Качели

Глава 1

Несмотря на непозднее ещё время, людей на улице практически не было. То ли промозглая осенняя погода с моросящим дождём разогнала всех по домам, то ли очередной импортный сериал, из тех, что внезапно захватили души и сердца бывших советских граждан, которые теперь с необъяснимой жадностью заглатывали непритязательную, но зато дешёвую продукцию импортных масс-медиа.

Егору дождь не мешал ничуть. Ему последнее время вообще никогда ничего не мешало. «Последнее время» — это с тех пор, как он начал заниматься в литературном кружке. Отведав сладкого яда творчества, Егор теперь не смог бы отказаться от него ни за какие коврижки. А началось-то всё с полной случайности.

Как и все мальчишки в его возрасте, Егор запоем читал всю фантастику и приключения, до каких только мог дотянуться. Новые книги были не всем по карману, поэтому их обменивали, покупали б/у, дарили, и даже воровали. Однажды, после прочтения рассказа, вызывавшего всеобщий восторг у сверстников, Егор выразил публично своё недоумение алогичностью поступков героя. Был друзьями не понят и осмеян. Тогда же он и произнёс роковую фразу, что смог бы написать вариант событий и получше.Дело дошло до спора, и отец Егора, узнав об этом, коротко сказал: «За базар мужчине надо отвечать; сказал - садись - пиши».

Тогда Егор сел и написал.

К чести спорщиков, противная сторона признала его правоту, а сам Егор, на кураже, отправил свой вариант рассказа в издательство, где был напечатан оригинальный текст. После, когда Егор остыл, и уже даже засовестился своего поступка, неожиданно пришёл ответ, на который, честно говоря, Егор и не рассчитывал-то особо. Печатный текст, на фирменном бланке, ещё и адресованный ему лично, произвёл на мальчика огромное впечатление. Редактор издательства весьма положительно отзывался о присланном Егором материале, и посоветовал ему не бросать писательство, а развивать свой талант, который лично ему, редактору, совершенно очевиден.

И Егор пропал.

После нескольких неудачных попыток пристроить свои опусы хоть куда-либо и парочки серьёзных разговоров с родителями, Егор осознал необходимость специальных знаний и обучения писательству. Так он попал в литературную студию, или «кружок», как его чаще называли, которым руководил бывший журналист, а ныне пенсионер Владислав Олегович. Сперва Егора смущал возрастной разнобой участников занятий, однако позже он попривык; особенно, когда заметил, что возраст особых преимуществ в собственно литературном творчестве не давал. Это в школе два-три класса – уже непреодолимая пропасть, а здесь этот разрыв был практически не заметен.

Владислав Олегович редко хвалил взыскующих писательской стези, но зато много и охотно критиковал их. Что вскоре вынудило Егора нарастить защитную шкурку потолще, и перестать рефлексировать, когда его позорно тыкали носом в промахи и ошибки.В свою очередь, это оказало влияние и на его обычную, «мирскую» жизнь, формируя у Егора мировоззрение выраженного пофигизма.

- Любая профессия накладывает свой отпечаток на своего носителя, - учил их Владислав Олегович, – Не только и не столько внешне, сколько на тип мышления, его логику, шкалу ценностей и приоритетов. Полицейский видит улицу иначе, чем художник, военный смотрит на потенциал и перспективы новобранцев не так, как их учителя в школе, а врач совсем иначе оценивает спортивные рекорды, нежели спортивные комментаторы. И это, не говоря об их непосредственно профессиональной деятельности.

- А чем отличается писатель от других? – спрашивали ученики.

- Писатель, - отвечал наставник, - отличается умением наблюдать.

- А разве для этого нужно какое-то особое умение? – удивлялись ребята.

- Ну, разумеется, - немного даже сердился Владислав Олегович их непонятливости. – «Наблюдать» – вовсе не равнозначно «глазеть». Мало смотреть – надо видеть.

- А как это - «видеть»? - вновь чесали затылки будущие светила литературы.

- Писатель должен уметь видеть необычное в обычном. Вот, к примеру, твои рассказы, Егор, постепенно становятся всё лучше в плане композиции, логики, структуры, стилистики. Но остаются по-прежнему совершенно неинтересными, а попросту говоря, скучными. Ты описываешь известные всем действия, но в них нет изюминки; того, что отличало бы их от всех таких же поступков других людей. А читать о том, что и так знакомо всем в их обыденности, никому неинтересно.

- И как же нам это необычное увидеть? – спрашивал наставника, ничуть не обидевшийся Егор.

- Идите и смотрите! Наблюдайте и описывайте то, что видите. Думайте над тем, что увидели и описали, и записывайте свои мысли. Эмоции мимолётны, ассоциации летучи. Не бойтесь записать глупость. Ловите свои мысли за хвост и тащите их на бумагу. Всегда и везде. В транспорте, в школе, ночью, пока не забыли свой сон. Вы должны наблюдать постоянно, каждую секунду. Наблюдение за жизнью должно стать вашей не просто привычкой, а вашей второй натурой. Ищите свою волшебную ассоциацию, а с ней и мысль, и пишите!

- Но за чем же именно нам наблюдать, если ничего интересного вокруг не происходит? – возражали студийцы. – Вот строят дом; что тут описывать, о чём тут писать?

- Просто наблюдая, как строится дом, вы сможете рассказать об этом, т.е. написать рассказ об этой стройке. Обдумав увиденное, сравнив с тем, как живут разные люди, и вы сами, на что они жалуются, чем довольны, а чем нет, вы поймёте, как надо строить дома. Эта мысль уже потянет на повесть. А вникнув в судьбы людей, которые строили дом, вы сможете рассуждать на тему, зачем люди вообще строят дома, зачем идут в эту профессию, в чём её смысл и отличие от других. А это уже тема для целого романа. Начинайте смотреть, начинайте думать!

Так наставлял их руководитель студии, так Егор и поступал. И постепенно привычка «наблюдать» действительно превратилось в его вторую натуру. Он вместе со всеми мальчишками бежал на стадион, но сам в футбол не играл, а всегда лишь «наблюдал» как играют другие, и как реагируют болельщики. В театре он смотрел не только на сцену, но и в зрительный зал, а после терпеливо ожидал артистов вместе с их фанатами у служебного входа, но не для того, чтобы подарить цветы или взять автограф, а чтобы посмотреть на артистов в их обычной жизни; понять, где они играют, а где уже нет.

Он ездил к роддому, посмотреть, как встречают новорожденных их отцы, и ездил на кладбище, наблюдать, как провожают навсегда. Он научился абстрагироваться от эмоций других людей, и оставаться лишь бесстрастным наблюдателем за ними.

Однако, больше всего Егору нравились вокзалы. Он мог фантазировать о том, куда едут поезда и из каких дальних краёв они возвращаются. Люди, выходившие из них, казались ему носителями новых знаний и тайн; ведь они вернулись из дальних странствий и неизвестных миров. И он завидовал порой тем, про кого сам же только что придумал у себя в голове историю. Впрочем, долго находиться на вокзале одному было нельзя. Его быстро вычисляли местные гопники и местные же стражи порядка. И после того, как родителям пришлось дважды приезжать за ним в местное отделение милиции, они строго настрого запретили ему шляться по вокзалам.

Вместе с тем, эта безобидная, казалось бы, привычка наблюдать жизнь имела и обратную сторону. Реальная жизнь начинала восприниматься Егором как некий спектакль, который он просто смотрит из зрительного зала, но его собственного участия в нём не предполагается. Он порой даже вообще не очень отождествлял себя с окружающими людьми, будучи больше погружённым в миры читаемых книг или свои собственные, создаваемые и стираемые им в уме постоянно. При этом нельзя было сказать, чтобы Егор был таким уж целеустремлённым, что он так уж упорно работал над тем, чтобы стать писателем. Егор был скорее не столь упорным, сколь упрямым. А препятствия на своём пути не столько преодолевал, сколько попросту игнорировал. Он опаздывал на урок, потому что счёл, что ему важнее записать своё наблюдение. Он не дописывал школьное сочинение, потому что вместо школьного задания размышлял над заданием руководителя литкружка. Его ругали, стыдили, ему снижали оценки, а он лишь пожимал плечами. Его это мало волновало.

Родители Егора, вначале весьма одобрительно отнёсшиеся к его увлечению, заметив все эти перемены в сыне, было озаботились ими, но позже махнули рукой; не дворовый хулиган, не криминал, не пьёт, ни курит, учится пусть и средне, но и не двоечник. С родителями вежлив, ничего с них не требует, занят интеллектуальным трудом. По сравнению со многими своими сверстниками – золото, а не парень. И родители оставили его в покое.

* * *

В тот вечер Егор возвращался домой, привычно засунув руки в карманы, надвинув капюшон и глядя лишь под ноги, он пребывал, как обычно в своей параллельной реальности. Однако, внезапно, какой-то противный звук, настойчиво повторяясь, буквальное вонзился ему в мозг, и разорвав все только что любовно сплетённые Егором кружева слов, бесцеремонно и неприятно выдернул мальчика из его уютного мирка в настоящую реальность.

Егор поёжился; в этом мире шёл довольно неприятный моросящий дождь, но ещё большее раздражение у него вызывал этот всё повторяющийся скрипучий звук, который доносился из соседнего двора. И верный своим взращённым принципам не пропускать ничего, что выбивается из привычного ряда событий, Егор поплёлся в этот двор.

Посреди безлюдного пространства детской площадки, в тусклом свете немногих уцелевших уличных фонарей, на качелях, подтянув ноги и обняв колени, сидела, сгорбившись, маленькая фигурка. Источником тягостного и гнетущего звука, который и привёл Егора сюда, служили именно эти качели.

