастлив: как-никак первый выигрыш в его жизни! А еще он понял: в шахматах рассчитывать надо не на везение и удачу, как думал раньше, а на ум. Это ему понравилось, внушило к шахматам уважение, такое же, как к книгам, словам и буквам, которые он чтил за то, что в них сокрыто больше, чем кажется на взгляд.

Глядя на светящегося от удовольствия племянника, был доволен и Костя. С улыбками они вышли к столу. Саша поделился хорошей новостью с отцом:

– Папа, я у дяди Кости в шахматы выиграл!

– Молодец! – сказал Сергей, без особого, правда, энтузиазма и воодушевления. Да и вообще он был необычайно хмур. Причина крылась не в безутешной скорби по безвременно ушедшей теще; все оказалось проще: жена застукала его на месте измены с молодой соседкой Дашей, и теперь его мучило запоздалое чувство вины и неловкости. Не сказывался благоприятно на его настроении и бойкот, объявленный Еленой после бурного скандала: она словно не замечала мужа, делала вид, будто нет его рядом. Это было хуже криков, брани и упреков. Уж лучше бы она плакала, выкидывала за порог сумки с его одеждой, как бывало ранее…

Что до Елены, то в неверности супруга ей особо отвратительным казалось то, что он ласкал другую в то время, как следовало, по ее мнению, пребывать в трауре по Надежде Парамоновне. «Циник!» – думала Елена и гневно раздувала ноздри. Однако уже решила в душе простить Сергея – ради детей.

Вася, видя, что у родителей нелады, догадывался из-за чего и тоже ходил мрачнее тучи (Сергей считал, что так он проявляет мужскую солидарность). Лишь Саша оставался беззаботен и весел и тем самым немножко раздражал отца.

Но это было Саше невдомек, иначе он бы, пожалуй, расстроился и уже не смог бы столь же беспечно упиваться первой шахматной победой.

Глава двенадцатая. Белочки в курортном парке

Через неделю Климовы, взяв детей, уехали на полмесяца к дальним родственникам в Кисловодск. Больше всего Сашу там поразили белочки в курортном парке. Одна даже спустилась к нему по стволу дерева и схватила из его рук печенье. В поезде по дороге домой мальчик взахлеб рассказывал окружающим о восторге, испытанном им при этом. Но те упорно не хотели понять его счастья, выслушивали равнодушно и со скукой, только делая вид, что интересно. Это было очень обидно.

По приезде мама с Сашей нанесли визит дяде Косте. Дядя был дома и даже трезв. Зато очень давно не брит, и Елена, поздоровавшись не преминула заметить:

– Зарос, как Карл Маркс.

- Борода – мой единственный капитал, товарищ Энгельс, – отшутился он.

– А как же мысли? Раньше ты то же самое говорил про мысли, а не про щетину…

– Мысли капитала не принесут.

– А борода?

– Бороду хотя бы потрогать можно: она материальна.

Пока они таким манером беседовали, Саша устремился к лежавшему в углу комнаты чемодану. В нем были книги. Увы, они оказались скучными, то есть без картинок. Только в учебнике физики за шестой класс, невесть как тут очутившемся, нашлись кое-какие иллюстрации, да и те, черно-белые, не впечатлили: какой-то выпуклый глаз, какие-то катящиеся по наклонной тележки… Разве сравнится это с озорными, слегка пугливыми белками? Вот если бы Саша был взрослым и писал книги, он бы написал про них. Или еще про других зверюшек. Можно про Пушка, например: как он из шаловливого костлявого котенка превратился в толстого ленивого увальня-кота. Саша сделал бы так, чтобы Пушок умел разговаривать по-человечьи и сражался с полчищами вредных крыс. И чтобы обязательно их побеждал…

Саша замечтался…

Глянув на него, Костя спросил сестру:

– Лен, можно я буду к вам приходить – заниматься с племянником шахматами?

– Конечно! – ответила она. Хотя и с презрением относилась она к этой нелепой игре, а все же… Брат как-никак, тем более трезвый!

Костя стал частым гостем в квартире Климовых. Он подарил Саше новый набор шахмат, самоучитель для начинающих и принялся, по вечерам после работы, учить его шахматной нотации, основным принципам игры. Учеником Саша оказался хорошим, хватал все на лету и радовался этому. «Из парня выйдет толк», – радовался в свою очередь дядя. Его жизнь, пока неуловимо для него самого, обрела что-то большое и важное. Едва ли не смысл…

Но, как и всякая идиллия, недолго это длилось. Порой Костя являлся к Климовым в подпитии, что не могло ускользнуть от всевидящего ока Елены. Опасаясь за Сашино благополучие, она решила оградить сына от дядиного дурного примера и водочного запаха. И однажды, пока Саша был в другой комнате, вежливо дала брату понять, что его визиты более нежелательны. Сергей поддакнул и кивнул.

Костя весь вспыхнул и ушел, хлопнув дверью. Обиделся…

Сергей в этот момент почему-то тоже вспомнил про кисловодских белок: как они убегают, если хлопнуть в ладоши. Ему стало жалко Костю, но говорить об этом жене он не стал. Он понимал, что она и сама переживает. Брат как-никак, пусть и пьяница!

Вскоре, осознавая, что поступили чересчур круто, Климовы разрешили было Косте опять приходить. Но тот надулся всерьез и прекратил с ними всяческие сношения. Сестра пыталась навести порушенные мосты, по выходным навещала брата в его доме, прибиралась там, стирала ему одежду, варила супы. Костя заботу принимал, но все время показывал, как он зол и обижен, и гордо молчал. В конце концов Елене надоела его кислая физиономия, и она перестала к нему ходить. Лишь изредка заглядывала: узнать, как дела, переброситься парой слов.

А дела были не очень. На Костю напала жуткая хандра. Выпивка, в отличие от прежних пор, не разгоняла ее, а только усугубляла. Уныние и томление духа сделались постоянными его спутниками. Налившись водкой, он жаловался на этот печальный факт соседу Григорию. Григорий с глубокомысленным видом затягивался папиросой и предлагал выпить еще. Костя соглашался, но тосковал сильнее.

Иногда, на трезвую голову, он задумывался: чего же ему не хватает? Работа есть, водка есть, шахматы есть, книги есть, мысли есть… И в который раз напрашивался вывод, что именно последних-то слишком много: от них все эти беды, все это осознание несовершенства вселенной, не дающее спокойно жить.

Как известно, лучшее средство избавиться от мыслей – это женитьба. В браке не до всяких размышлений: надо любить жену, воспитывать, если будут, детей, печься о содержании семьи. Просто некогда в этой суете мимоходом хотя бы задержать свой умственный взор на недостатках мироустройства в общем и собственной жизни в частности. Но обременять себя узами Гименея Костя не очень хотел, опасаясь, что не выдержит груза ответственности. Да и не с кем было особо: пережив в юности печали безответной любви, больше никак он не мог встретить женщину, в которую можно было бы влюбиться.

Напрасно старалась Елена, предлагая одну за другой кандидатуры потенциальных невест. Даже от Татьяны Фомичевой, первостатейной красавицы, Костя воротил нос.

– Какой тебе интерес меня женить? – возмущенно спрашивал он сестру.

– Чтобы жена держала тебя в ежовых рукавицах, не давала пить! – отвечала та.

– Захочу – и без жены не буду! – огрызался брат.

– Так захоти! – восклицала Елена.

На это Костя не отвечал.

С приходом холодов его тоска выросла до угрожающих размеров. Надо от нее бежать, решил он. Взял на заводе отпуск без содержания и уехал в Москву погостить к другу детства. Но столичная суета оказалась невыносимой. Даже Ленин в Мавзолее, складывалось такое впечатление, только прилег отдохнуть и через минутку-другую вскочит и побежит по своим делам. Не вытерпел Костя, уже через пять дней вернулся в родной южный городок. Здесь было, конечно, спокойнее, зато лили холодные осенние дожди. «А по телевизору передавали: в Москве уже пошел снег», – с грустью думал Костя, почему-то полагая, что как раз снег бы и очистил его от уныния, и жалел, что рано возвратился назад. Но вот и на его тихую малую родину налетели белые мухи, однако ничего не изменилось…

Костя ел, пил, спал, работал, но делал все как-то автоматически: печать унылой скуки не спадала. К шахматам он больше не прикасался, книг в руки не брал. Приходя домой, ложился в кровать и глядел в потолок. Наизусть выучив на нем малейшие трещины, стал лежать уже на боку и внимательно рассматривать узоры на обоях.

Он и Новый год встречал, созерцая обои, даже выпить по случаю праздника не захотелось. До последнего момента Костя ждал, что его пригласят на застолье Климовы. Они, надо сказать, и собирались, да забыли: им и без непутевого родственничка было хорошо и радостно.

В конце января случилась оттепель, обычная для тех мест. Солнце светило приветливо, снег таял, с крыш капало. Настроение у Кости неожиданно улучшилось, впервые за долгое время.

– Антракт окончен, – сказал он себе вслух и решил сходить в субботу в гости к Климовым. Что и сделал.

Встретили его тепло, особенно маленький Саша. За те полгода, что Костя его не видел, племянник, казалось, вырос чуть ли не на голову. Да и рассуждал, разговаривал почти как взрослый. Костя этому умилился. Но было и из-за чего расстроиться: выяснилось, что за шесть месяцев Саша ни разу не играл в шахматы.

– Ты тоже устроил антракт? – поинтересовался дядя.

Мальчик не понял, вместо ответа предложил сыграть и расставил фигуры. Короля с ферзем при этом перепутал местами; Костя его ошибку исправил. Саша пошел e2 – e4…

Глава тринадцатая. Детский мат

Полгода, пока не виделся с Костей, Саша о шахматах даже не вспоминал. Первое время он спрашивал, почему дядя к ним не ходит, но родители говорили одно и то же: «Не знаем, и все!» А потом мальчик свыкся с дядиным отсутствием, подумал, что так и надо. Тем более что у него были свои дела: детский сад, игрушки, книжки; тут уж не до далекого и как бы нереального (раз его не видно, не слышно) дяди Кости с его шахматами.

Однако, когда дядя «явился-не запылился» (так сказал Вася, его недолюбливавший), Саша понял, что ему его не хватало, и обрадовался его возвращению в мир настоящих людей – тех, кого видно и слышно. В дальнейшем он понял, что и шахмат ему не хватало, и возобновил свидания с ними, восторженно трепеща душой.

Приходил Костя к Климовым по вечерам раз в два или три дня. Поужинав с ними или просто попив чаю, просил Сашу достать шахматную доску. Этих посещений Саша ждал, и с каждым шахматы все больше места занимали в его уме и сердце. Игра эта обретала для него что-то чарующее, трудно передаваемое словами, особенно для дошкольника.

Однажды, это было уже в марте, Костя надолго запил и не появлялся. Мальчик заскучал. Маясь от безделья и тоски, темным вечером он спросил у старшего брата, не желает ли тот сыграть партию. Вася к тому моменту уже выучил уроки на завтра и тоже пребывал в поисках развлечений, поэтому снизошел:

– Давай!

Когда делили, кому какие должны достаться фигуры, Вася сказал, что ему по старшинству полагаются белые. Расставил и пошел e2 – e4. Единственное, что он твердо запомнил из давних игр с отцом, так это то, как ставится детский мат. В противостоянии с Сашей он не преминул воспользоваться этой нехитрой дебютной заготовкой: в ответ на Сашино e7 – e5 вывел слона на c4, потом ферзя на h5. Черные смертельной угрозы не заметили, развили ферзевого коня, следом еще раз его двинули – и тут же получили тривиальный мат на f7.

– Я выиграл! – воскликнул Вася, восторгаясь легкостью победы.

Все произошло настолько стремительно и неожиданно, что Саша не сразу и сообразил, что он потерпел поражение. Но тем оно досаднее было!

– Нечестно! – запротестовал Саша. – Давай еще!

Вася только усмехнулся. И снова поставил братишке детский мат, только уже черными. Когда то же самое случилось в третий раз, Саша заплакал от расстройства. Вася тихо торжествовал. Он, конечно, любил Сашу, но не упускал момента подразнить его, довести до слез, ведь его слезы, по Васиному убеждению, не так дорого стоили. Это Вася знал по себе, вспоминал, как часто плакал, запершись в туалете, когда был маленьким.

После этого они регулярно сходились за шахматной доской, пока Костя пьянствовал у себя дома. (Или не дома: Климовы мало интересовались этим вопросом.) Поначалу все, по заведенному с первого дня порядку, заканчивалось детским матом и Сашиными рыданиями, даже мама вмешивалась, ругала старшего сына, чтобы тот не обижал младшего. На это Вася справедливо возмущался:

– Я и не обижаю! Мы по правилам играем!

Тогда мама делала другой заход:

– Ты, Вася, поддавайся немножко: он же маленький!

Вася сурово отклонял возможность такого развития событий:

– Поддаваться – не уважать ни себя, ни соперника. – Где он услышал такую фразу, он не помнил, но с благодарностью признавал ее мудрость, весьма выгодную для него в данном отдельно взятом случае.

Саша догадывался, что защиты от детского мата не может не существовать, иначе в шахматы никто бы не играл: кому была бы охота играть, заранее зная исход? И путем упорных размышлений он ее, защиту эту, нашел! В ответ на традиционное Васино e2 – e4 он стал ходить e7 –e6, тем самым защищая от слона по диагонали поле f7, а играя белыми, с этой же целью начинал партию ходом d2 – d4.

Вася, столкнувшись с такой неожиданностью, не особо огорчился: все-таки играл он сильнее и победы, пусть чуть позже, чем за четыре хода, падали с неба – как награда за прошлые неудачи, что постигали его в партиях с отцом. Благодаря этому он уверился даже, что за всякое плохое, испытанное в жизни, в будущем воздастся хорошим.

Но вечно так продолжаться не могло. Перелом приближался и однажды, неуловимо для Васи, произошел. Дело было в субботу. Вася, навыигрывав, как обычно, фигур, вдруг зевнул и сказал:

– Надоело, спать хочу. Давай отложим, потом доиграем.

(Тут надо, кстати, упомянуть об одной его излюбленной привычке – вздремнуть после обеда. А поскольку все происходило именно после обеда, то его зевота и высказанное вслух желание смотрелись логично.)

– Давай! – согласился Саша. Причем Васе показалось, что согласился слишком быстро и охотно. Пытаясь быть прозорливым, как Штирлиц из кинофильма, он рассудил, что младший брат наверняка что-то коварное замышляет. Но что? Ну, конечно! Пока Вася будет мирно спать, Саша переставит фигуры на доске так, как ему выгодно. Например, уберет Васиного ферзя, а своего, уже убитого, поставит назад. Нет, не бывать такому!

Вася взял ручку с листом бумаги и аккуратно записал, шахматной нотацией, где какая фигура стоит. Ну вот, теперь можно ложиться с уверенностью, что все будет честно.

Проснувшись через пару часов, он убедился, что Саша ничего на доске не трогал, и предложил продолжить партию. Но… она длилась недолго. Сначала Саша объявил брату шах, а следующим ходом – мат.

Сказать, что Вася был удивлен, – не сказать ничего. Он отказывался верить в произошедшее. «Тут должен быть подвох», – подумал он. Еще раз сверился с бумажкой – да нет, все верно, фигуры стояли на своих местах. Но тогда как? А, ясно! Саше подсказали путь к победе.

– Дядя Костя приходил? – спросил Вася.

– Нет, – ответил Саша.

– А папа?

– Нет.

Жаль. Оставалась мама, которая была дома, но она в шахматы играть не умела.

Ну, значит, Сашке просто повезло выиграть! Ни при каких обстоятельствах Вася не принял бы факта, что пока он спал, младший брат сидел и упорно думал, анализировал позицию, искал лучший ход. И нашел мат в два хода, который Вася не видел, но который, по счастливой случайности, был возможен.

Душа старшего брата жаждала реванша. Они сыграли еще разок. И Вася снова проиграл! Саша почувствовал уверенность, перемещения его фигур обрели логику, чего раньше им так недоставало. Во избежание дальнейших разочарований Вася больше с ним за доску не садился.

А там и Костя вышел из запоя.

Проигрывать такому козявке, как шестилетний братишка, Вася считал крайне постыдным. Поэтому попросил, чтобы Саша об этом никому не говорил, и даже заплатил за молчание – дал ему чуть больше рубля мелочью. Но Саша не утерпел и радостно проболтался – сначала маме с папой, потом дяде. Вася врезал ему подзатыльник и забрал мелочь назад.

Глава четырнадцатая. Основы философских знаний

В мае Саше исполнилось шесть лет, а в сентябре он пошел в первый раз в первый класс. Случилось это против его воли: родители решили, что пора, и заставили. Когда в августе он узнал о предстоящей учебе, то горько заплакал. «Зачем нужна мне эта школа? – вопрошал он, размазывая слезы по щекам. – Я ведь уже имею читать и считать!» В подтверждение своих слов хватал папину спортивную газету и бегло прочитывал вслух пару абзацев о том, что творится на аренах страны и мира. Был на его стороне и старший брат: «Никуда школа не денется, не убежит! Пусть погуляет еще пацан!» Но Елена и Сергей оставались непреклонны: «Надо!»

В день знаний они нарядили Сашеньку в белую рубашку, сунули в руки букет цветов и повели на торжественную линейку.

И стал мальчик грызть гранит науки…

Из первых лет, проведенных за партой, мало что задержалось в памяти. Пожалуй, одного слова было Саше достаточно, чтобы охарактеризовать весь процесс своего обучения в начальных классах: «ску-у-учно». Его учили складывать палочки, тогда как он уже легко производил в уме простейшие математические действия. Ему показывали букву «б», а он уже стал одним из самых главных читателей городской детской библиотеки, читал книги, на которых значилось: «для среднего школьного возраста». Вот почему до невозможности скучно и тоскливо было на уроках, и он лишь вполуха слушал учительницу.

Однако дни шли, программа становилась сложнее, а Саша так и не сумел изменить своего легкого отношения к учебе. В третьем классе он уже не был лучшим учеником, не говоря о последующих школьных годах: с точными науками имелись большие трудности.

Для любителя шахмат это, на первый взгляд, должно было казаться странным, но Саша и в шахматах ленился считать варианты, в основном полагался на позиционное чутье. А оно у него присутствовало, и довольно неплохое, признавал дядя Костя и старался его развивать. Другой вопрос, как это получалось. Беда заключалась в том, что шахматные занятия дяди и племянника потеряли под собой почву постоянности. Во-первых, Костя пил еще сильнее, чем раньше, иногда по несколько недель не просыхал, а во-вторых, Саша к шахматам не то что бы остыл, но относился чуть прохладнее. Любовью всей его жизни они далеко не являлись, лишь временами просыпалось в нем какое-то бешеное к ним влечение и он с головой нырял в них. Чаще же бал правило равнодушие, усугубленное наследственной ленью.

Если все же Саша приходил к Косте домой позаниматься (сам Костя к Климовым носа более не казал, остерегаясь косых взглядов), то и тогда шахматы порой уплывали на второй план. В дяде, кроме любви к зеленому змию, густо расцвела еще одна вредная любовь – к пустопорожним философским разговорам. Он много говорил теперь с Сашей на самые разные темы: жизнь и смерть, суета и вечность, бытие и сознание… Поразительно, но Саше такие отвлеченные беседы приходились по вкусу, он внимательно слушал и даже кое-что запоминал. «И это в его-то девять лет!» – восторженно удивлялся дядя и продолжал вещать…

– Вот, к примеру, – говорил он, – как ты полагаешь, познание умножает ли скорбь или нет?

– Наверно, умножает, – неопределенно пожимал плечами Саша. – Есть вещи, которых лучше не знать.

– Например?

– Например. Ты знаешь, у нас был кот Пушок. Недавно он куда-то пропал, домой не возвращается. Я не знаю, что с ним, и мне хочется думать, что он жив и живет у других хозяев, добрых и щедрых. А если бы я знал, что он, допустим, погиб под колесами автомобиля, я бы был в печали. Чем не умножение скорби?

– Ты все опустил на бытовой уровень, – улыбался в бороду Костя.

– Но ты же сам говорил, что быт определяет сознание.

– Не быт – бытие, – поправлял Костя.

– А есть разница?

– Есть! – И дядя старался предельно доступно объяснить, в чем она заключена. Разжевав, переходил к следующему пункту: – А как ты считаешь, верно ли утверждение Демокрита, будто мир состоит из атомов и пустоты?

– Наверно, нет. Я читал, что все вокруг из молекул, атомов. В том числе и воздух, и безвоздушное космическое пространство. А пустота... даже не знаю...

– Но почему же в душе тогда появляется иногда пустота? Ты, кстати, ощущаешь внутри себя пустоту?

– Нет. Может, она с возрастом образуется?

– Скорее всего, – соглашался Костя. – Ну, а в то, что есть душа, ты вообще веришь?

– Нет! – твердо отвечал Саша: он старался быть атеистом. – Это все поповские выдумки!

– Значит, и Бога нет?

– Конечно нет! – удивлялся такому вопросу мальчик. – Его придумали, чтобы было легче управлять людьми. Разве не так?

– Так, – снова улыбался дядя. – Но откуда ты это знаешь?

– Ты ведь сам говорил!

– Ах да, а я и запамятовал!..

Однажды Саша пришел к Косте, понурив голову: было очевидно, что случилось что-то неприятное, трагичное и страшное. Саша подтвердил дядино наблюдение – рассказал, что у него в школе украли фломастер – красивый такой, синий. Выбежал на перемене в коридор, фломастер лежал на парте. Вернулся – его уже не было. Ни на парте, ни под ней, куда мальчик заглянул в надежде, что он туда закатился. Очень обидно. Не столько жалко этой маленькой потери, сколько… Саша не знал, как объяснить.

– Сколько что?.. – спросил Костя. – Что именно тебя возмутило в этом вопиющем происшествии? Ты лишний раз убедился в несовершенстве вселенной? Или понял, на какую бездонную глубину может пасть натура человека, даже такого маленького, как твой неразоблаченный воришка-одноклассник? Или же ощутил несоответствие твоих внутренних притязаний действительному положению дел?

Саша вздохнул:

– Все сразу.

– Ясно. Но возможно, шахматы тебя развеселят? Давай сыграем блиц!

Сказано – сделано.

Глава пятнадцатая. Мечты

То ли под влиянием этих разговоров, то ли в силу особенностей характера, у Саши развилась неодолимая тяга к мечтаниям. Ему полюбилось грезить о своем взрослом будущем. Связывал он его с шахматами.

Чтобы погрузиться в безбрежное море фантазий, Саше не надо было даже закрывать глаза. Хватало одиночества и четырех стен. В такие минуты он ходил из угла в угол – и плескался в сладких, пьянящих водах грез.