«Девчонка», - с некоторым недоумением подумал Егор, отметив длинные волосы сидящей на качелях. «Что она делает здесь в такую погоду, да ещё одна? Это НЕОБЫЧНО», - вынес он вердикт, традиционно определяющий его дальнейшие действия. Всё необычное в мире Егора подлежало фиксации и изучению. Поэтому он, более не колеблясь, направился прямиком к качелям.

Как-то на одном из занятий студийцы спросили Владислава Олеговича о том, как он относится к стихотворной форме писательства. Некоторые из ребят втихую пописывали стихи, но показывать их и обсуждать избегали. Наставник ответил им в том духе, что в стихах он не разбирается, но полагает их сочинительство полезным, ибо это тренирует ум, ворошит словарный запас, а также позволяет лучше чувствовать ритм текста, в том числе и прозаичного.

- А разве у прозы есть ритм? -удивились ученики, и разговор тогда ушёл в ту сторону. Но совет наставника тренироваться в стихотворной форме Егор запомнил; и теперь, без претензий на полноценное стихотворение, частенько рифмовал на ходу свои мыслеобразы, как называл он сам свои мысли.

- Нарушил скрип качели той

Ночного города покой,

- пробормотал он практически про себя, но сидящая на качелях услышала.

- Что это? – спросила девчонка.

- Ничего, - буркнул Егор, – зачем ты здесь?

- Что ты сейчас читал? Это стихи? Ты сам их придумал? – проигнорировала его вопрос незнакомка.

— Это не стихи.

- Но я же слышала, - возразила упрямица, - ты читал стихи про эти качели.

- Не стихи, - не менее упрямо повторил Егор, начинавший злиться на себя за пустой разговор. «Вот тебе и необычное, вот тебе и тайна», - с разочарованием подумал он. – И стихи не «придумывают»; их пишут, ну или сочиняют.

- Тогда что это, если не стихи? - не унималась спорщица.

- Мыслеобразы. Просто в рифму. Я так мозг тренирую, - вдруг, неожиданно для себя, пояснил ей Егор.

- Мыслеобразы? А что это?

- Это то, что вижу только я. Но я могу их описать. Могу просто словами, могу в рифму. Но это ещё не стихи.

- А, я поняла, - обрадовалась девочка, - я тоже вижу мыслеобразы, которые никто больше не видит. Но я не умею писать стихи, зато я могу их нарисовать.

- Ты умеешь рисовать? - почему-то удивился Егор.

- Да, вот целый альбом есть, - девчонка показала кончик альбома, спрятанного под курткой. – Я прячу его от дождя, - пояснила она.

- Дашь посмотреть? – спросил Егор.

- А ты прочитаешь свои стихи?

- Нет.

- Тогда и альбом не покажу. Не люблю врунов, - отвернулась от Егора девочка, и сильнее заскрипела качелями.

- Почему это я врун? – оскорбился Егор.

- Мальчишки всегда врут. Хвастаются перед девчонками, а сами врут. И когда вырастают - тоже врут! – помолчав, с неожиданным ожесточением добавила девочка.

- Ну хорошо, - сдался Егор, – Я расскажу, что вижу, но если ты меня обманула, я сам тебя вздую! И альбом твой выкину! Поняла?

Девочка молча кивнула, и Егор начал:

Девчонка мокнет под дождём, но дождь ей, словно, нипочём. Среди двора сидит одна, она печальна и грустна. И испытав недоуменье, и сердца следуя веленью, иду вдруг к ней - она в смятенье; вот пальцев нервное сплетенье, и серых глаз тревожный взгляд, и кудрей тёмный водопад. И ломкий жест изящных рук. Слова слетают с бледных губ...

- Покачай меня, Большая черепаха! – неожиданно прервала его девочка.

- Никакого чувства рифмы у тебя, - проворчал Егор, с отвращением берясь рукой за мокрую раму качели и раскачивая её. – Ты должна была сказать: «Ты покачай меня, мой друг!». И вообще, правильно «покатай», а не «покачай».

- А разве ты покатал бы меня? – удивилась девочка.

- Ты не попросила, значит теперь уже и не узнаешь, - ехидно сказал Егор, и в этот момент его необычная собеседница спрыгнула с качелей так стремительно, что Егор едва их удержал, чтобы они не ударили бестолковую девчонку в спину.

- Как тебя зовут? – спросила она.

- Егор, а тебя?

- Татьяна. Держи, - и она протянула ему альбом. – Только не раскрывай под дождём. Да здесь всё равно темно; ничего не увидишь.

- Хорошо, - кивнул Егор, пряча альбом под куртку, - посмотрю дома.

- А ты сейчас домой пойдёшь? – помолчав, с какой-то тоской спросила его Таня.

- Ну конечно, - пожал он плечами, - да и тебе, давно пора, думаю. Твои родители, наверное, уже вовсю тебя ищут.

- Не ищут, - ответила девочка. -Они знают где я, но знают, что домой я не пойду. Так что и искать им меня незачем.

- Почему не пойдёшь? – изумился Егор. - Ты что же, будешь здесь всю ночь качаться?

- Егор, а ты не можешь взять меня к себе домой? - спросила внезапно Таня с надеждой в голосе.

- А зачем ты мне нужна? – пожал плечами Егор.

- Ну как зачем? – удивилась девочка, - я вырасту и стану тебе верной женой.

- Я слышал, что сумасшествие заразно, - пробормотал в растерянности Егор, - Осталось только выяснить, кто из нас кого заразил.

Таня хихикнула и ...неожиданно заплакала.

- Эй, ты чего? – вконец растерялся Егор. – Ну хочешь, я провожу тебя домой? Прямо до квартиры доведу.

- Нет, не надо ничего. Спасибо, - вытерла глаза Таня. – Просто, - она снова шмыгнула носом, но больше уже не плакала, - просто мне точно также говорят дома, когда ... – и она отвернулась.

Егор стоял в задумчивости; он не привык решать проблемы этого мира, что сейчас так бесцеремонно ворвался в его собственный - уютный и закрытый от всех, разрывая его в клочья этой плачущей девчонкой с её альбомом, этими дурацкими скрипучими качелями, этим дождём, под которым он и сам уже почти промок, а его странная знакомая так и вовсе уже отчётливо дрожала от холода. Её «кудрей водопад», - Егор насмешливо хмыкнул, вспомнив свои слова - почти превратился в «водопад» настоящий - в мокрые сосульки, с которых всё быстрее стекали капли. Стоять так дальше было невозможно, и Егор решился;

- Ладно, так и быть; пошли со мной. Мама что-нибудь придумает. Не ночевать же тебе и вправду на улице. Так ты к утру уже воспаление лёгких получишь.

- Нет, так нельзя, - сказала вдруг девочка. – Ну что это за «так и быть пошли»? Пригласи меня как положено! Пожалуйста.

- Да ты, похоже, и впрямь ненормальная! – опешил Егор. – Опомнись! Ты не в сказке, ты – на улице. Под дождём. Ночью. Одна. Давай пошли скорее!

- Нет, - заупрямилась сумасшедшая девчонка. – Пригласи меня нормально. И потом, почему же «не в сказке»? Оглянись и посмотри другими глазами вокруг; ночь, дождь, во тьме скрываются неведомые опасности. Улицы пусты и неоткуда ждать помощи. Маленькая девочка мокнет под дождём, обречённо ожидая наступления ночи, не ведая, встретит ли она рассвет. И тут внезапно появляется благородный путник, герой, который спасает её. – Чем же тебе не сказка? Чем не роман?

Егор ошеломлённо слушал её. Да ведь это же ТО САМОЕ, о чём им постоянно толкует наставник. То, что он сам всё время ищет, и не находит. Он, Егор, занимаясь столько времени, не находит, а эта соплю́шка, видит это без труда, да ещё и тычет его, в это самое носом. Гляди, мол, слепондря́!

Егор откинул капюшон, и сказал со всей вежливостью, на какую был способен:

- Милая Таня! Ты самая необычная девочка, из тех, кого я когда-либо встречал вечером на качелях. Я счастлив возможности предложить тебе ночлег в доме моих родителей, и буду безмерно рад, если ты примешь моё приглашение. Обещаю радушный приём, горячую ванну, вкуснейший ужин и безопасный сон.

Он наклонил голову, и Таня, выждав две секунды, ответила, что уступает настойчивости Егора и принимает его приглашение. Затем оба они рассмеялись, и Егор подхватил девочку под локоть, отчего она вдруг ойкнула, и отдёрнула руку.

- Что случилось? – тут же замер Егор, - я тебя обидел?

- Ничего, - неохотно буркнула Таня, потирая руку. – Упала, ушиблась, болит.

- Извини, - сказал Егор, и уже больше не рисковал прикасаться к своей спутнице.

Глава 2

- Мама, папа! Я пришёл, и я не один, - крикнул Егор, открывая дверь и пропуская вперёд Таню, которую уже по-настоящему начал бить озноб. - Мам, здесь нужна твоя помощь. И, по-моему, срочно, - шмыгая носом, добавил он, подхватывая девочку, которая явно собиралась сползти по стене на пол, и перемещая её на подставку для обуви.

Нина Сергеевна, мама Егора, была женщиной решительной; не зря она столько лет трудилась на руководящей работе. Она умела отделять дело от эмоций, а неотложное дело от того, что может подождать. Подождать, в данном случае, могли вопросы, а вот девочка, которую привёл с собой её сын, ждать явно не могла.

- Ванна, полотенце, халат. Бегом, - коротко отдала она распоряжения, и Егор, не снимая куртки и лишь скинув обувь, бросился их выполнять.

- Привет, папа, - сказал он, вбегая в гостиную, где Павел Михайлович, отец Егора, уже стоял с махровым халатом и полотенцем в руках.