Самой маленькой, можно сказать, низменной мечтой его, с которой все начиналось, была мечта стать гроссмейстером. Ездить по заграничным турнирам, зашибать хорошие призовые. А потом с пользой их тратить: играть в рулетку в казино Монте-Карло или там пить коктейли в шезлонге где-нибудь на Мальдивах. Конечно, средней руки гроссмейстер подобное вряд ли себе может позволить, но ведь Саша станет гроссмейстером экстра-класса, окажется на верхушке пирамиды шахматного сообщества, выиграет пару-тройку супертурниров самой высокой из возможных категорий!

Да. Потом, разумеется, вступит в борьбу за корону чемпиона мира. Карпов с Каспаровым, эти два «К», будут просто вынуждены принять в свою компанию заклятых друзей третьего «К» – Сашу, нет, Александра Климова. Сперва Александр в упорной схватке одолеет Карпова, затем начнется изнуряющий матч с Каспаровым, где все решится в последней партии. Само собой, Саша выиграет ее в блестящем стиле (она войдет позднее во все учебники шахматной игры как великолепный образец творчества за доской, ее сравнят с «Мона Лизой» великого Леонардо и назовут произведением искусства).

И вот партия окончена; Каспаров с потерянным видом поздравляет соперника с выигрышем чемпионства; Саша победно вскидывает вверх руки и, усталый и опустошенный, не может даже подняться со стула, чтобы принять заслуженные почести. Восторженная толпа выбегает на ярко освещенную сцену и кидается качать счастливчика. «Смотрите, не уроните!» – шутит тот. «Авось не уроним!» – шутят ему в ответ. Наконец, Сашу опускают на пол, ведут к пьедесталу.

И вот он на вершине мира, все телеканалы ведут прямую трансляцию чествования, на всех экранах – он. Он! На шею Саше надевают тяжеленный лавровый венок. Теперь-то он узнает, тот ли это лавровый лист, что кладут в борщ. Надо полагать, тот…

Так Саша становился чемпионом планеты несколько раз в неделю, каждый раз с новыми подробностями. И это ничуть не надоедало.

Иногда в своих фантазиях он вспоминал о дяде Косте. «Память обо мне переживет века, память о нем не переживет меня. Но он достоин памяти, – думал Саша. – В своих мемуарах «Мой тернистый жизненный путь по шахматной доске» я обязательно напишу, что всем, чего я достиг, мировым признанием и успехом я обязан ему, моему учителю, то есть – Учителю, с большой буквы, – Константину Былинкину. Только не буду говорить, что, когда я был маленьким, он меня в пух и прах обыгрывал». Кроме этого, Саша собирался взять Костю к себе в тренерский штаб, дабы Костя внес весомый вклад в победу над Каспаровым; ну, ведь это же именно дядя предложит дебютную новинку, которая успешно будет применена Сашей в решающей, судьбоносной партии долгого и тяжелого поединка Каспаров – Климов. (Между прочим, проходить матч будет в Нью-Йорке.)

Еще одна фантазия появилась, когда Саша, примерно лет в одиннадцать, посмотрел один черно-белый фильм. Кино было скучное и нудное, но вот один из эпизодов не мог не впечатлить мальчика. Там киногерой сражался в шахматы со Смертью – фигурой неопределенного пола в черном капюшоне и с косой. Ставкой, кажется, была жизнь героя, а течение и результат партии Саша со временем почему-то позабыл, как и название фильма. Зато полюбил представлять себя на месте соперника Смерти. Конечно же, вначале судьба будет висеть на волоске: Смерть будет давить, угрожать матом, но потом Саша проведет блестящую комбинацию и сам поставит мат. И будет жить. Вечно. Или Смерть не может даровать вечную жизнь? На какой-то миг Саша приходил в затруднение, но тотчас разрешал его: понятное дело, может! Просто надо сказать ей, чтоб забыла дорогу к нему, как в рассказе Лескова про Маланью-голову баранью. Хотя… разве так уж здорово жить вечно? – задавался вопросом Саша. «Стану беззубым стариком, никому не нужным… Нет, выигрывать у Смерти не так уж интересно».

А у кого тогда?

Ну, конечно! Есть еще один любопытнейший, забавнейший персонаж – дьявол. Постепенно Саша переключился на мысль о партии с ним. И его Саша разделает под орех: не видать сатане его души! Причем обыгран нечистый будет в остроатакующем стиле, опять-таки с множеством жертв! Это будет вторая вечнозеленая партия (в ту пору Саша как раз познакомился с первой). А за победу он попросит у поверженного… а чего бы попросить? Богатство, славу, власть над вселенной. А еще – чтобы Светка из соседнего дома стала его женой. Или ну ее, эту Светку? Другое дело – новая учительница истории. Тут Сашины фантазии сворачивали далеко в сторону от шахмат, дьявола, смерти…

Только усилием воли мальчик возвращался в обычный мир. «Надо трезво смотреть на вещи», – решал он. Чемпионом планеты и победителем сатаны ему не стать, максимум – стандартным гроссмейстером, каких немало развелось. Но максимум – он же и минимум: на меньшее в этой жизни соглашаться не стоит.

О своем стремлении получить гроссмейстерское звание Саша рассказал Косте.

– Похвальное желание, – заметил дядя. – Однако для этого надо не мечтать, а работать, заниматься. Иначе дальше, чем я, не уйдешь, будешь обычным кандидатом в мастера, навеки остановившимся в развитии

– А если заниматься, у меня есть шанс?

– Возможно, я выдаю желаемое за действительное, но мне кажется, что есть. У тебя есть какое-то звериное чутье, ты никогда не совершаешь грубых зевков, ты можешь делать прекрасные и верные ходы, абсолютно не задумываясь. Но надо все это развивать.

– Опять это «но надо»... – разочарованно протянул Саша.

– А от этого никуда не деться, – развел руками Костя.

Глава шестнадцатая. На тему любви

Как из бестолкового вселенского нагромождения лиц, предметов, явлений, событий плетутся нити человеческих жизней? Об этом скажут мифические мойры. Почему люди не могут понимать друг друга? Это вавилонское столпотворение виновато. В древности на любой вопрос было готово объяснение, а сейчас… Что ни спроси у современника, на все лишь руками разведет или плечами пожмет. Одно только и знает: откуда дети берутся.

Саша помнил, как ему в раннем детстве вешали лапшу, будто он найден в капусте, куплен в магазине, принесен аистом, – у разных взрослых имелись разные версии насчет его появления на свет. Когда мальчик подрос, ему, как великую тайну, открыли, что он вышел из маминого животика. Но как же именно это случилось? Многозначительное, то есть ничего не значащее молчание в ответ.

Все прояснилось, когда Саша научился читать: книги ничего не скрывают. Благодаря проглоченным в младших классах новеллам Мопассана и Цвейга он знал о взаимоотношениях полов то, о чем большинство сверстников даже не догадывались. Приходилось их просвещать, на что родители их почему-то обижались и высказывали претензии Сашиным папе с мамой. Саша недоумевал: зачем становиться на пути знаний о мире?

По мере взросления и увеличения количества прочитанных книг росла его осведомленность в любовной теме. Но он так и не мог взять в толк, почему ей уделяют так много внимания. Чуть ли не все в жизни крутится вокруг любви, а собственно, почему?

На себе все ее прелести он ощутил лет в одиннадцать, когда влюбился в свою одноклассницу Аню Петрову – востроглазую девчушку с курносым носом и ямочками на щеках, появляющимися при улыбке. Странно, говорят, что влюбленные светятся от счастья, летают как на крыльях, а вот на Сашу это чувство как-то тяжело давило, угнетало, даже настроение ухудшилось. В общем, это было как болезнь, и он обрадовался, когда вскоре – дня через три – она отступила. Симпатия к Ане осталась, конечно, а любовь – ушла. Ну, и скатертью ей дорога! Саша решил больше не влюбляться. Никогда!

Поделился этим решением с братом. Василий рассмеялся:

– Дур-рак ты, Сашка! Вырастешь – все поймешь!

Сам Василий, прямо говоря, считал себя докой в сердечных делах. Вечерами ходил на свидания с девушками, обнимался с ними и целовался. А однажды вернулся домой позднее обычного, с торжествующим видом победителя вошел в их с братом комнату (ее до сих пор звали детской, чему Вася, уже не считавший себя ребенком, активно противился). Постоял перед зеркалом и с гордостью изрек:

– Я – мужчина!

Саша, читавший в тот момент книгу, взглянул на него поверх страниц с саркастической усмешкой: он знал, что это значит: Василий уже не невинный мальчик.

После этого барьер между братьями стал еще выше. Они и раньше-то нечасто общались, поскольку в силу разницы в возрасте у обоих были свои собственные, особые интересы, а теперь и вовсе старший перестал обращать внимание на младшего, на этого «желторотого пацана», как обозвал его один раз. Саша недоумевал, но не обижался: каждому – свое. И признавался себе, что и сам не пылал желанием как-то поговорить, поиграть с Василием.

Поэтому и проводы брата в армию Саша запомнил слабо и смутно: ну, уехал служить в Хабаровский край – и уехал. Будет его, наверное, не хватать, но вернется же. А призвали Васю, кстати, в восемнадцать лет, чуть меньше, чем через год после окончания школы. Была, правда, до этого у Васи попытка поступить в институт, дабы избежать двухлетнего ношения военной формы, но она закончилась провалом: срезался на вступительном экзамене по математике.

Родители заставляли Сашу писать Василию в воинскую часть письма. На тетрадном листке в клеточку мальчик царапал шедевры эпистолярного жанра. Вот, к примеру, один из них:

«Здравствуй, брат!

Привет тебе шлет твоя гражданская родина на армейскую твою чужбину! Как твои дела? Как погода? Тепло ли в казарме? Хорошо ли кормят? Бывает ли свободное время? Не обижают ли командиры? Если обижают – сообщай! Будем писать в ООН!

Но это шутка, как ты понял. А если серьезно, то все мы тут по тебе скучаем и хотим, чтобы служба твоя шла как по маслу. А у нас все нормально, все по-старому. Папа-мама работают, я учусь. А еще читаю, занимаюсь шахматами. В общем, все течет, но ничего не меняется, как сказал один древний философ, забыл как зовут.

Хотел тебе еще чего-нибудь написать, да мама торопит заканчивать, говорит, что ей пора на почту, относить письмо. Так что пока!»

Все Сашины письма Василию были похожи на это, как две капли воды. Только менялись философские афоризмы, переиначенные и верные, – дядя Костя пичкал ими Сашу до отвала.

А брат-солдат младшему лично не отвечал. Зато в многостраничных своих посланиях домой, на имя Климовых, с пространными описаниями тягот и радостей воинской жизни, непременно передавал ему пламенный привет. Сыновние весточки мама всегда зачитывала вслух, а Саша слушал и думал при этом: «Интересно, как у него в армии с любовными подвигами? Очевидно, туго, раз не хвалится!» Не раз он собирался расспросить об этом в очередном своем письме, но всякий раз не решался, остерегаясь, что мама, перед тем как запечатать его эпистолу в конверт, вдруг да прочитает, что он там накатал.

Глава семнадцатая. Хвосты и истина

На первом уроке русского языка в новом учебном году, как обычно, писали сочинение «Как я провел лето». Одноклассники, еще полные под завязку летних впечатлений, быстро строчили в тетрадках, а Саша задумчиво грыз авторучку. А как он, собственно, провел каникулы? Ну, читал, ну, играл в шахматы, ну, гулял. Разве это интересно? Нет, тут нужны яркие воспоминания, такие моменты жизни, которые остаются в памяти, как узелки на гладкой ленте ускользающего времени. Но ничего в голову не приходило. Неужели три месяца были прожиты столь тускло? Саша уже начинал расстраиваться, однако на выручку пришла – собака, то бишь мысль о ней.

Это была маленькая рыжая сучка, подобранная дядей Костей по доброте душевной на улице. На цепь он ее, опять же по доброте, не сажал, и она свободно бегала у него по двору. Нраву собака оказалась ласкового и очень веселого. Костя и Саша любили сидеть на крыльце и наблюдать, как она резвится, чему-то бесконечно и беспричинно радуясь. И в тот раз дядя с племянником расположились на крыльце. А Рыжая (такую непритязательную собаке дали кличку) играла в свои только ей понятные игры: гонялась за кем-то воображаемым, убегала от него же, прыгала, купалась в пыли и вообще всячески демонстрировала хорошее расположение духа. А потом приступила к попыткам поймать себя зубами за хвост. Вертелась юлой, клацала челюстями, в шутку рыча. Поскольку хвост был достаточно длинен, а Рыжая изворотлива, то в конце концов ей удалось его укусить. Это оказалось больно, и она, с обидой на судьбу-злодейку, заскулила и скрылась в своей будке.

Саша рассмеялся. А Костю, как всегда, потянуло на досужее философствование:

– Истина – это как хвост. Все старания человека познать ее выглядят так же смешно и бесполезно, как старания укусить себя за хвост. А если вдруг получается, то очень болезненно. – И он закурил очередную сигарету.

Саша, подумав, возразил:

– Хвосты у всех собак бывают. А истина – у всех людей она есть?

– А ведь ты прав! – воскликнул Костя, подхватив мысль племянника. – Пожалуй, что не каждому она дана.

– А тебе? Ты ее «укусил»?

– Укусил, – сказал Костя.

– И как? Больно?

– Спроси у Рыжей.

«Интересно, – думал теперь на уроке Саша. – Почему именно этот эпизод из всего лета запомнился больше остального? Что в нем особенного? Собака и собака. Разговор и разговор. Дядя все время такие разговоры разговаривает. – И тут другой вопрос пришел на ум: – А что вообще такое истина, и отличается ли она от правды? Если да, то чем? А если нет, тогда зачем существуют два слова для обозначения одного явления действительности? Это типа как «бегемот» и гиппопотам» – названия одного и того же животного? Или все же…»

– До конца урока осталось пятнадцать минут! – прервал его измышления голос учительницы. Пятнадцать минут, а у него до сих пор ничего не написано! И Саша, спохватившись, наскоро набросал сочинение: написал, что читал, играл, гулял. Кроме того, соврал, будто ездил на Черное море: там он якобы плавал с медузами, загорал на пляже, ел много мороженого. Хотел добавить, что еще катался верхом на дельфине, но решил, что этому не поверят.

«А напоминанием о той прекрасной поездке будет ракушка, которую я нашел на берегу и привез домой. Когда ее прижимаешь к уху, слышен шум моря. Зимой, в лютые морозы, возьму ее в руки и вспомню о лете. Лучшем лете в моей жизни», – так Саша закончил сочинение. О собаке Рыжей там не было ни слова.

Сдавая тетрадь, он испытывал определенную гордость. Конечно, он погрешил против истины, зато как красиво! Да и почему не погрешить, ежели не знаешь, что такое истина – бегемот или гиппопотам.

К тому же Саша получил за сочинение пятерку. А расскажи он эту историю о собаке, его ждала бы жалкая тройка с категоричной припиской: «Тема лета не раскрыта!» Разве поймет эта дура-русовед, что все лето для него странным образом сконцентрировалось как раз в этом случае? Да, расскажи он про собаку, просто укусил бы себя за хвост!

«А у гиппопотама есть хвост?..»

Глава восемнадцатая. «Буду алкашом!»

Когда Елена в один из долгих зимних вечеров позвала Сергея «для серьезного разговора» на кухню, внутри у него что-то оборвалось и похолодело. «Неужели попался?» – застучало в голове в ритме учащенного сердцебиения. По дороге длиной в несколько шагов к любимой кухонной табуретке он лихорадочно вспоминал, где мог дать маху. Кому он мог проболтаться, кто мог его увидеть и с кем? С Натальей или Анькой? Что жене стало известно насчет него и этих женщин? Что бы там ни было, надо ото всего отпираться. Сергей уселся поосновательнее и взглядом немигающим, выражающим совершеннейшую уверенность в себе, посмотрел на Елену. Та сказала:

– Он плохо влияет на мальчика.

У Сергея отлегло от души, он тотчас повеселел. Значит, дело не в изменах!

– Кто влияет и на какого мальчика? – из озорства он сделал вид, будто не понимает, о чем речь.

– Костя на Сашу! – ответила Елена. – Бог с ними, с этими шахматами, пусть себе играют в бирюльки! Но все эти разговоры, которые он с ним ведет…

– Какие такие разговоры?

– Такие! С глупой и червивой философией какие-то, знаешь ли. Об истине, тленности бытия, невозможности объективного и полного познания мира…

– Да неужели Саша про все это слушает? – улыбнулся Сергей. Костя и с ним пытался при встрече беседовать на эти темы, но он либо вежливо, но твердо останавливал «философа», либо просто пропускал все мимо ушей.

- Представь себе, да! – сказала Елена. – Слушает и запоминает!

– Ну и пускай! – пожал Сергей плечами. – Что в этом криминального?

– Пускай? Пускай?! – занервничала Елена. – А знаешь, что он мне сегодня заявил? «Мама, зачем я буду делать уроки? Это же все суета, которая не отдалит вселенную от гибели!»

– Так и сказал? – засмеялся Сергей. – Вот лентяй, лишь бы уроки не учить!

(Тут он, конечно, был не прав. Саша говорил так не ради объяснения собственной лени, тем более что задание на завтра к тому моменту он уже подготовил. Просто захотелось ему подразнить немножко маму умными речами, только и всего.)

– Чего ты хохочешь? – спросила Елена, раздраженная его веселостью.

Сергей не стал, разумеется, признаваться, чему именно рад. Он притворился, будто вытирает выступившие от смеха слезы, и полюбопытствовал:

– А что он еще тебе заявил?

– Что плоды просвещения клонят ветви древа жизни книзу, не ровен час они сломаются под их тяжестью. Что афоризм «знание – сила» придуман для слабых духом, тешащих себя несбыточными мечтами стать крепче этим самым духом за счет знаний. Что прогресс ведет к вырождению человека. Да много еще чего!

– Но сам-то он так не думает! Иначе бы не читал столько книг!

– Я говорила ему! Но он ответил, что книги – это просто забава, избавление от скуки, от неизбывной тоски по тому, чего никогда не было, нет и не будет.

– А чего нет и не будет?

– Смысла. Я знаю, это все Костины слова, с его подачи. Так мой братик с детства оправдывает свои неудачи. Свои недостатки, свое неумение жить по-людски. Не стал бы и Саша похож на него! – с грустью произнесла Елена.

– Чего ты хочешь от меня? – спросил Сергей.

– Поговори с сыном.

– О чем?

– Пусть пореже ходит к Косте! Пусть занимается с ним шахматами, раз уж не может без этого, но в отвлеченные беседы пусть не вступает.

– Не проще ли Костю попросить не разводить упадническую философию?

– Это бесполезно: горбатого могила исправит, – возразила Елена.

– Ладно. Как-нибудь поговорю с Сашкой.

– Не как-нибудь, а сейчас.

– Можно и сейчас, – кивнул Сергей.

Пройдя в детскую, он присел рядом с сыном, увлеченно передвигавшим фигуры. Спросил:

– Сыграем в шахматишки?

Саша молча расставил фигуры и сделал первый ход: d2 – d4. Сергей ответил, и партия началась. Но длилась она недолго. К десятому ходу отец зевнул коня, к двадцатому еще одного, а где-то на двадцать пятом получил мат. На все про все ушло меньше пяти минут.

– Сильно ты! – сказал Сергей с восхищением, Саша улыбнулся и вновь расставил фигуры

Быстренько продув еще одну партию, отец подумал, что пора переходить к делу.

– Слушай, сынок… – начал он. Сперва запинаясь почему-то и путаясь, избегая глядеть недоумевающему сыну в глаза, а потом обретя обычное спокойствие, он разъяснил что к чему. Мама, мол, волнуется, что ты много времени проводишь с дядей Костей, он человек, понятно, замечательный и умный, но тебя учит всяким глупостям, о которых в твоем нежном возрасте задумываться рано, поэтому тебе, сынок, следовало бы…

– Почему глупостям? – перебил Саша. – Как вообще умный человек может научить глупостям?

– Именно от большого ума происходят все беды. «Горе от ума» – слышал, есть такая комедия?

– Я знаю, я ее читал.

– Молодец. Значит, ты все понимаешь.

– Понимаю: ты хочешь, чтобы я меньше общался с дядей Костей.

– Ну, не то что бы… - замялся Сергей. Елена, которой в соседней комнате все было слышно (она для этого приоткрыла дверь и приглушила звук у телевизора), Елена громко кашлянула, и он решительно произнес: – Да! Именно этого мы с мамой и хотим!

– А как же шахматы? – спросил Саша. – Мне же нужно…

Тут в комнату вошла Елена.

– Сынуля, – сказала она, – мы же не запрещаем. Играйте в свои шахматы, просто не давай ему болтать о разной нематериальной ерунде, это плохо на тебя влияет.

– Нормально это на меня влияет!

– Ненормально! Родителям лучше знать детскую психологию! Он же так сделает из тебя такого же, какой сам.

– И пускай! Буду, значит, таким же алкашом, как дядя Костя!

Сергей рассмеялся; Елена же была строга:

– Хочешь быть неприкаянным, несчастным?

– А разве возможно быть счастливым, когда знаешь, что рано или поздно тебя не станет? – снова принялся дразнить маму сын.

– Вот опять! – обратилась она к мужу. – Костины штучки! – Она нервным движением поправила волосы и закусила нижнюю губу, что означало у нее крайнюю степень расстройства.

Увидев это, Сергей хлопнул себя ладонью по колену и, чтобы угодить жене, пошел на крайность.

– Все, сын! С этого дня к дяде ты не ходишь! - заявил он.

Но, всегда послушный, Саша на этот раз взбунтовался:

– Это мы посмотрим!

– Посмотрим!

– Только если в тюрьму упечете!

– Да с такими мыслями, как у Кости, и до тюрьмы недалеко, – вставила Елена.

– От бытия и сознания и там не скроешься, – сказал Саша.

– Бессовестный! – выкрикнула Елена. – Зачем мучаешь мать?

Мальчик вспыхнул:

– Сами вы бессовестные! Мешаете жить ребенку!..

– О тебе же заботимся, сынок! – хором произнесли отец с матерью.

– И слушать не стану! – Саша лег на кровать и накрыл голову подушкой. – Разговор окончен, – глухо проговорил он из-под нее.

Сергей подушку приподнял и сказал:

– Как мы сказали, так и будет.

Саша ничего не ответил.

Папу с мамой он не послушал. Как ходил к дяде Косте, так и продолжил, делая перерывы только на его запои. Родители ведь были до вечера на работе и не могли проконтролировать, чем занимается их сын после школы. К их возвращению он был уже дома и со смиренным видом учил уроки. Как провел время до этого, Саша не сообщал, а они не спрашивали – опасались узнать правду.