Таня, сомлевшая в тепле, уже пришла в себя, и вяло пыталась сопротивляться, когда Нина Сергеевна, быстро и ловко освободила неожиданную гостью от насквозь мокрой одежды, и, демонстрируя в этом деле большой опыт, пресекла все попытки девочки увернуться, и направила её прямиком в ванную, где уже шумела набирающаяся вода.

- Таня, - подбодрил её Егор, выскакивая из ванной, - лучше не сопротивляться. Поверь мне, - и со смехом увернулся от маминой затрещины.

- На вот – вытирайся, раз ванна занята, - бросил Егору полотенце Павел Михайлович, и, подождав, пока тот наконец переоденется в сухую одежду, спросил:

- Кто это там у вас?

- Таня, - неопределённо пожал плечами Егор. - Таня. Отлично, - задумчиво повторил Павел Михайлович. – И где ты нашёл Таню?

- На качелях. - Великолепно, - хлопнул в ладоши Павел Михайлович, - вот сразу чувствуется мастер слова! – И что же делала Таня на качелях?

- Отец, - внезапно разозлился Егор, - ты не в курсе, что делают на качелях? На качелях качаются. И вообще, прекрати меня допрашивать; ты не на работе.

Павел Михайлович работал в милиции. А потому, в отличие от сына, прекрасно сознавал возможные юридические последствия его действий. Но, с другой стороны, ему, пожалуй, действительно не стоило «включать мента», как иногда говорил его сын; говорить с ним в таком профессиональном тоне. Занятия в литкружке, всё же, не проходили даром; Егор тонко улавливал нюансы разговора, и «развести» его на болтовне не удавалось никому, даже цыганам (Егор как-то сам рассказал об этом).

Дверь в комнату открылась, и в неё, слегка подталкиваемая Ниной Сергеевной, немного смущаясь, вошла Таня; уже вполне розовощёкая и с традиционным «тюрбаном» из полотенца на голове. Утонувшая в халате до пят, она выглядела совершенно малышкой, и Егор вдруг осознал, что он же ничего не знает про неё; ни где она живёт, ни почему она не хочет идти домой, ни где она учится и в каком классе.

- Э-э.. Таня, - немного растерянно сказал Егор, — а сколько тебе лет?

- Паша, смотри, какое невиданное зрелище; наш сын вдруг соизволил выпасть из своих эмпиреев, и обратить внимание на сей грешный мир, - с сарказмом сказала Нина Сергеевна. – Хотя, конечно, лучше поздно, чем никогда.

- Одиннадцать, - пискнула Таня, которая уже успела забраться с ногами на диван, и от того стала казаться ещё меньше.

- Егор, - с упрёком сказала Нина Сергеевна, - Таня уже пять лет ходит с тобой по одним и тем же школьным коридорам. Но я ничуть даже не удивлена. Таня, - обратилась она к девочке, - наш сын способен заметить и описать особый оттенок крылышек жука на подоконнике, но при этом может не помнить, как зовут его одноклассников. Так что ты не удивляйся и не обижайся на него, если что.

- У нас в школе начальные классы на отдельном этаже, - недовольно буркнул Егор. – И вообще, соловья баснями не кормят. Может, мы вначале всё-таки поужинаем? Я голоден; думаю, что и Таня не откажется.

- Ох, совсем забыла, - подхватилась Нина Сергеевна, - Уж больно как-то всё неожиданно.

- Вы не беспокойтесь, - сказала Таня, - мне бы чая с хлебом, и не выгоняйте меня, пожалуйста, до утра.

- Девочка, да что ты такое говоришь, - у Нины Сергеевны перехватило горло, и ей понадобилось несколько секунд, чтобы она смогла вернуться к привычной роли «главнокомандующего». – Паша - разогревай ужин, и все свои вопросы оставь на потом. Егор, подбери у себя Татьяне футболку или рубашку подлинней и поновей. И дай ей костюм спортивный; тот, красный, из которого ты уже вырос и всё равно не носишь. Таня, ты – за мной; будем волосы твои сушить.

Павел Михайлович крякнул, и тут же отправился на кухню. Егор в задумчивости уже чесал затылок в своей комнате, глядя на открытый шкаф, а Таня вскочила с дивана и начала разматывала полотенце. Нина Сергеевна любила, когда её команды выполнялись немедленно и без вопросов. Она обвела довольным взглядом засуетившуюся семью, ещё раз скомандовала гостье «за мной», и Таня, смешно семеня ногами, заспешила за ней, стараясь не потерять на ходу слишком большие для неё шлёпанцы.

За столом в семье о делах не говорили. Это было твёрдое правило, а потому Павел Михайлович помалкивал, а его супруга с чисто женским удовольствием наблюдала, как явно проголодавшиеся дети за обе щёки уплетают приготовленный ею ужин. Павел Михайлович порой с пониманием поглядывал на жену, и пару раз, словно успокаивающе, касался её руки.

После ужина все вновь перебрались в гостиную. Спортивный костюм Егора, в который переоделась Таня, был ей велик, отчего девочка показалась Нине Сергеевне ещё более трогательной и беззащитной. Настолько, что она вновь ощутила комок в горле, а окружающий мир вдруг стал расплываться у неё перед глазами. Так что ей пришлось срочно отвернуться, чтобы незаметно промокнуть глаза. Это была её старая и неутихающая боль. Примерно через год после рождения Егора, у неё родилась девочка, но их с мужем счастье длилось недолго; серьёзный врождённый порок не оставил ребёнку шансов, а последующие послеродовые осложнения у самой Нины Сергеевны, лишили её возможности в дальнейшем родить ещё. Егор был тогда слишком мал, чтобы помнить что-либо, а позже родители решили никогда ему об этом не рассказывать. Поэтому Егор даже не знал, что у него, пусть и недолго, была младшая сестра. Нина Сергеевна с мужем тогда даже обсуждали идею взять ребёнка из отказников, но как раз в это время в стране начался период хаоса; Павел Михайлович дневал и ночевал на работе, с зарплатой творилось непонятно что, надежда получить от государства квартиру бо́льшей площади тогда рухнула, и они от идеи удочерения отказались. Ну а потом Егор уже так сильно вырос, что вряд ли смог бы принять маленького нового члена семьи. Павел Михайлович прекрасно видел и понимал, что переживала сейчас его супруга. Потому и не спешил задавать свои вопросы, но использовал момент, чтобы как следует рассмотреть их неожиданную гостью. Девочка была небольшого для своего возраста роста, но сложена вполне пропорционально. Худая она или нет, оценить в этом, слишком большом для неё костюме, было нельзя, но её лицо худым не выглядело; кожа была чистой, зубы на месте, волосы блестящими и ухоженными. Она совершенно точно не выглядела бездомной бродяжкой, или ребёнком из неблагополучной семьи, а их Павел Михайлович повидал уже не мало, и спутать никак не мог. Егор, пристроившийся на диване рядом с Таней, также поглядывал на неё; он ведь до сих пор не только не расспросил девчонку, которую так неожиданно для себя, привёл домой, но даже и не рассмотрел её толком! А ведь теперь не узнать её в школе, будет неприлично и даже как-то стыдно. Егор едва не хмыкнул от этой неожиданной мысли. Ему никогда не бывало стыдно за неузнанные лица или забытые имена. Обычно он лишь пожимал плечами на упрёки, и хорошо, если от него можно было услышать хотя бы банальное «извините», а то чаще всего он ограничивался лишь недоумённым взглядом.

«Да, - подумал Егор, - искоса поглядывая на похоже, что уже засыпающую Таню, - с «тёмным водопадом кудрей» я, похоже, погорячился; ничего на самом деле тёмного тут не наблюдается, да и самих «кудрей» особо что и нет». Волосы у Тани были красивыми; их блестящая волна доходила ей до лопаток, но были они тёмно-русыми и скорее прямыми, лишь слегка, буквально на пол витка, закручиваясь в спираль. А вот с глазами он угадал; они и вправду были серыми, и сейчас девочка изо всех сил тёрла их кулачками, чтобы не заснуть. Слегка опущенные книзу края глаз придавали её лицу слегка грустное выражение, даже когда она улыбалась. Немного уравновешивали эту её постоянную печаль прямые длинные брови; расположенные практически горизонтально, они стремились в одну линию, а тонкие губы, убирали ненужную детскость с немного кукольного лица.

- Таня, я вижу, что ты уже засыпаешь, - вернула всех к реальности Нина Сергеевна (эмоции эмоциями, но вопрос надо было решать и как можно скорее), - но пойми и нас. Буквально пара вопросов: где ты живёшь, есть ли у тебя дома телефон, и можно ли позвонить кому-то из твоих родственников, чтобы сообщить им, что с тобой всё в порядке. Знаешь, если бы Егор не пришёл домой ночевать, я бы очень сильно волновалась, и, пожалуй, даже обратилась бы в милицию.

- Пожалуйста, не надо в милицию, - сказала Таня, резко выпрямляясь; сон словно бы моментально слетел с неё. – Будет только хуже. - Кому будет хуже? – удивилась Наталья Сергеевна, - тебе? Но почему?

- Папу опять заберут, и когда он вернётся, то долго будет очень злой. А мама болеет. Если она снова попадёт в больницу, меня могут забрать в детский дом. А я не хочу там жить.

- Ты была в детском доме? – почему-то с замиранием сердца спросила Нина Сергеевна. Занимаясь социальными вопросами в Администрации города, она отлично представляла себе, какой ад ожидает домашнюю девочку, попади она в детский дом. А о криминальной стороне, творящегося там, её муж ей рассказывал вполне достаточно, чтобы всё это ясно понимать.

- Нет, не была, - ответила Таня, и Нина Сергеевна с облегчением выдохнула. – Меня хотели туда отправить однажды, когда мама болела, но я убежала.

- И где же ты жила тогда, и где был твой отец?

- Жила в больнице; меня не выгоняли, потому что я помогала, - пояснила Таня, - а папу тогда посадили на 15 суток в тюрьму.

- Неужели у тебя больше нет никаких родственников, которые могли бы тебя забрать к себе? – решил уточнить ситуацию Павел Михайлович, который также слишком даже хорошо представлял себе обстановку в детских домах, и, щадя чувства своей жены, просто не рассказывал ей всего, что было ему известно. К сожалению, в милиции, мало что могли сделать в этой ситуации в принципе. Разве что вмешаться в какие-то уж совсем вопиющие случаи, да и то лишь постфактум. Но зная свою жену, он опасался, что она непременно ввяжется в эту безнадёжную битву «против всего плохого».

- Родственников у меня никаких нет, - сказала Таня, и помолчав, добавила:

- И мамы тоже скоро не будет.

- Как это не будет? Что ты такое говоришь? – изумилась Нина Сергеевна. – Куда же она денется? Снова ляжет в больницу?

- Мама скоро умрёт, - печально сказала девочка, и заплакала.

Тут уж сон слетел со всех. Нина Сергеевна тут же бросилась к Тане, и обняв её что-то зашептала её на ухо. А Таня вдруг со всхлипом обняла её обеими руками, и долго не отпускала. Нина Сергеевна гладила её по голове, а Егор лишь растерянно топтался рядом с ними.

В последующие пол часа удалось выяснить следующее: мама Тани действительно была серьёзно больна. То, что вылечить её нельзя, Таня узнала, когда пряталась у мамы в больнице. Она помогала санитаркам с уборкой, и врачи её, одетую в белый халат, просто не замечали. Не зная, что она дочь пациентки, они свободно разговаривали при ней, обсуждая пациентов и их диагнозы. Потом она услышала об этом и дома, когда папа был пьяный и злой, и ругался с мамой.

- Твой папа злой? – рискнул задать свой вопрос и Егор.

- Только когда пьяный. Он тогда такой страшный, что я его боюсь, и стараюсь куда-нибудь убежать. Он и маму может обидеть, когда такой. А мне всегда говорит то же, что сказал и ты: «Зачем ты мне нужна?».

- Егор! - возмущённо посмотрела на сына Нина Сергеевна, и Егор, к своему изумлению, вдруг почувствовал жар на своих щеках, и понял, что краснеет.

- Папа даже как-то выбросил и порвал все мои рисунки, - продолжила между тем Таня. - Он и в это раз хотел их порвать, но я убежала.

- И ты поэтому сидела во дворе под дождём и не хотела идти домой? – догадался Егор.

- Да, - кивнула Таня, - поэтому. Мне так жалко стало эти рисунки. В них вся моя жизнь. Я сама. Ты ведь их ещё не смотрел? Там мой мир; я свои рисунки словно не смотрю, а читаю. Представляю разное. Как ты сказал – «мыслеобразы»? Я запомнила, - и Таня впервые за вечер рассмеялась. - Мыслеобразы? – удивилась Нина Сергеевна.

- Ну да; это то, что видишь только ты, а никто другой не видит. Так Егор мне объяснил. Только я эти «мыслеобразы», - Тане явно понравилось это слово, - рисую, а Егор их рассказывает. Он мне даже стихи читал.

- Егор? Читал стихи? Девочке??! – Павел Михайлович от изумления даже забыл про всё остальное. – Наверное, я пропустил в «Новостях» сообщение о необъяснимой гибели всех волков в окрестных лесах.

- Это были не стихи, - тут же привычно нахмурился Егор, - я же тебе объяснял.

- Не сердись, - Таня лукаво улыбнулась Егору своей грустной улыбкой, и взяла его за руку. – Просто мне так понравилось: «кудрей тёмный водопад». Нет, правда, здорово же!

Девочка снова рассмеялась, а Егор, против обыкновения, не ушёл в себя, а смущённо улыбнулся в ответ.

«Да она же флиртует с ним!» - изумилась Нина Сергеевна. – Ох, и нашёл же Егор себе подругу на голову», - и внутренне рассмеялась. Она была бы совсем не против, чтобы кто-то вытащил её сына из его отрешённости в реальность. Пусть даже это будет маленькая девочка, сама ещё вряд ли отдающая себе полностью отчёт в том, что она делает.

История, рассказанная их неожиданной гостьей, тронула её, и она решила разобраться с ней досконально.

- Папа, когда трезвый, хороший, - между тем продолжила Таня. – Он потом даже прощения просит. Иногда. Может купить что-нибудь вкусное в подарок. Пожалуйста, не надо звать милицию, - повторила она жалобно.

- Хорошо, - приняла решение Нина Сергеевна. – Мы не будем звать милицию. Пока не будем. Но мы обязательно должны поговорить и с твоей мамой, и с твоим папой. Завтра же. А сейчас – всем спать.

Глава 3

Это была странная ночь. Пожалуй, лишь сама виновница устроенного ею же переполоха, как это ни покажется странным, спала спокойно и безмятежно на диване в гостиной. А Нина Сергеевна всё никак не могла унять волнения от сознания того, что в её доме спит маленькая девочка. Девочка, которой так и не случилось в её собственной жизни. Девочка, которая очевидно, нуждается в её помощи. Наконец, девочка, которая удивительным образом смогла привлечь внимание её сына, заставить его совершить какой-то значимый поступок в настоящей жизни, а не в реальности его книг и фантазий. И ведь никакой «романтики» здесь, совершенно очевидно, и близко не было. Значит, её сын увидел нечто в этой Тане; увидел то, что имело для него значение, а, следовательно, не могло игнорироваться его родителями. Если они хотели понять своего сына, разумеется. А Нина Сергеевна хотела. Поэтому сон всё никак не шёл к ней. Она даже несколько раз выходила из спальни, то вроде попить, то как бы по иным делам, и подолгу задерживалась возле спящей гостьи, вглядываясь в её лицо.

А лицо Тани лишь на первый взгляд было обычным. Если же посмотреть более внимательно, то можно было обратить внимание на аккуратный тонкий и острый нос, придающий общую аристократичность её облику. Тонкие губы говорили о твёрдости и характере упрямицы, печальные глаза о не свойственной ребёнку вечной грусти, а небольшой острый подбородок напоминал, что это всего лишь маленькая девочка.

Нина Сергеевна не считала себя физиономистом, но многолетний опыт работы с людьми научил её многому; в том числе и «считывать» лица.

Удивительная гармония в сочетании таких разных черт, при беглом и поверхностном взгляде,создавала у случайного наблюдателя впечатление самого обычного лица, что, словно маскировочная сеть, закрывало от чужих взглядов истинную суть человека. Возможно, что Егор, чей мозг, под влиянием наставника, был тонко настроен на поиск необычного в окружающем обычном, интуитивно почувствовал это несоответствие, а потому и принял вдруг совершенно нетипичное для себя, и столь удивительное для своих родителей решение привести эту девочку домой. Примерно так думала Нина Сергеевна, глядя то на крепко спящую Таню, то на полоску света, пробивающуюся из-под двери комнаты сына.

Егор, как и его мать, не спал. Взяв перед сном «чисто из вежливости» полистать Танин альбом, он быстро утратил как сон, так и чувство времени. Танины рисунки не были обычными картинками, типа «вот луг и речка, пастух и овечка», или «дом на горке», или «птичка на ветке». Её рисунки не имели чётких границ; отдельные их фрагменты словно перетекали друг в друга, являясь одновременно частью разных картин, смешивая и масштабы, и перспективы. Дом на горе прорастал корнями, которые и питали то дерево, где сидела на ветке чудо-птица, запутавшаяся в сетях, что забросил рыбак на реке.

«Вот уж действительно мыслеобразы», - невольно усмехнулся про себя Егор, рассматривая рисунки. Чем дольше он вглядывался в них, тем больше начинал видеть деталей, и тем больше уже собственных «мыслеобразов» рождалось у него в голове. Картины в Танином альбоме начинали словно бы оживать и складываться в истории. Ещё не чёткие, туманные, ещё лишь отдельными фразами, но они уже были, и только ждали того, кто сможет разглядеть их, и представить миру уже не в виде картин, а виде слов. Егор, словно зачарованный, никак не мог оторвать взгляда от этих рисунков, разорвать волшебную связь с ними, и, в конце концов, так и уснул с Таниным альбомом в руках.

Таким его утром и обнаружил Павел Михайлович, пришедший будить сына к завтраку. Сам Павел Михайлович тоже спал плохо, слушая всю ночь, как бродит по квартире и тяжело вздыхает его супруга, и, примерно догадываясь уже, что планы у неё в голове. А потом и выслушивая эти планы. Одна лишь Таня выглядела свежей и отдохнувшей; она приветливо улыбалась всем, и, казалось, нисколечко не беспокоилась о том, что и как будет объяснять родителям по поводу своего отсутствия дома этой ночью.

Подъём был ранним; несмотря на субботний, день школьники учились, а Тане ещё надо было зайти домой за тетрадями и учебниками. Нина Сергеевна была решительно настроена поговорить с родителями девочки, Павел Михайлович брился в ванной, готовясь сопровождать супругу в её миссии, в то время, как сама она хлопотала на кухне, готовя завтрак для всех. Таня быстро переоделась в выстиранную накануне Ниной Сергеевной и уже сухую одежду, и теперь растерянно теребила свои растрепавшиеся со сна волосы. Просить чужую расчёску она стеснялась, и что сделать со своими волосами не знала. Неожиданно, ей на помощь пришёл Егор, заметивший Танины проблемы;

- Садись, - указал он ей на стул в своей комнате, и немного подержав в задумчивости Танины волосы в руках, принялся, к изумлению девочки, заплетать их в довольно сложную причёску.