Так прошла зима, наступила весна. Начался апрель.

Глава девятнадцатая. Смерть № 2

В пятницу Сергей вернулся с работы рано, часа в четыре.

– Это должно было произойти, – печально, но не без назидательности в голосе сказал он, войдя в комнату. Саша оторвался от книги:

– Что именно?

– Дядя Костя умер.

Саша заплакал. Если б он знал в прошлую субботу, что видит дядю в последний раз! Не стал бы так себя вести! Он тогда за что-то на Костю обиделся, не отвечал на вопросы, в лучшем случае бурчал себе под нос, да еще и произнес несколько колких фраз касательно его любви к выпивке. Теперь дядя ушел в вечность, и у него невозможно попросить прощения, пока сам не отправишься в вечность. Или каждому уготована своя собственная вечность, вечность в себе? Тогда уж точно черта с два извинишься.

Растирая слезы по щекам, Саша слушал отца. Тот вдруг стал особо словоохотлив и в деталях расписал все обстоятельства Костиной смерти. Случилась она позавчера, в среду, до этого Костя, начиная с понедельника, пил, причем пил, как часто бывало в последнее время, в одиночестве, не выходя из дома и предварительно затарившись у бабки-соседки паленой водкой. От нее и умер: в одной из бутылок водяра оказалась ядовитой.

Обнаружили покойника не сразу. Два дня он пролежал на полу кухни, у стола, где над стаканом, зачерствелым куском хлеба и тарелкой с размазанной по ней кабачковой икрой высилась роковая бутылка. Нашел же труп Ванька Смирнов с улицы Циолковского, Костин соратник по пьянству. Перед тем как войти, без стука, в Костин дом, он успел уже изрядно накидаться, но душа все еще жаждала продолжения, потому-то Ванька, собственно, на Южную улицу и пришел. Распахнул дверь, прошагал, не разуваясь, на кухню… А там – мерзкий запах и бездыханный хозяин лежит. Все ранее выпитое вылилось из Ваньки на пол, рядом с телом Кости, – даже таких подробностей Сергей в своем рассказе не опустил: полагал, что говорить сыну «правду жизни» очень полезно для воспитания из него мужчины. На этом, однако, обратив наконец внимание на слезы мальчика, отец свою элегическую повесть прервал и попытался Сашу утешить. Без особенного, правда, успеха: Саша проплакал весь вечер. Мама в тот день дома не появлялась: занималась подготовкой похорон брата: грустные хлопоты.

Саше, разумеется, в силу возраста хлопотать было не о чем, и он лег спать рано, в девятом часу. Но заснуть не получалось: вполне понятные скорбь и невеселые мысли о бренности всего сущего обуревали его. Он ворочался и думал.

Это была уже вторая утрата близкого человека в его короткой пока жизни, первая – смерть бабушки. Неужели весь земной путь его станет чередой потерь? Есть же кого терять – маму, папу, Васю… И по каждому будут литься слезы…

Но вот еще вариант – умереть раньше их всех. Это тоже страшно. А самый страшный факт – что третьего варианта нет, а любой из этих двух – естественный ход событий. Жестоко устроен мир. Не поэтому ли выпивал дядя, что не мог к его безжалостной механике привыкнуть? (Хотя, конечно, вряд ли из-за этого, – не мог не признать Саша.)

А хороший был все-таки дядя Костя человек! Под кубометрами выпитой им водки скрывались несметные богатства души, и счастлив бывал тот, кто умел их открыть. Саша вот умел и с презрением смотрел на людей, которые с презрением смотрели на Костю: не могли они понять в нем главного – его широко распахнутого, беспокойного сердца. А ведь как он любил животных, детей, шахматы наконец…

На этой мысли Саша осекся: вспомнил, что при любви к животным дядя как-то по пьяни уморил голодом белую крысу, при любви к детям не удосужился завести своих, а при любви к шахматам ничего не смог в них добиться. И Саша повернул в другое русло – русло рассуждений о бесцельно, неудачно и нелепо прожитой жизни. Наверняка же у Кости тоже имелись когда-то надежды, планы, хотя бы мечты. И, пусть он ими не делился, Саша был уверен: ровным счетом ничего не сбылось, не исполнилось, не осуществилось. Как жалко! Впрочем, если б судьба дядина сложилась в высшей степени успешно, разве было бы не жалко? Те же яйца, только в профиль, как любит говорить одноклассник Мишка Дьяговцов: сейчас жизнь оборвалась – и тогда бы оборвалась. Все едино под куполом цирка. То есть неба…

В таких примерно мыслях протекала Сашина ночь. В сон он погрузился, только когда уже начинал брезжить рассвет.

Проспал мальчик часов до десяти, пока его не разбудил отец, сообщивший:

– Похороны назначены на полдень.

Без охоты умывшись, без аппетита позавтракав, Саша вместе с Сергеем вышел из дому. На улице стояла чудесная весенняя погода: было тихо, тепло и солнечно, о чем-то веселом чирикали воробьи, яблони вот, правда, еще не цвели и не вызывали ассоциаций со смертью бабушки. Сверху на сына и отца безучастно взирали редкие белоснежные облака.

– Прекрасный день для погребения, – с грустью пошутил Сергей. Больше за всю дорогу он не сказал ни слова. Саша тоже молчал, с неудовольствием щурясь на солнце. Костя часто говорил, что хотел, чтоб его хоронили в дождь, так, мол, будет впечатление, словно небеса оплакивают его. Бедный! Даже это его незатейливое желание останется невыполненным! От этого было еще тяжелее на душе.

Когда подошли к дядиному, прежде бабушкиному, дому, народу там уже собралось порядочно. Знакомые и незнакомые мужчины курили во дворе, женщины готовили для поминок на кухне: из открытой форточки вырывался чад. А из дальней комнаты, Саше показалось, веяло холодом. «Могильным холодом», – пришло ему на ум выражение из недавно прочитанной книжки. Посредине комнаты на нескольких табуретках стоял гроб, а в нем – покойник. Однако Саша его не разглядел: вокруг гроба толпились какие-то бабки и пели что-то церковное. Расталкивать их, дабы узреть мертвого дядю, он, естественно, не стал. Да и вообще как-то не хотелось смотреть на него: страшно и слишком тоскливо.

Вот бабки начали расходиться, и Саша, замерший на пороге, увидел подле гроба свою маму. Вид у нее был безутешный, и ему вдруг стало стыдно: вот она целиком и полностью предается печали, а его еще хватает на всякого рода мысли, размышления. Получается, он не так сильно любил дядю, как она брата?

Наконец, нудное пение смолкло, последняя старушка вышла вон, проследовав мимо Саши с отобразившимся на лице чувством выполненного долга, и перед ним открылся вид на Костю. Точнее – на кончик его носа: чтобы увидеть его всего, надо было подойти поближе. Но Саша так на это и не решился – наоборот, он поспешно ретировался, пока его присутствия не заметила мама.

Сам не понимая тому причины, Саша и впредь старался держаться от гроба подальше – и во время похоронной процессии, и на кладбище. Только однажды приблизился, да и то когда гроб уже был заколочен и опущен в могилу – а именно, когда отец сказал ему бросить традиционную горсть земли. Саша повиновался.

На поминках, куда он предпочел не ходить, родственники и знакомые покойного по этому поводу шушукались: при жизни дядиной паренек был так привязан к нему, а после смерти его даже не подошел к нему, очень странный. Но Ванька Смирнов, который, разумеется, не мог пропустить поминки, все эти разговоры пресек:

- Вы не понимаете! – произнес он, рубя наотмашь воздух. – Правильно Сашка сделал: так он будет помнить дядю только живым. А зачем ему помнить бездыханное тело?

На том и порешили.

Глава двадцатая. Жизнь без дяди

Это без воды и пищи или, положим, без воздуха жить нельзя, а без дяди, как оказалось, можно. Пустота, оставленная его уходом (все-таки есть в мире и пустота, а не только атомы, и душа есть, ибо пустота поселилась именно в душе, тем самым обозначив ее существование), так вот пустота понемножку затягивалась, наподобие заживающей раны. Саша прислушивался к себе и убеждался, что печаль и уныние проходят, вытесняются обыденностью. Поначалу от этого было неловко, потом он с этим свыкся. И чего здесь, собственно говоря, больше – человеческого легкомыслия либо человеческой мудрости? Саша над этим вопросом не задумывался.

О Косте он вспоминал все реже и реже. Хотя вспоминал: когда открывал подаренную им дебютную энциклопедию или когда анализировал какой-либо легкофигурный эндшпиль – коронное его окончание, а иногда и просто в ходе шахматной партии с самим собой. Но такие моменты со временем превратились во что-то исключительное. Нет, то не память о дяде выветрилась, а шахматы потеряли прежнее свое очарование. Заниматься ими после Костиной смерти Саша практически перестал. Несмотря даже на один эпизод, случившийся примерно через полмесяца после нее.

Никому об этом Саша не рассказывал, но все же что было, то было. Он тогда возвращался из школы домой. Путь лежал мимо кладбища, и он неожиданно решил туда заглянуть, навестить дядину могилку. («Просто настроение было плохое», – так он объяснял себе этот внезапный порыв.) Ну и навестил. Постоял, посмотрел на свежий еще холмик, на деревянный крест, венки с траурными ленточками. И что-то такое непонятное, с чем невозможно совладать, сбивающей с ног волной нахлынуло на Сашу, и он, подложив свой ранец с учебниками, чтобы не запачкать брюки («А то мама заругается»), встал перед могилой на колени. И мысленно обратился к Косте:

– Дядя, твоя короткая жизнь не была напрасной тратой времени и сил. Ты сделал из меня шахматиста, и клянусь твоему праху и твоей бессмертной душе, что я стану чемпионом мира! – После паузы поправился: – Ну, допустим, не чемпионом, а гроссмейстером – это уж точно. И все свои победы я посвящу тебе, и все узнают, что ты не только пил, но и взращивал великого шахматиста. И все эти глупцы многое поймут и о многом пожелают.

И так далее в том же духе. Наконец, волна спала. Саша поднялся с колен, подхватил портфель, огляделся по сторонам и, обрадовавшись, что его никто не видел: посетителей в тот час на кладбище не наблюдалось, – пошел прочь. Дома его ждал обед, затем быстро сделать уроки на завтра, а затем – шахматы – этот черно-белый мир, который разноцветнее радуги.

Да вот беда: и многоцветье надоедает. И Саша, после нескольких дней бурного увлечения шахматами, снова к ним охладел. Вернее, может, и не охладел, но никак не мог себя заставить усесться за них основательно. Максимум полчаса – и все, терпение иссякало. В такие секунды Саша старался вспоминать про свое обещание, данное дяде (его могиле), и его же слова: «Без упорного труда успех не придет». Однако что значит дать клятву мертвому? Все равно что сказать в никуда. Если так рассудить, то и не было вовсе никакой клятвы. Успокаивая и оправдывая себя таким образом, Саша решительно смешивал фигуры и шел гулять, благо погода стояла хорошая – май был все-таки. Весь город пропах сиренью.

Порой, правда, его мучила совесть, и он намеревался возвести свои шахматные занятия в систему, даже набрасывал план: сегодня – изучение сицилианской защиты (2 часа), завтра – ладейный эндшпиль (2,5 часа)… Но тем планы и хороши, что их выполнение можно отложить, а то и вовсе отставить. Так Саша и поступал. А совесть… Вот есть выражение «угрызения совести». При слове «угрызения» ему представлялась собака, грызущая человека изнутри. Но в случае с Сашей это был всего лишь маленький щенок, и его легкие покусывания серьезного беспокойства не причиняли. Интересно, думал мальчик, вырастет ли этот вислоухий щенок или его размер не от возраста зависит. А вдруг этот щенок вообще издохнет, как у многих? Впрочем, полно об этом, давно уже пора на улицу – гулять! Дядя Костя, прости!