- Где ты этому научился? - не выдержала Таня, крутя головой и пытаясь рассмотреть себя в полировке мебели, на что Егор, слегка усмехаясь, раз за разом невозмутимо возвращал её голову в исходное положение, и даже не делал ей замечаний, которые всегда делала ей мама в таких случаях.

Секрет был прост; когда Егор учился в младших классах в их школе закрыли «продлёнку», и Нина Сергеевна договорилась (разумеется, за небольшое вознаграждение) с родителями одноклассницы Егора, что после уроков он будет приходить к ним домой, где бабушка девочки, сама бывшая учительница, накормит их обедом, а после проследит за выполнением уроков. К девочке приходили подружки, или она сама шла к ним; благо, жили все они в одном подъезде. Девчонки играли в куклы, заплетали их и друг друга, учились шить и вязать. Егор же, вначале от скуки, а после и с интересом, принимал во всём этом участие, так постепенно и научившись всем этим девчачьим премудростям. Возможно, уже тогда, когда они, играя, придумывали на ходу истории для всех этих пластмассовых «Маш» и «Варь», Егор и ощутил впервые вкус творчества, что позже реализовалась в его тяге к сочинительству историй. Но Егору нравилось удивление Тани, и он не спешил разрушать интригу;

- На куклах научился, - наконец сказал он неопределённо, и уже сердито прикрикнул «Не вертись!», потому, что Таня от изумления развернулась на 180 градусов и недоверчиво уставилась на Егора, который досадливо крякнул, упуская из рук тут же распустившуюся тонкую косичку, что шла вокруг головы, одновременно украшая и скрепляя всю сложную конструкцию причёски.

- Извини, - повинилась Таня, возвращаясь на место. - Ты играл в куклы? Но мальчишки не играют в куклы!

«А маленькие девочки не ночуют на качелях», - едва не сказал вслух Егор, но лишь пожал плечами, тут же коленкой пресекая Танину попытку повернуться ещё раз.

- Ой, - сказала Таня, и схватилась за бок.

- Что случилось? - замер Егор, - я же лишь слегка, чтоб ты не вертелась.

- Ничего, - ответила Таня, - это я вчера ушиблась. Уже всё прошло.

Но Егор не зря тренировал внимательность к мелочам. Он видел, что ничего не прошло, и что не может быть так долго и так сильно больно от простого ушиба и лёгкого прикосновения. Он вспомнил, как Таня вчера вскрикивала, когда он брал её за руку, и быстро сложил «дважды два».

- Всё, - сказал Егор, отступая на шаг, и рассматривая свою работу, - будешь сегодня самой красивой в классе!

Ему вдруг захотелось сделать что-то для этой, в общем-то по-прежнему чужой, но такой непохожей на других, девчонке. Которая, ещё несколько часов назад, была ему совершенно безразлична, а сейчас, отчего-то, он её такой чужой уже не воспринимал. Егор сел перед Таней на корточки, и, сплетя руки, положил их ей на колени, не давая подняться.

- Таня, - сказал он, внимательно глядя ей в лицо, - КТО. ТЕБЯ. УДАРИЛ?

Таня сморщилась, словно вновь собираясь заплакать, и попыталась встать, но Егор не дал ей этого сделать.

- Таня, не надо плакать, и не надо убегать. Поверь, от ЭТОГО убежать нельзя. Мне тоже доставалось, и я знаю.

- Тебе? - переспросила Таня.

- Конечно. Мальчишки, даже если они играют в куклы, всё равно остаются мальчишками, а все мальчишки знают, что такое драка.

- Ты любишь драться? - нахмурилась девочка.

- Нет, терпеть не могу; да я и не умею драться толком. Поэтому мне обычно и доставалось больше всего.

- Тогда зачем же ты дрался? - удивилась Таня.

- Потому, что иногда нет другого выхода.

- И ты не боялся, что тебе будет больно? Что тебя побьют?

- Я же тебе толкую; иногда просто нет другого выхода, и убежать тоже нельзя.

- Почему?

- Потому, что от себя и своего страха невозможно убежать. Никому нельзя. И тебе тоже не удастся. Так кто тебя ударил?

- Папа, - помолчав сказала Таня. - Он хотел выбросить мой альбом, а я не дала.

- Ты молодец, - сказал Егор, поднимаясь, и помогая встать Тане, - ты не испугалась. Это уже не мало, тем более для девчонки. А рисунки у тебя замечательные! Было бы очень жаль, если бы они пропали.

- Тебе понравилось? Правда? - обрадовалась Таня, тут же забыв о неприятном разговоре. - Когда ты успел посмотреть? Утром?

- Да я пол ночи на них смотрел, и настолько увлёкся, что так и уснул с твоим альбомом в руках, - рассмеялся Егор. - Ты оставишь мне их ещё посмотреть? Это надо делать не на ходу, и лучше всего, когда все спят. Это моё самоё любимое время.

- Я тоже рисую, когда все спят. Мне ещё и за это попадает. И от мамы тоже, - улыбнулась Таня. - Но мне кажется, что нас уже зовут.

«Нас», - отметил про себя Егор, привыкший обращать внимание на слова, и приобняв Таню за плечи, подтолкнул её к выходу:

- Мама зовёт завтракать. И поверь моему опыту; не стоит заставлять её ждать.

Глава 4

Таня жила в доме того двора, где накануне Егор с ней и познакомился. На месте были и качели, и скрипели они так же, как и вчера. Егор вначале хотел подождать Таню на улице, но та вдруг крепко схватила его за руку и так умоляюще на него посмотрела, что Егору ничего не оставалось, как вздохнув пойти вместе с ней. При этом Таня руку его не отпускала ни на миг, вызывая у Егора странное смешанное чувство досады (идёт с девчонкой за ручку!), и гордости (в нём признают защитника).

Дверь им открыла мама Тани – невысокая (сразу видно в кого девочка), худая, с нездоровым землистого цвета лицом. Она периодически покашливала, прикрывая рот тонкой, в синюшных пятнах от уколов, рукой.

На пришедших она смотрела без страха, и с какой-то отрешённостью, словно всё происходящее её не очень касалось, а в том, что незнакомые люди привели её дочь, которая не ночевала дома, не было ничего необычного.

- Она что-то натворила? – спросила мама Тани негромким голосом, и тут же закашлялась, кивая на дочь.

- Нет, что Вы, - ответила Нина Сергеевна, - всё в порядке, не волнуйтесь. Но мы хотели бы поговорить с Вами, если Вы не против.

- Проходите, - всё также без эмоций сказала Танина мама, отступая в сторону, и обращаясь к дочери:

- Быстро собирайся в школу; завтракать тебе уже некогда.

Таня молча кивнула, и, наконец отпустив руку Егора, метнулась в комнату.

- Это мой сын, Егор, - пояснила Нина Сергеевна. – Они с Вашей дочерью учатся в одной школе. Им по пути. Меня зовут Нина Сергеевна, а это мой муж, Павел Михайлович.

- Алевтина Ивановна, - представилась мама Тани, - а мой муж ещё спит. Так о чём вы хотели поговорить?

- Давайте проводим детей, и поговорим тогда спокойно. Боюсь, что наш разговор будет не очень приятным.

В соседней комнате послышался испуганный возглас Тани, а затем грубый мужской голос сказал:

- Где шлялась ночью, маленькая мерзавка? Кем ты вырастишь? Я знаю кем! Сказать?

Егор услышал, как Таня болезненно вскрикнула, и, не выдержав, шагнул в эту комнату. Войдя, он увидел посреди неё невысокого мужчину худощавого телосложения, в несвежей голубой майке с провисшими проймами, и синих «семейных» трусах, который замахивался на Таню. Девочка испугано вжалась в угол между кроватью и столом, прикрывая голову руками. Егор, не говоря ни слова, изо всех сил толкнул мужчину, и тот упал на кровать, подозрительно скрипнувшую от его падения.

- А-а! – закричал мужчина, не пытаясь правда, встать. - Дружка уже привела в мой дом? Ах ты мелкая дрянь! Ну ты у меня узнаешь сейчас! И дружок твой тоже узнает. Я сейчас милицию сюда вызову; его в колонию отправят, а тебя в детский дом. Наконец-то избавлюсь от тебя, засранка.

Егор с отвращением смотрел на отца Тани;

- Даже самые последние хулиганы во дворе знают, что бить девочек западло. А у Вас дочь вся в синяках. Вы просто урод какой-то! Избить ребёнка, девочку! Да ещё как следствие и суд расценит эти синяки. Может очень нехорошо расценить. Вас зэки под шконку загонят за это.

Егор, благодаря отцу, знал кое-что о нравах «той стороны», и умел понимать их речь (это всё нужно писателю, так объяснил он свои расспросы об этом родителям)

- Ты кто, вообще? – уставился на него мужчина, до постепенно которого начал доходить смысл слов мальчика.

- В школе вместе учимся, - сказал Егор, беря Таню за руку и заводя её себе за спину. – А милиция, которой Вы грозили, уже здесь, - и Егор кивнул головой на своего отца, который уже тоже был в комнате, и держал в руках красное удостоверение сотрудника милиции.

- Твой папа милиционер? – изумилась Таня.

- Собирай вещи; мы опаздываем, - сказал ей Егор, вместо ответа, а про себя вновь отметил «мы», проскочившее теперь уже у него.

- Вы обещали, что милиции не будет, – сказала девочка; глаза её налились слезами обиды, а губы сжались в узкую полоску.

- Официально милиции пока что здесь нет, - невозмутимо сказал Павел Михайлович Тане, - но если твой отец полезет в драку, то наряд тут окажется очень быстро, а за нападение на офицера милиции грозит уже не 15 суток.