Хотя… за что прости? Другие вон тоже продолжают жить как ни в чем не бывало, следуя непреложному закону бытия. Как говорится в одной грустной книжке после описания смерти персонажа: «А на земле как будто ничего не случилось». Мало что изменилось и после Костиной смерти. На солнце не появилось ни одного нового пятна, ни одна река не вышла берегов. Только взяли Климовы к себе в квартиру Костину питомицу – старую облезлую кошку со странной кличкой Азиза, которую тот завел вместо сбежавшей куда-то собаки Рыжей; да еще дом его достался им по наследству. На семейном совете постановили, что там будет обретаться Василий, как придет из армии и заведет семью.

Глава двадцать первая. Книги и рукописи

И откуда только взялась у Саши эта странная привычка – стремиться всегда и везде выражаться красиво и правильно? Большинство сверстников и взрослых двух слов связать не могут, говорят «звОнит» и «коЛидор», а ему нет же, надо выделиться! Очень скоро он понял, что страсть к верному словоупотреблению, как и любая другая страсть, к хорошему не приводит. Когда начал на уроках поправлять учителей, вставлявших в свою речь неграмотные обороты, те его невзлюбили. Как следствие, снизилась успеваемость, в классном журнале появились двойки. Даже по русскому: его преподавательница Татьяна Николаевна грешила южным фрикативным «г». Это Сашу не остановило, борьба за чистоту языка продолжалась. И со временем учителя к ней привыкли, на мальчика стали снисходительно смотреть как на естественное зло. Сашины оценки пришли в норму, но педагогический состав все равно грамотнее не заговорил. Битва оказалась проиграна, – констатировал Саша. Получается, это только в книгах все литературно, а в реальном мире царят косноязычие и грамматические ошибки. Поняв это, мальчик еще больше времени начал проводить за книгами.

Читал он все, что попадалось под руку, в основном – художественное. Одного не любил – убогих рассказов, где героями выступали деревенские жители. Все они общались меж собой на непонятном языке с обилием нелепо звучащих слов и были наивны до глупости в своих рассуждениях. Так, по крайней мере, их описывали авторы, считавшие их, как виделось Саше, существами низшей категории и вообще не любившие своего народа. Вот другое дело – классики девятнадцатого века! Те умели уважать своих персонажей, даже самых падших. (Недаром же Пушкин призывал милость к падшим!)

А познакомился Саша с классиками литературы… на чердаке Костиного, по привычке его называли еще бабушкиным, дома. Костя тогда был еще жив, но почему-то отсутствовал, и в его ожидании мальчик решил слазить наверх. Происходило это летом, и на чердаке оказалось ужасно жарко. Кроме того, пованивало мышиным пометом, в нос лезла пыль. В таких-то условиях и хранились бессмертные произведения Гончарова, Толстого, Достоевского… Книжные тома были свалены неровными стопками среди всякого тряпья и хлама. Выбив столб пыли с одного из них, Саша раскрыл его – и погрузился с головой. И читал, не отрываясь, сидя на куче какого-то старья, истекая потом от царившего на чердаке пекла, да еще и свет был плохой – солнце едва пробивалось сквозь щели. Всех этих неудобств Саша как будто и не замечал, не заметил и как Костя пришел. Только когда сгустились сумерки, он закрыл книгу. Какая именно эта была книга, Саша по прошествии лет уже и не мог вспомнить. Зато с улыбкой вспоминал, что как мама ни ругалась («Носишь в квартиру всякую дрянь!»), а всю эту чердачную библиотеку он потихоньку перетаскал к себе домой.

Но, может, не всю и еще что осталось?

Где-то через месяц после Костиных похорон Саша с мамой пошли в его дом – прибраться, перебрать вещи. Вполне ожидаемые запустение и уныние встретили их там. И при жизни дядиной у него не было чисто, а уж после смерти на всем появился слой пыли, хоть пиши по ней слово «вечность». А ведь и правда, прикасаясь к вещам, принадлежавшим покойным, как будто прикасаешься к вечности. Или же нет, это – обманчивое впечатление? Впрочем, все равно странно: какие-нибудь безделушки, призванные служить людям, и вдруг переживают своих хозяев. Древние ощущали абсурдность этого обстоятельства и хоронили своих мертвецов со всем их скарбом, включая жен и домашних животных. Потом данный обычай, видно, показался человечеству накладным и нецелесообразным, и его отменили. Но Саша, прохаживаясь по земному жилищу дяди, подумал, что неплохо было бы обычай этот и возобновить. Особенно отчетливо эта мысль оформилась, когда он в ванной взял в руки какой-то обмылок с приставшим к нему волоском.

Елена вздохнула и взялась за тряпку, принялась наводить порядок в комнатах, а мальчик положил мыло, тоже вздохнул и направился на чердак. Здесь он рассчитывал, памятуя о тогдашней своей букинистической находке, еще что-нибудь этакое обнаружить.

Какая-то макулатура действительно лежала в дальнем углу: пожелтевшие газеты, ученические тетради, старые учебники… Из интересного – ничего. А вот – истрепанные листы бумаги. исписанные корявым, неровным почерком – Костиным почерком, пригляделся Саша. Тоже, наверно, не представляют ценности, но из любопытства он все же пробежался взглядом по первому попавшемуся. Вот что удалось разобрать:

"Отдельные мыслители, претендующие на право считаться светочами разума, полагают, якобы шахматы – это модель жизни в миниатюре. Совершенно безосновательное заявление, смеем мы заметить. Ниже попытаемся объяснить, почему безосновательное.

Во-первых. Кто, будучи в здравом уме, станет утверждать, что жизнь строится и протекает по законам, обусловленным логикой? Между тем, шахматы, напротив, средоточие логики, выражаемой через форму игры.

Во-вторых, ценность фигур. В шахматах, как известно, пешка, дойдя до последней горизонтали, становится ферзем. Случай редкий, надо сказать, но вполне возможный. В жизни же простой человек обречен быть простым до самого конца. Исключения вроде Наполеона и Гитлера здесь только подтверждают правило.

В-третьих. Итог шахматной партии и итог жизни. Партию игрок может либо выиграть, либо проиграть, жизнь для человека всегда заканчивается поражением. Смертью».

И дальше на двух десятках страниц Костя по разным параметрам сравнивал жизнь и шахматы, причем все сравнения были явно не в пользу первой. Осилив этот громоздкий, как комод, текст, Саша подумал: «Теперь ясно, почему дядя разочаровался в действительном мире, он тут по полочкам разложил свое разочарование. Но почему он не увидел в жизни никаких плюсов и преимуществ перед эфемерной реальностью шахмат? Не захотел? Или он их увидел, но предпочел не упоминать? В любом случае, очень спорная получилась статья. Это же, надо понимать, статья, предназначавшаяся, очевидно, дядей Костей для какого-либо журнала?»

Вскоре, однако, Саша убедился, что это не просто статья, а, вероятнее всего, глава монументального (по объему) труда: в бумажных залежах он отыскал еще множество таких же испещренных дядиными записями листов. Он просмотрел некоторые по диагонали и пришел к выводу, что это попытка осмысления шахмат с заумно-философской точки зрения.

Листы оказались сложены не по порядку, не пронумерованы, и разобраться во всей этой каше из размышлений, наблюдений, обобщений столь юному читателю было не по силам. Несъедобная каша… Зато не безымянная: где-то посредине нее Саша нашел заголовок: на неровном клочке бумаги жирно было выведено: «Шахматы как форма бытия».

Захватив все Костины записки, он спустился с чердака. "Удивительное дело! Неужели дядя писал книгу? Причем писал втайне и загодя зная, что она никому, кроме него, не нужна. Но что может быть трагичнее? Говорят, что рукописи не горят. Ну да, возможно, зато они пылятся на чердаках. Так и дядя, как рукопись, мог выйти в свет, а провалялся всю жизнь в своем медвежьем углу, поигрывая в шахматишки и посасывая водчонку. Не то ли ждет и меня? – размышлял Саша. – Или все-таки мечты сбудутся, и я стану гроссмейстером?»

Он показал дядину писанину маме, та полистала ее и прокомментировала:

– Сынок, ты же знаешь, что дядя Костя был немножко не от мира сего.

– Значит, выкинуть? – спросил Саша.

– Не надо, сохрани: память все же, – ответила Елена и вновь обратилась к уборке.

И Саша, вернувшись домой, спрятал «Шахматы как форму бытия» в книжный шкаф. Дальнейшая судьба этого труда неизвестна: заглянув через некоторое время в шкаф, мальчик там его не увидел. Наверное, мама передумала и выбросила-таки этот хлам: рукописи не горят – их место на помойке.

Глава двадцать вторая. Разрыв

Как говорится, ничто не предвещало… не только беды, но и каких-либо потрясений и изменений в жизни Климовых. Вася отдавал воинский долг Родине, Саша передвигал фигурки и листал книжные страницы, Сергей, обленившись, уже не бегал за женщинами, а по вечерам срастался с любимым креслом, Елена… А вот Елена перестала быть примером хранительницы очага: приготовляемые ею блюда были не такими вкусными, как раньше, она забывала ругаться по поводу нанесенной в квартиру грязи и все чаще задумывалась посреди какой-нибудь работы по дому. Муж, если был поблизости, спрашивал в такие моменты:

– Да что с тобой?

– Ничего, – отвечала.

А на самом деле – она с головой окунулась, сама того не желая, в любовный роман с другим человеком. Звали его Виктор. Как ни странно, знакомству с ним Елена оказалась обязана так презираемым ею шахматам. Случилось оно года два назад. Костя Былинкин участвовал в открытом шахматном первенстве города и занял там второе место, а победителем, оправдав свое имя, стал как раз Виктор, кандидат в мастера и просто отличный игрок, не знавший в своем кругу равных. В последний день турнира, получив причитающиеся символические призы, они решили вдвоем отметить успех в пивбаре. То есть, решил Костя и уговорами затащил Виктора в заведение. Там Былинкин, само собой, напился и, утомленный Бахусом, вернуться домой самостоятельно оказался не в состоянии. Его партнер по выпивке, будучи человеком доброй воли, буквально дотащил его к дому на Южной на себе.

Там была Елена – ждала брата по какому-то делу. Когда мужчины ввалились во двор, она с раздражением поняла, что никаких дел не будет, и, поскольку Костя ничего не соображал, собралась сорвать зло на его спутнике. Открыла было рот – и тут же закрыла. Спутник показался ей не тем, на кого можно повышать голос: слишком мягок и интеллигентен на вид, несмотря на поддатость. Да и вообще, что-то в нем было такое, чего Елена не могла выразить мыслями. Она коротко кивнула ему и сказала, указывая на брата:

– Спасибо за доставку.

Они представились друг другу, мило побеседовали и распрощались, не обещая увидеться. Но городок маленький, всего-то тридцать тысяч жителей, и они иногда, в разные времена года, встречались на его улицах – и проходили мимо, только поздоровавшись. А потом столкнулись в продуктовом магазине (он покупал хлеб, она – макароны), и Виктор, набравшись смелости, назначил свидание Елене, с первого взгляда, даже с пьяных глаз, ему понравившейся. Когда она соглашалась, даже не вспомнила о муже. Не думала она о нем, и когда отдала всю себя Виктору у него на квартире, после ужина и вина. Только потом, когда встречи их продолжились, тень Сергея безмолвно и не мешая, как и подобает тени, стояла у нее над душой. Перед Виктором же тени не маячили: он был холостой.

Однажды, когда они лежали в постели в счастливом изнеможении после любовных ласк, он пожалел Елену:

– Представляю, как тебе трудно чувствовать себя обманщицей, неверной женой.

В ответ на это она горько улыбнулась:

– Ну да. Меня подчас мучит совесть. Но в такие моменты я вспоминаю, как часто сама бывала обманутой. Если бы ты знал, какие ветвистые рога выросли у меня за время супружеской жизни!

– Но надеюсь, наши отношения – это не месть мужу с твоей стороны.

– Что ты, милый! – успокоила она Виктора. – Конечно же, нет! Все с самого начала было искренне, без задней мысли.

– У меня тоже, – сказал Виктор.

Их уста сплелись в долгом поцелуе.

И сплетались таким образом все чаще и нежнее: взаимное притяжение росло как на дрожжах. В конце концов они были вынуждены признать: это – любовь, а не просто греховная связь двух не молодых уже людей.

Ну, а что же Сергей? Сергей подозревал неладное. Сам часто лгавший, он по многим признакам, только ему известным, мог определить, честен ли человек. И теперь он начал догадываться, что Елена от него что-то скрывает. А что может скрывать супруга, как не свою неверность?

Вот Елена в очередной раз вернулась домой поздно вечером. «Завал на работе», – говорила она в таких случаях, хотя на деле, разумеется, встречалась с Виктором. И сейчас она сказала:

– У нас такой завал на работе: конец месяца!

Сергей обычно кивал, будто бы принимая такое объяснение, но теперь – теперь спросил в лоб:

– У тебя кто-то есть?

– Ну, кто у меня может быть! – отмахнулась Елена. – Ты же знаешь, что ты единственный и неповторимый!

– Не ври мне, Лена! Не ври, пожалуйста!

Неожиданно для себя она решила во всем признаться, а там – будь что будет. Надоело ей скрываться, таиться. Она выдавила из себя:

– Да. Я встретила другого человека. – И внутренне вся сжалась.

Чего угодно Елена ожидала в ту секунду. Унизительных расспросов, нервов, выяснения отношений, битья посуды и даже лица, хотя Сергей раньше никогда не поднимал на нее руку…. Но скандала не было. С удивлением она услышала спокойное и ледяное:

– Все. Я подаю на развод.

Такая стремительная развязка сюжета с адюльтером Елену возмутила.

– Какой еще развод? – воскликнула она. – Вспомни лучше, как ты вел себя двадцать лет брака. У тебя за душой и в душе гораздо больше греха!

Сергей парировал:

– Ну и что? Я – мужчина, мне простительны некоторые слабости. А ты, хранительница семейного очага, этот наш очаг предала. Ты его потушила своим прегрешением. Нет теперь больше огня, понимаешь? Да что с тобой разговаривать! – Сергей ушел из дома, громко хлопнув дверью. «Свободен! – думал он. – Свободен!»

От чего же он освободился, от чего освободила его Елена своим проступком, то бишь признанием о проступке? От того, чем всю жизнь тяготился, – от извечной серости семейных будней, когда каждый день требуется делать одно и то же. Он вроде бы давно свыкся с этим, но, видно, не совсем. «Теперь можно жить, не оглядываясь на жену, на чувство долга», – размышлял он. Вот если бы не было еще обиды на Елену, обиды, больно терзавшей его сердце, совсем хорошо было бы! Но боль пройдет, надеялся он, боль пройдет, а свобода останется.

Дома Сергей не ночевал. Пришел утром, забрал вещи и опять ушел. Елене не сказал ничего, она тоже не обнаруживала рвения с ним поговорить. Так, в тягостном безмолвии, и была подведена жирная черта под их совместной жизнью, под двумя ее десятилетиями.

Но как объяснить все детям, плодам этой самой жизни? Ладно Вася, он взрослый, все поймет, к тому же он сейчас далеко, в армии, и ему пока можно ничего не писать. А Саша? Поскольку Сергей самоустранился, обязанность все объяснить младшему сыну Елена взяла на себя. И она объяснила, что сама виновата в их с Сергеем разрыве: мол, неправильно поступила. Саша сразу же вывел: мама изменила папе, папа ее не простил.

Все просто, обыденно, но от этой простоты Саше проще не становилось. Он мыслил примерно так: «Правда всегда одна, говорят люди, но это неправда (каламбур!). У каждого своя правда. (А! так вот чем она отличается от истины: у каждого своя правда, а истина – она для всех одинаковая!) Вот папа сколько раз изменял маме, и ничего, а мама – всего однажды, и папа не смог простить. Кто более прав, если можно здесь говорить о правоте? Мама закрывала глаза, сохраняла тем самым семью – и была, значит, права. Папа проявил гордость – тоже прав. Нет, оба, пожалуй, неправы: неужели нельзя было жить честно, без измен, обмана и предательства? Что же вы, родители, натворили?»

Саше было жаль обоих. И себя, конечно: он страдал. А виновным во всех бедах он признал Виктора, маминого возлюбленного (любовником он его избегал называть в своих мыслях из уважения к маме). «Это Виктор запудрил ей мозги, и она поддалась на его грязные уговоры, не иначе!» Саша, что вполне естественно, возненавидел его, хотя не видел его, а только слышал о нем когда-то из уст дяди Кости.

А потом пришлось и увидеть этого змея-искусителя. Мама познакомила Сашу с ним. Через неделю и вовсе сказала:

– Отныне дядя Витя будет жить с нами!

Саша постарался не выказать своего неудовольствия, но не получилось. Он криво усмехнулся.

– Это окончательно и бесповоротно?

– Да, сынок, – твердо сказала Елена. – Я понимаю, тебе на первых порах будет трудно, но потерпи: стерпится – слюбится.

– Я потерплю! Но в своих чувствах мы не властны: он мне не нравится и никогда не понравится!

– Понравится! Он хороший человек!

– Не понравится!

– Поживем – увидим! – заключила Елена, и Виктор поселился у них в квартире.

Чуть позже, когда уладили формальности с Елениным разводом, они расписались. Сашу это не смягчило, а только раззадорило его неприязнь к новому члену семьи.

Глава двадцать третья. Те же и Василий

Обычно время сравнивают с песком: утекает как песок, уходит как песок. А Саше представлялось, что время – это змея. То оно ползет – медленно, извиваясь, плавно обтекая телом предметы и явления, а то внезапно и резко убыстряется, вытягивается в стрелу и несется вперед, едва касаясь земли. Саша видел по телевизору: так преследует жертву – несчастную мышку – какая-то хищная среднеазиатская гадина. В случае со временем от ускорения его хода тоже добра не жди: вдруг проглотит тебя и переварит? Нет, когда оно сыто, как-то спокойнее жить.

Однако же теперь Саша жаждал, чтобы время ползло быстрее, чтобы оно летело стремительно. Он нетерпеливо ожидал возвращения брата из армии: рассчитывал, что тот поможет преодолеть неприятие новой жизни – жизни без отца и с отчимом. А было неприятие это, надо признать, велико. Мальчику был отвратителен Виктор: его внешность, смех, привычки, то, как он ведет себя за обеденным столом: ест жадно, не роняя ни крошки, будто с голодного края... А когда он обнимал маму при Саше, того просто трясло от негодования. Умом-то Саша понимал, что Виктор человек скорее неплохой, но сердце бунтовало: как можно любить его усы, его золотой зуб, его лысину, как можно предпочесть его папе! С трудом терпел он отчима, частенько ему грубил и хамил. Доставалось и маме: как могла она не принять в расчет чувств сына, противившегося ее сближению с Виктором. Это же надо: двадцать лет прожить с папой – и на тебе!

– Сашенька! – говорила мама убежденно. – Все равно бы мы с папой расстались: слишком далеки мы стали друг от друга!

– Ну да, детей рожать – близки были, а теперь далеки? – бросал Саша с раздражением.

– А что здесь удивительного? – раздражалась уже Елена. – Такое бывает сплошь и рядом! Остыли чувства – и все дела!

– Если б не этот твой дядь Витя, вы бы с папой были вместе! – возражал сын, и мать умолкала: пожалуй, он был прав, обвиняя в распаде семьи ее с Виктором любовь, а не какой-то там холод в супружеских отношениях. Впрочем, разве оказалось бы возможным одно без другого? Наверняка же нет! Только как объяснить это смертельно обиженному сложившимся положением дел тринадцатилетнему отроку, ничего не желающему слушать и понимать? И Елене ничего больше не оставалось, кроме как вздыхать и пожимать плечами.

Саша тоже вздыхал и замыкался в себе, запирался в своей комнате. «Только Вася поможет в этой патовой ситуации», – думал он, лежа на кровати. Почему, собственно, такие надежды возлагались им на старшего брата, бог ведает, но мальчик всерьез думал, что Василий, возмужавший и повзрослевший в армии, приедет и во всем разберется, а может, даже, чем черт не шутит, выставит Виктора раз и навсегда из их квартиры и их жизни и вернет отца (который, мимоходом сказать, поселился у своей давней подружки Полины Куликовой и в ус не дул).

Но как известно, где большие ожидания, там и большие разочарования. Василий демобилизовался, вернулся в родной городок, на перроне обнял, сойдя с поезда, встречавших его маму и Сашу и совершенно спокойно выслушал все новости о страстях и переменах в жизни Климовых (в письмах ему ничего не сообщали, чтобы служилось солдату легче). А потом изрек, опять же совершенно спокойно и философски:

– К этому все и шло.

Столь индифферентное отношение к новым реалиям Сашу поразило. Он-то полагал, что Вася будет рвать и метать, кипеть от злости, ругаться, у него зачешутся кулаки набить морду Виктору – этому коварному разрушителю семьи. Но – ничего подобного. По дороге с вокзала брат с мамой радостно и беззаботно болтали о всяких пустяках, как будто ничего особенного не произошло, обескураженный Саша, насупившись, молчал, и даже весеннее солнышко было не в силах согреть его душу.

И уж совсем он расстроился дома. Их там встретил Виктор, и Вася был к нему подчеркнуто дружелюбен: пожал крепко руку, приветливо улыбнулся, перебросился с ним парой слов насчет дел армейских. По Сашиному мнению, не так должно было старшему сыну отнестись к человеку, поправшему кованым сапогом семейный очаг, подло вытеснившему из маминого сердца папу, вторгшемуся в это самое сердце, обманом ли, лестью ли… Это он и сказал брату, когда они остались наедине, – Елена и Виктор ушли на кухню: она – готовить праздничный ужин, он – помогать. В ответ Василий, удобно развалившийся в кресле, том самом, где сиживал, играя с отцом в шахматы, проговорил:

– Это жизнь, Сашок. Не нам их судить. Думаешь, маме так уж сладко было замужем за папой? Ты был маленький, не помнишь, а я вот помню ее слезы, когда он вечерами уходил – якобы пить пиво, а возвращался поздно ночью – без запаха пива, зато пропахший чужой женщиной…

– Ты его нюхал, что ли? – перебил Саша.

– Мама нюхала. Думаешь, это было так уж приятно?

– Но терпела же! А тут вдруг, на старости лет, можно сказать…

– Значит, терпение иссякло. В общем, раз уж так вышло, давай пожелаем им с дядь Витей счастья и не будем на них смотреть как на моральных преступников. Пусть живут! Тем более он мужик, как я вижу, вполне себе.