После чего Павел Михайлович повернулся к хозяину квартиры:

- С учётом синяков Вашей дочери и моих показаний срок наказания может быть весьма даже немаленьким. Надеюсь, ты хорошо понял меня? – отец девочки быстро и молча закивал, не делая более попыток встать или угрожать детям.

- Твой папа тебя больше не тронет, обещаю, - постарался смягчить «ментовской» голос Павел Михайлович, обращаясь к Тане, – так что собирай, что нужно, и идите с Егором в школу. После занятий ждём вас с Егором обедать. Ну а мы, - усмехнулся Павел Михайлович, поворачиваясь к отцу Тани - пока поболтаем с твоими родителями; так сказать, «о жизни, о любви».

Глава 5

За всю дорогу ни Егор, ни Таня не проронили ни слова. Таня изредка шмыгала носом, и Егор предпочёл не лезть к ней с разговорами. Он молча нёс её сумку с учебниками, порой ловя на себе удивлённые, а то и насмешливые взгляды знакомых мальчишек. Впрочем, Егор как обычно не обращал на них никакого внимания. Все эти чужие взгляды и даже смешки Егору были, как всегда, безразличны; он, по обыкновению, погрузился в собственные думы, пытаясь разобраться в той жизненной круговерти, в центре которой внезапно оказался, и к которой он, как оказалось, совершенно не был готов. А заодно стараясь разложить по полочкам тот хаос собственных мыслей и чувств, который вся эта ситуация в нём вызвала.

Егор не привык к реальной жизни; ритм жизни его собственной - «школа-студия-дом» - задавали давно известные правила, и особых вариантов здесь не было. А все бытовые проблемы решали его родители. Семья Егора считалась состоятельной; отец – подполковник милиции, мать – чиновник среднего уровня в городской Администрации. Егор, в отличие от многих других своих сверстников, никогда не знал бедности, за что его, кстати, некоторые в школе недолюбливали, принимая отрешённость Егора за высокомерие и спесь мальчика-мажора. И даже его неконфликтность кое-кто считал признаком надменности и зазнайства. Но это имело мало отношения к действительности; Егору на самом деле был не очень интересен мир реальный (кстати, поэтому сам Егор был довольно непритязателен в быту, и в общем-то равнодушен к внешним признакам успешности, как то фирменная одежда, дорогая машина, поездки на курорты за границу и т.п.). Ему больше был по душе мир придуманный, книжный, где всё подчинялось воле автора и законам жанра. «А не вот это вот всё». Но теперь мир настоящий решительно стучался в его стерильный вылизанный и уютный внутренний мирок, и Егор чувствовал себя непривычно растерянным, будучи вынужденным эмоционально и даже организационно погрузиться в насущные житейские проблемы. Это нервировало его; вызывало с одной стороны раздражение, но с другой и какой-то настороженно-болезненный интерес к происходящему. А ещё ему было весьма непривычно ощущение своей такой сильной погружённости в этот реальный мир.

Когда, дойдя до дверей школы, Егор, всё так же молча, протянул Тане её сумку с учебниками, Таня жестом попросила его наклониться, и шепнув ему на ухо «Спасибо», внезапно коснулась сухими губами его щеки.

У Егора был большой опыт сохранять внешнюю невозмутимость в самых разных ситуациях. Поэтому он коротко кивнул Тане и будничным тоном напомнил ей, что сегодня они идут после школы обедать к нему домой, и он будет ждать её здесь же после уроков. А после, по-прежнему сохраняя полное спокойствие, повернулся в сторону, откуда донёсся чей-то свист и смешок.

- Вам что-то показалось смешным? - спросил он у компании из четырёх учеников более младших классов. Школьную иерархию никто не отменял, поэтому те промолчали, а кто-то даже поспешил отойти в сторону, и лишь один толстый мальчик с прилизанными волосами попытался выкрикнуть дразнилку «жених и невеста», но его никто не поддержал.

- Ну жених и невеста, - по-прежнему невозмутимо повторил Егор, - и что?

- И ...ничего, - буркнул толстяк и попытался спрятаться за спинами товарищей, но Егор ему не этого позволил, уцепив за ворот. Ему было наплевать на дразнилки, но младшие в школе не имели права так разговаривать со старшими. А Егор сейчас был в этой реальности.

- Как тебя зовут, толстый? – спросил Егор, придав голосу высокомерие.

- Вова, - испуганно ответил пойманный нахал.

- Разве тебя, Вова, не учили, как следует вести себя со старшими? Или тебе надо это объяснить не словами?

- Не надо, - слегка побледнел Вова, – не надо не словами.

- А тебе говорили, Вова, - подтянул Егор толстяка к себе поближе, - что свистеть девочкам, особенно, когда они разговаривают с другими мальчиками, невежливо?

Затянутый ещё немного ворот сменил бледность лица Вовы на пунцовый окрас.

- И ты, конечно, уже осознал свою ошибку, и изо всех сил желаешь извиниться, не так ли, Вова?

Вова, лишённый поддержки приятелей, затравленно кивнул.

Егор отпустил его воротник, и, заботливо расправив на нём помятость, слегка подтолкнул кулаком между лопаток растерявшего всю свою уверенность Вову к Тане:

- Приступай.

Никто из собравшейся уже небольшой толпы школьников, не вмешивался в происходящее, признавая право старших над младшими. Выслушав сбивчивые извинения, Таня хмыкнула, и не сказав ни слова, пошла к школе, гордо вздёрнув свой тонкий аристократический носик. Свистеть ей вслед никто более не рискнул.

- Впредь постарайся Вова, чтобы моя невеста на тебя не жаловалась. А иначе мне придётся объяснять тебе правила хорошего на уже не словами. Усёк?

- Усёк, - буркнул Вова, и поспешил исчезнуть с места своего позорного бенефиса.

Лично самому Егору было глубоко наплевать на всякого рода высказывания в свой адрес, и в прежнее время он просто не обратил бы даже внимание на подобного типа инцидент с «мелюзгой», но сейчас им управляла новая сила, известная ему, как «неумолимая логика событий». Егор знал о таком явлении в отношении литературных произведений, но впервые это коснулось его в реальной жизни. Не было неизбежным его знакомство с Таней, не было неизбежным и его решение позвать её с собой, но, когда это всё произошло, события приобрели свою собственную логику. И Егор, пусть и несколько отстранённо, но отчётливо сознавал это своим натасканным на соответствующий анализ, умом.

- Ну ты даёшь, Воронцов! – Щедрый, «от души», хлопок по плечу, вывел Егора из задумчивости. Егор обернулся, хотя мог бы и не делать этого; он и так прекрасно знал, от кого ему «прилетело» это дружеское приветствие, от которого он лязгнул зубами, едва не прикусив язык. Рука у Светки была тяжёлой, а голос грубым. Хотя Егор считал его просто низким, и даже находил в этом неповторимую Светкину особенность; как он говорил, «изюминку». Светка, его соседка по парте, смотрела на него изумлёнными глазами, и улыбалась во весь свой большой некрасивый рот. Некрасивым у Светки было всё; и лицо, покрытое, словно оспинками мелкими шрамами от давленных прыщей, и излишне широкоплечая фигура, и жидкие короткие волосы неопределённого блеклого цвета, и размашистая «мужская» походка, и даже улыбка, открывавшая крупные и немного кривоватые зубы. Некрасивая Светка была не просто его соседкой по парте; она была едва ли не единственным настоящим другом Егора в школе.

Познакомились они два года назад, когда новая одноклассница перешла к ним из другой школы, приехав из другого города. Нескладную и грубоватую Светку никто не хотел в соседки, а Егору было всё равно; поэтому на неуверенный вопрос новенькой Егор тогда лишь равнодушно кивнул, и молча убрал свою сумку с соседнего стула.

Сдружились они уже позднее. В ответ на неловкие предложения дружбы от некрасивой новенькой, девочки класса решили забавы ради устроить ей травлю, но Светка терпеть этого не стала; и первая красавица класса очень быстро оказалась в медпункте с расквашенным носом. Драться с сильной и решительной девочкой представители прекрасной половины класса теперь не рисковали, а мальчишкам драться с девчонкой было зазорно. Поэтому класс решил объявить ей бойкот. Вернее, объявить его решили девочки, но в кавалерах у самых красивых девочек как правило были самые сильные мальчики, и все остальные просто не посмели возражать. Все, кроме Егора.

Первое время Егор, по своему обыкновению, бесстрастно наблюдал, как его новая соседка безуспешно пытается сблизиться с кем-нибудь в классе, привычно абстрагируясь от происходящего, и воспринимая всё не более, чем очередной сюжет. Однако, когда, придя однажды утром в класс, он не обнаружил Светку на её обычном месте рядом с собой, Егор решил всё же узнать у своей недолгой соседки в чём собственно дело, почему она сидит в одиночестве за первой партой, и не он ли стал тому причиной. Ему тут же со всех сторон стали говорить, что новенькой объявлен бойкот, и что с ней теперь нельзя никому говорить, нельзя сидеть и вообще никаких дел с ней иметь нельзя. Пусть убирается из их класса.

Егор всё внимательно выслушал, затем пожал плечами, молча взял одной рукой Светкин портфель, другой за руку саму Светку, и так же молча отвёл её на прежнее место за своей партой. Светка не сопротивлялась.

Класс недовольно загудел, а та самая, пострадавшая от тяжёлой Светкиной руки, первая красавица крикнула ему со злостью:

- Тебе что, Воронцов, больше всех надо? Тебе что, наплевать на мнение коллектива?

- Разумеется, - равнодушным тоном ответил ей Егор, и отвернулся.