Саша вспыхнул:

– Какой ты умный! Приехал, барин, блин, и все рассудил!

– Дур-рак ты, Сашка! – сказал Вася, точь-в-точь так же, как часто говаривал в детстве, даже ребячьи интонации не исчезли никуда. И Саша решил для себя, что брат так и не вырос. Да, он действительно возмужал, одет в военное, на щеках трехдневная щетина, а в глазах больше жесткости и осознания несправедливости мироустройства, но взрослым он не стал. «Напрасно я на него надеялся. Если в двадцать человек так и остался ребенком, надежды на него нет», – подумав так, Саша ушел в другую комнату. Василий же, усталый с долгой дороги, заснул прямо в кресле.

Разбудили его к ужину, за которым он, на пару с Виктором, раздавил бутылку водки, не забывая в промежутках между рюмками с аппетитом поглощать приготовленные мамой яства. Утерев рот салфеткой и сказав спасибо, он встал из-за стола, покрутился у зеркала и покинул квартиру. На прощание сказал:

– Буду нескоро.

Где-то неделю Вася потратил на хмельные встречи с друзьями, на не менее хмельные свидания с подругами. «Дай нагуляться, мама», – махал он рукой в ответ на Еленины упреки за поздние и подшофе возвращения домой. А по прошествии недели сообщил: «Все, начинаю новую жизнь». Устроился работать шофером, переехал в Костин дом и вышел за пределы повести.

Глава двадцать четвертая, последняя. Победа

Холодная неприязнь к Виктору в Саше не иссякала, будто сердце Сашино было изо льда. Какими бы подарками отчим ни задаривал мальчика, как бы хорошо ни относился, а предубеждение к нему, человеку, волей-неволей вытеснившему из жизни Сашиной отца, оставалось непоколебимым. Не хотелось жить с Виктором на одной планете, не то что в одной квартире!

– Что поделать? – разводила руками Елена в ответ на сетования нового мужа и повторяла понравившееся ей выражение: – Потерпи: стерпится – слюбится. В шахматы с ним сыграй, может, это вас сблизит.

– Думаешь, я не предлагал? – возражал Виктор. – Сколько раз! И все без толку: отказывается.

И действительно, Саша не желал иметь ничего общего с отчимом, даже сидеть с ним вместе за доской, снимать с нее фигуры, к которым он прикасался. Саша даже старался не обедать с ним, чего уж еще говорить!

Когда мальчик играл сам с собой в шахматы (что случалось, впрочем, редко), а в комнату в это время входил Виктор, фигуры тотчас убирались с черных и белых клеток. Словно Саше было бы противно, если Виктор хотя бы посмотрел на позицию, на которую только что смотрел он.

Но постепенно им все же стала овладевать мысль сразиться с отчимом. Сразиться – и, естественно, победить. Ведь это была единственная возможность хоть как-то возвыситься над Виктором. В самом-то деле! Саша не мог выгнать его из дома, не мог избить (а неплохо бы! – думалось). Только в шахматах мог поставить его на место.

«Ну, а если продую? – волновался мальчик. И тут же успокаивал себя: - Ничего страшного. Если пацан проигрывает кандидату в мастера, это обычное явление. А вот если КМС проиграет пацану, то это позор!»

В общем, Саша пришел-таки к решению – сгонять партейку с Виктором. (Так пренебрежительно он называл это в мыслях, словно скрывая от себя истинный смысл и значение грядущей игры.) И когда отчим в очередной раз, уже не веря в положительный ответ, а скорее по инерции, предложил сыграть, то с удивлением услышал: «Да».

Было начало июня, шли летние каникулы, и Саша все свободное время – то есть все дни напролет – старался проводить на улице. В первую очередь чтобы не видеться с Виктором, конечно. Но в ту субботу он нарочно оставался дома: валялся с книжкой на диване и ждал, когда наконец Виктор вызовет его на шахматную дуэль (а для Саши то было не меньше, чем дуэль). И вот эта минута настала!

…Они расставили фигуры, и партия началась. Белые были у Виктора, и первый ход был e2 – e4. Саша в ответ сыграл e7 – e5. В качестве дебюта Виктор избрал королевский гамбит: f2 – f4. Дядя Костя никогда не любил это начало и передал такую же нелюбовь племяннику. Вслед за дядей Саша считал королевский гамбит «уделом состарившихся, но не поумневших романтиков».

Костя учил не принимать черными жертву пешки, а достигать уравнения контрударом в центре. Но сейчас Саша поступил вопреки его советам: он побил пешку на f4. «Хочешь острой сложной игры? – мысленно обратился он к Виктору. – Ты ее получишь, и я тебя в ней разделаю!»

Саша, разумеется, прекрасно знал, что Виктор – шахматист комбинационного склада, любящий головоломные позиции (тот же Костя ему рассказывал), и совершенно осознанно вступал на его территорию. Мальчику хотелось показать Виктору, что тот даже на ней перед ним беспомощен.

С самого первого хода Саша был предельно собран, как будто это важнейшая партия в его жизни (в принципе, так оно и было), мысль работала четко и ясно. Виктор же поначалу воспринимал партию как легкую, как этакое послеобеденное развлечение. Но, видя более чем серьезное отношение к ней партнера, сам, что называется, проникся и стал думать всерьез. После Виктор скажет, что это оказалась самая напряженная партия из всех игранных им когда-либо. Даже сделав ничью в сеансе с известным гроссмейстером, он не был так опустошен, в таком истощении душевных и умственных сил, – это слова самого Виктора.

Развивалась игра примерно так: белые изощренно и остроумно атаковали, черные точно и упорно защищались, а их лишняя пешка на f4 стояла как кость в горле у противника. От шахматистов разве что пар не шел – так напряженно оба, в упоении битвой, просчитывали варианты. Со временем нападать белым стало нечем: Саша, отбив все угрозы, сам был готов контратаковать, и Виктор вынужденно пошел на размены. Пришлось разменять и ферзей и перебраться в эндшпиль. А лишняя-то пешечка у черных осталась! Теперь Виктор лихорадочно, но очень цепко искал спасения, однако в тот день сладить с Сашей было невозможно: Саша не мог не выиграть, ведь он всего себя посвятил победе, всю великую нелюбовь к отчиму вложил в свои фигуры – тот редкий случай, когда чувства только помогают разуму, питая его остроту и силу.

Убедившись, что смысла продолжать борьбу нет, а на ошибку соперника надеяться глупо (не тот соперник), Виктор сдался. И подумал: «Однако мальчишка играет здорово! Ему не хватает, конечно, школы, хромает теория, и за лишнюю пешку он слишком уж цеплялся, рискуя попасть под опасную атаку, однако старательность все перевешивает. А еще: он ни на секунду не дает себе слабины, даже когда позиция выиграна – всегда сосредоточен и избегает малейших промахов. Из парня может получиться отличный шахматист!» Вслух же Виктор просто сказал:

– Молодец!

Саша торжествующе улыбнулся. В тот момент он чувствовал себя, как чувствуют обычно после выполненного трудного и важного дела. Но что дальше? И он спросил то, что давно не давало ему покоя:

– А как вы считаете, я смогу стать гроссмейстером?

Он верил, что может рассчитывать на правду: по словам мамы и многих других, Виктор никогда не врал. («Только как тогда получилось, что он прелюбодействовал с чужой – тогда еще чужой – женой?» – исподволь задался нерешаемым вопросом Саша.)

Виктор задумался.

– Ты знаешь... – сказал он. – У тебя есть для этого все. Конечно, много времени пропало впустую, ты слабо знаком с теорией, как я понял. Но если поставишь перед собой эту цель, ты сможешь ее добиться. Нужен только труд и наставник. На первых порах им могу стать я, ну а потом…

Саша перебил:

– Вы соображаете, что говорите? Никогда я не буду с вами заниматься. И играть больше – тоже.

– Мне известно, что ты меня недолюбливаешь. И я тебя вполне понимаю: я не замена отцу. Но я думал, что шахматы для тебя важнее отношения к моей персоне.

– Шахматы? – переспросил Саша, нервно усмехаясь. – Они меня теперь не интересуют! – Он вскочил и в каком-то порыве, наверно, нелепом со стороны, выбежал из дома.

Столько чувств было перемешано в его сердце! И радость превосходства над Виктором, и гордость от того, что он может, при желании, достичь своей всегдашней мечты, и – горечь прощания с ней.

Выйдя на улицу, Саша бросил взгляд на часы (дядин подарок: «Шахматист должен дружить со временем). Было уже семь вечера: получается, их с Виктором партия длилась целых пять часов. «Долго же мы играли», – только и подумал Саша. Голова, несмотря на переутомление, была сейчас свежа и – свободна от всяких мыслей. Вернее, он о чем-то думал, но, когда пытался понять о чем, схватить мысль, она от него ускользала. «Ну и не надо», – шептал он и все шел куда-то.

Ноги привели его к воротам кладбища. Саша остановился. Зачем он здесь? Хотел развернуться, но решил, раз уж добрался сюда, зайти, навестить дядину могилу. Среди холмиков, памятников, оградок он нашел ее с трудом – давно не был. Невольно удивился, как разрослось кладбище. Но он слышал, что прирастать могилами оно больше не будет: нет, люди не перестанут умирать, просто за городом откроется новое кладбище. «Новое кладбище, новые покойники», – с грустным юмором пришло в голову Саше.

Ну, вот и оно, последнее пристанище дяди Кости. Простенький надгробный памятник с фамилией, именем и отчеством и датами рождения-смерти, рядом – скамейка, нуждающаяся в покраске. А под землей – дядин истлевший труп. «И это все», – уже не шутя задумался Саша.

Он сел на скамейку. Теперь только он заметил, что в руке сжимает черную пешку: видимо, машинально прихватил, когда выходил из квартиры: он тогда мало что помнил. Саша повертел пешку в пальцах, размышляя, потом аккуратно положил на Костину могилу. Посмотрел на садящееся за дома солнца и потупил взор, уставился в землю. Очень захотелось пережитым сегодня поделиться с дядей – вот кого ему не хватало в жизни. Но как можно говорить с мертвым? – с тем, кто не слышит, или слышит, но не слушает, или слушает, но не отвечает… Поэтому Саша молчал, тем более что на кладбище на этот раз были посетители (совсем близко, например, какая-то бабка, сгорбившись, полола сорняки у могилки родственника).

Зато обратиться к дядиному праху мысленно ему ничего не мешало: «Знаешь, дядя… Сегодня я играл в шахматы с Виктором Владимировичем – ты с ним был знаком, он кандидат в мастера. И не поверишь: я выиграл. А самое главное – он сказал, что я, при старании и желании, смогу стать гроссмейстером. И я верю ему, но – понимаешь, в чем дело – я решил бросить шахматы: не хочу иметь с ним ничего общего даже в увлечении. Я не забыл, что это была твоя мечта – сделать из меня гроссмейстера (тут он преувеличил), это и моя мечта… была… Но я от нее отказался, распрощался с ней. Ты бы меня понял, я думаю. А может, и нет. Да, скорей всего, что нет», – заключил Саша.

Он тяжко вздохнул, хлопнул ладонью по колену (отцовский жест) и пошел домой: начинало смеркаться.

Можно было бы сказать, что перед этим Саша, в лучших традициях литературы, бросился к дяде на могилу, обнял ее, разрыдался, наконец, – однако, ничего такого не было.