Драться с Егором из-за «бабских разборок» мальчишки не желали, на подначки типа «любовь-морковь» Егор не реагировал, и постепенно бойкот изжил сам себя, и новая ученица заняла своё собственное место в классе.

А чуть позже выяснялось, что Светка переехала сюда вовсе не случайно, а была приглашена одним спортивным клубом, как показывающая неплохие результаты в академической гребле. И это, наряду с видом плечистых парней, иногда встречавших Светку у школы, полностью отбило желание у кого-либо в школе «разбираться» с новенькой силовым образом, или даже просто ссориться с ней.

Сама же Светка к их завязавшейся дружбе с Егором отнеслась серьёзно; она решила взять под своё крыло «этого малахольного мечтателя», и тень силы самой Светки легла теперь частью и на Егора. Что, наряду с репутацией представителя не самой простой семьи, создавало ему в школе статус своего рода «неприкасаемого», и придавало вес его словам. Впрочем, Егор совершенно не злоупотреблял этим своим положением, держась в стороне от школьных дел. Постепенно Егор уже и сам проникся дружескими чувствами к своей неожиданной защитнице. Она была единственной, с кем он мог свободно поболтать на разные темы, прощая ей вмешательство в его раздумья. Они прикрывали друг друга на уроках, беззастенчиво списывали друг у друга школьные задания, легко на пару лгали учителям или одноклассникам. Они полностью доверяли друг другу, хотя ни малейших романтичных чувств по отношению друг к другу не испытывали никогда. Друг – он друг и есть.

- Ты, Воронцов, меня порой поражаешь! – пробасила Светка, - не мог себе ещё помельче подружку найти!

- Какая была – такую и нашёл, - огрызнулся Егор, - и не «подружку», а «невесту». Глухая ты, что ли?

- И где же ты её нашёл, бедняжку?

- Где-где; на качелях.

- И забрал себе? Вот так просто?

- И забрал себе. Вот так просто. И чего это ты решила, что она от этого стала вдруг «бедняжка»? – оскорбился Егор, - мне вот не показалось, что она стала теперь более несчастной, чем была до нашей встречи.

- Потому, умник, что ты просто толстокожий придурок. Жизни не знающий. Я давно это подозревала. Это тебе пофигу, что другие скажут, а ты представляешь, как задразнят теперь эту твою мелкую и за портфель, и «невесту»? – возмущённо сказала Светка.

- А что плохого-то в «невесте»? – возразил ей Егор, пожимая плечами, – Слово – как слово.

- Это вы там привыкли играть словами в своём писательском кружке, а в реальной жизни слова имеют для нормальных людей ещё и вполне прикладное значение, - постаралась втолковать простую житейскую истину своему непонятливому другу Светка. – Подружку твою в школе теперь непременно начнут дразнить. И она начнёт плакать. А когда она начнёт плакать, то очень быстро решит, что именно ты виновен во всём этом.

- Ты так считаешь? – несколько смущённо сбавил тон Егор, - но я думаю, что она справится. Она умная. ..Хм.. Нда... И духом крепкая.

- «Духом крепкая»! – передразнила Егора подруга, - а чего это ей будет стоить? Эта «крепость духа». А если она сорвётся? Ты снова плечиками пожмёшь и просто выкинешь её из своей жизни, словно ненужный черновик?

Светка пристально и без тени улыбки смотрела на Егора. Он вдруг вспомнил, как плакала Таня там, на скрипучих качелях, сидя в одиночестве под дождём, и ему стало стыдно. Впервые в жизни он взял на себя ответственность за кого-то, вмешавшись в чужую жизнь всерьёз, но что теперь нужно делать он совершенно не представлял.

- Ладно, ладно. Убедила и устыдила. Ты права. Что-то мне и впрямь как-то не по себе стало, - встревожился Егор, видя, что Светка говорит совершенно серьёзно. – Делать-то теперь что?

- Тебе по правде дорога эта девочка? – по-прежнему серьёзно спросила Светка. – Кто она тебе на самом деле? Просто случайно встреченная малявка, мелкий эпизод в твоей ненаписанной книге, или нечто большее?

- Я не знаю, Света, - задумчиво ответил подруге Егор,– у меня странная симпатия к этой девочке. Необычная, да. Я знаком с ней меньше суток, но она совершенно точно не «эпизод». Зато я знаю, что не могу допустить, чтобы с ней случилось что-то плохое по моей вине. И вообще что-то плохое.

- А надо было думать над тем, что говоришь! – назидательно сказала Светка, – кому говоришь и при ком говоришь. А то вам, парням, всё шуточки, а нам, девочкам, слёзки.

- А может я и не шутил, - буркнул Егор, и Светка со злостью хлопнула себя обеими руками по бёдрам, - Нет, ну ты и впрямь придурошный, а? Ну да что теперь с тебя взять! Придётся всё самой за тебя делать. У-у!! – и Светкина ладонь остановилась в миллиметре от затылка Егора.

- Свет, может давай я вас с Таней познакомлю, что ли, - неуверенно потянул Егор, - тебя в школе уважают...

- Не учи учёного, - презрительно хмыкнула Света, - но будешь должен! На свадьбу свидетельницей пригласишь. И попробуй, только, обмануть меня или эту твою Таню. Не посмотрю на нашу дружбу. Класс-то у твоей невесты какой?

- Пятый, вроде. А может и шестой. И букву не знаю, - растеряно сказал Егор. Светка закатила глаза, и махнув на него рукой, исчезла в дверях школы. Впрочем, Егор подруге доверял; если она взялась за это дело, то можно уже не тревожиться так сильно за Таню. А Егор тревожился. И этот факт его самого здорово удивлял и выбивал из привычного душевного равновесия. Однако, школьный звонок вскоре прервал это самокопание Егора, и он поспешил вслед за Таней и Светкой в школу.

Глава 6

Последним уроком была химия. Весь урок Егор сидел, как на иголках, был невнимателен и неаккуратен, и в наказание учитель определил Егора за это в дежурные; убрать класс после урока, собрать лабораторную посуду, реагенты и пр. Прежде Егор лишь привычно пожал бы плечами и невозмутимо принялся за работу, но сейчас его ждала Таня. И как он мог объяснить это учителю? Валентина Степановна была чужда всяких сантиментов; дисциплину и педантичность она полагала основой безопасности при выполнении практических заданий, и необходимым условием для изучения химии вообще. За прегрешения в этой области она наказывала учеников строже, чем за невыученный урок, и Егор совершенно точно знал, что своего решения она не отменит.

Выручила, как всегда, Светка; улучив момент, когда «химичка» вышла в подсобку, она шепнула Егору «Беги!», и начала сама убирать со столов.

- Я не поняла, что за самодеятельность тут? - недовольно поджала губы Валентина Степановна, вернувшись в класс. - Я, кажется, назначила дежурным Воронцова, а не тебя.

- Извините, Валентина Степановна, это я его отпустила, - невозмутимо ответила Света, собирая чашки и блюдца аккуратными стопочками.

- Ты? – изумилась Валентина Степановна, немного даже опешив от такой наглости.

- Я, - повинилась Света. – Дело в том, что это я отвлекала Егора весь урок, и наказание, по справедливости, должно быть мне. А Егор по дружбе и по совести ни за что бы Вам этого не сказал.

- Хм, - сменила гнев на милость учительница, – ну что же; за честность добавлю тебе один балл к оценке за урок, но кабинет ты мне весь выдраишь до блеска за нахальство. Приду через пол часа – всё проверю!

И Валентна Степановна, чему-то улыбаясь, вышла из класса.

Егор мчался по коридору, и в его воображении вставали картины затравленной и заплаканной Тани, окружённой насмешниками. Он с одной стороны злился на себя за необдуманные слова при всех, а с другой стороны мысль, что кто-то будет определять, как именно он должен разговаривать, что он может и что не может говорить по своему разумению и желанию, злила его даже ещё сильнее. И наряду со всей этой бурей чувств Егор, привычно анализируя происходящее с позиции наблюдателя со стороны, не мог не удивляться своему поведению и своим собственным чувствам, и мыслям. Ему было крайне непривычно видеть себя таким. Таким взволнованным из-за чьих-то проблем, да и вообще из-за кого-то.

Расстроенный утренним разговором со Светланой, Егор весь день порывался найти Таню, но Светка сказала ему: «Не надо. Не лезь. Ты же ничего не понимаешь в настоящей жизни». Лучшая подруга назвала его «слоном в посудной лавке»;

- Ты сделаешь только хуже, - сказала Светка, и Егор решил довериться ей.

Таня ждала его там же, где они расстались утром. Она весело болтала с двумя другими девочками, и у Егора отлегло от сердца; на затравленную и заплаканную Таня не походила. Однако Танины подружки увидев Егора, быстренько ретировались, не дожидаясь, пока он подойдёт к ним.

- Ты не мог бы, при встрече со мной, не делать такое злобное выражение лица? – сказала Егору Таня вместо приветствия, заботливо поправляя ему воротник. – А то же меня потом все изведут вопросами, почему мой жених вечно такой злой.

- Э-э… Таня, я.., - растерянно протянул Егор, - в общем, я целый день... я хотел извиниться перед тобой. Мне не стоило так говорить при всех. Это было глупо, я подвёл тебя. Прости.

- Ты бросаешь меня? Я больше тебе не нужна? – Таня замерла и опустила руки; казалось, девочка сейчас расплачется. – Ты не хочешь ждать, пока я вырасту? Говори уже прямо; я больше не твоя невеста?

- Нет...то есть да, - окончательно смешался Егор. – Я не это хотел сказать. Конечно, ты мне нужна. Очень нужна! Но я подумал, что тебя станут дразнить. Ты обидишься на меня из-за моих слов, и разозлишься.

- Обижусь? Разозлюсь? - Таня искренне рассмеялась. – Как можно обидеться за то, что кто-то признаётся тебе в любви?

- В любви?! - оторопело повторил Егор. – Кто признаётся?

- Причём публично, - Таня закружилась смеясь, а затем, остановившись почти вплотную напротив Егора, сказала неожиданно очень серьёзно, - Я дала тебе своё слово, ты мне своё. Теперь мы связаны этими словами. Нравится тебе это или нет, но теперь это так. Хочешь отказаться от своих слов – откажись. Имеешь право. Но после сказанного это будет уже предательство, а не просто отказ. Вот так-то.

Затем Таня снова улыбнулась своей печальной улыбкой, и сунув в руки вконец обалдевшему и деморализованному Егору свой портфель, преувеличенно грустно вздохнула:

- А ведь кто-то обещал накормить меня после школы.

Егор был в недоумении. Эта девочка не просто не походила ни на какую другую, из ранее виденных им; её поведение противоречило всем представлениям Егора о том, как должна была она себя вести в этой весьма непростой для неё ситуации. А то, что она на самом деле непростая, Егор понимал хорошо. При этом Таня отнюдь не выглядела глупой, а совсем даже напротив. Она и сама наверняка сознавала всю сложность своих жизненных обстоятельств. Но вела себя при этом так, словно и не было никаких этих обстоятельств вовсе. Если не считать её утреннего молчания по дороге в школу, конечно. Егор вдруг ясно понял, что Таня тогда не просто так молчала, подавленная случившимся у неё дома. На самом деле она думала. Она решала. Она выбирала свою линию поведения. И теперь, приняв какое-то решение, она более не рефлексировала, не дулась и не рыдала; она теперь просто жила. И вела себя так, как и должна была вести себя обычная девочка её возраста без особых проблем в жизни.

Иная, натасканная постоянным тренингом на поиски всего отличающегося от обычного, ипостась Егора, радостно вцепилась в предложенное лакомство. И пока сам Егор являл собой (и при этом именно так он сам себя и понимал) образ заботливого «старшего товарища», переживающего за маленькую подругу, его подсознание лихорадочно анализировало необычное поведение этой удивительной девочки, ища, за что здесь можно зацепиться, как это можно описать, и как всю эту историю можно было бы использовать в дальнейшем.

Егор сам бы ужаснулся своему цинизму, осознай он это своё двоемыслие.

Но сейчас обычная болтовня с Таней «обо всём и ни о чём» маскировала эту скрытую от его же собственного разума работу мозга.

Несмотря на своё увлечение литературой, и связанную с этим некоторую отрешённость от банальности быта, Егор был совершенно нормальным человеком, с «классическими» представлениями о добре и зле, и с правильными морально-этическими установками. Он не был жестоким или бессердечным, как это казалось некоторым; он просто был отстранён от всего для его неинтересного в жизни. Он не был трусом, но избегал конфликтов. Был равнодушен к модным вещам, но старался выглядеть «прилично». Он не искал внимания девочек, но не мог не обращать на них внимание. Ему ещё не доводилось влюбляться, однако, он прочитал о любви больше, чем большинство его сверстников обоего пола. Внешность Егора была обычной, «среднестатистической», как говорил он сам, но в целом располагающей и приятной. Хладнокровно отмечая порой на себе заинтересованные взгляды сверстниц, Егор, однако, никогда не делал ни малейших ответных шагов. Что и послужило, в том числе, формированию его имиджа, как заносчивого гордеца.

Заметив, что Таня начала заворачивать к своему дому, Егор остановился, и взяв её за плечи, развернул к себе;

- Таня, ты приглашена на обед к нам.

- Но, я думала... я должна

- Нет, Таня. Тебе не надо сейчас идти домой.

- Почему? – Таня попыталась вырваться, но Егор не отпустил её. - Там же дома мама. Моя мама.

Егор вздохнул;

- Ты не понимаешь. Когда мы ушли, у наших родителей был разговор. Я догадываюсь, о чём. И этот разговор наверняка был неприятным для всех. И он, возможно, ещё не окончен. Поэтому тебе не следует сейчас идти домой, не узнав, о чём там говорили, и чем там всё закончилось. А это ты сможешь узнать только, если пойдёшь со мной.

Мама велела Егору обязательно привести девочку после школы к ним, чтобы она могла поговорить с ней прежде, чем она попадёт домой к себе, но не мог же Егор тащить её силой. Поэтому Егор отпустил Таню, и теперь выжидательно смотрел на неё. Теперь он сделал всё, что мог.

Таня некоторое время размышляла, глядя себе под ноги, затем молча кивнула, и не говоря более ни слова зашагала в сторону дома Егора. Внутренне выдохнув, Егор, через некоторое время, приведя мысли в порядок, вернулся к волнующей его теме;

- Таня, извини пожалуйста, но скажи мне честно: тебя пытались дразнить сегодня? Да, я понял, что ты не обиделась на меня или уже простила. Спасибо. Хотя сам себе я порицание за глупость вынес. Но как же ты не разозлилась на меня?

- Зачем тебе это? Я же сказала, что не обиделась.

- Я хочу понять.

- Понять - что?

- Понять скорее не «что», а «кого». Тебя. Я стараюсь понять тебя, Таня. Может это прозвучит и странно, учитывая, что мы познакомились лишь вчера, но я чувствую теперь ответственность за тебя. Честно говоря, это странно даже для меня самого. Но я хочу быть искренним с тобой. Если, конечно, ты не против искренности и дружбы.

- А мы друзья?

- Таня, прекрати передразнивать меня! Я старше тебя, но я, знаешь ли, как-то опыта общения с девочками особо не имел. Ты меня удивляешь, как и твои рисунки. Что такого в моих словах неправильного?

- Не сердись! – Таня взяла Егора под руку и заглянула ему в лицо. – У меня тоже никогда не было друзей-мальчиков. В классе надо мной скорее посмеивались; и из-за рисунков тоже… Я как-то дала их посмотреть девочкам, которых считала подругами, а они показали их всем, и все смеялись. Тогда я плакала из-за дразнилок. Первый и последний раз. А ещё надо мной пытались смеяться из-за родителей; из-за того, что они не сдали на что-то деньги, из-за «сэкондовой» одежды, из-за папы, когда его забрали в милицию, а учительница сказала это при всём классе.

- Зачем? – изумился Егор, невольно сжимая Танину руку.

- Она спросила, есть ли у меня еда в доме, потому, что как раз тогда маму положили в больницу, и я осталась дома одна.

Таня некоторое время шла молча, но потом продолжила:

- Тогда никто в классе не вступился за меня. Меня никому не было жаль. Никто не позвал меня к себе, как это сделал ты. Им всем было всё равно, что меня могут забрать в детский дом. Взрослые и хотели это сделать, но я тогда убежала и пряталась в больнице у мамы. Я рассказывала.

- Я помню, - кивнул Егор, - и как же ты учишься сейчас? Тебя обижают?

- Нет, - помотала головой Таня, – я просто перестала обращать на них внимание. На их слова, на них самих. – Таня усмехнулась, - после всего этого разозлить меня или довести до слёз какой-то глупой дразнилкой по «невесту» - просто смешно. Я сказала им: «Завидовать не красиво. Надейтесь; может и вам повезёт когда-нибудь. А может и нет». Кое-кто из девочек, мне кажется, даже хотел меня побить, но тут пришла твоя Света, и девочки сразу передумали. – Таня рассмеялась.

- А кто с тобой разговаривал у школы? Вы говорили, словно подруги.

- Они не подруги, но эти нормальные. Хотя им также плевать на меня. Из них меня также никто не поддержал, и я это никогда не забываю.

- Ты злопамятная?

- Я памятливая. И помню всё; и добро, и зло. И надо очень быстро понимать, кто рядом с тобой. Иначе тебя однажды предадут, и ты пропадёшь. Я больше ни с кем не могу быть откровенной в классе. А других знакомых у меня, кроме тебя, и нет.

- Ты умная, - помолчав и переварив услышанное, утвердительно сказал Егор, - ты очень умная. Может даже слишком.

- Разве это плохо? – спросила Таня, отпуская руку Егора и забегая вперёд. – Быть умной – это плохо? Неужели тебе нравятся глупенькие? – скорчила Таня гримаску.

- Нет, я не люблю дураков или ду́рочек, - покачал Егор головой, – но слишком умные дети очень быстро взрослеют, а быстро повзрослев, они лишаются своего детства.

- Кому-то приходится взрослеть быстро, - пожала плечами Таня. – И я не против повзрослеть. У меня слишком много проблем из-за того, что я ещё маленькая.

- Я уверен, что моя мама поможет тебе решить твои проблемы.

- А ты? Ты поможешь мне?

- И я. Ну конечно же, и я тоже! Всё, что смогу.

- Обещаешь? – Таня вдруг остановилась и повернулась лицом к Егору

- Обещаю, - серьёзно сказал Егор, также остановившись, – это я обещаю. Слово даю. И назад не заберу.

- Вот и замечательно, - вновь переходя на беззаботный тон сказала Таня. – Ой, а мы уже и пришли!

Глава 7

Разговор с родителями Тани у Нины Сергеевны и Павла Михайловича вышел очень непростой. Пока Павел Михайлович доходчиво разъяснял отцу Тани возможные и крайне неприятные для него последствия, если он рискнёт ещё раз распустить руки в отношении дочери, или, например, внезапно поверит в себя, и решит выгнать непрошенных гостей из своей, как он считал, квартиры, Нина Сергеевна с Алевтиной Ивановной, мамой Тани, уединились на кухне.

- Как мне относиться к Вам? – спросила Алевтина Ивановна, – Ваш муж милиционер, это я поняла. А в качестве кого здесь Вы? Как жена милиционера, как мама друга Тани, или как кто-то ещё?

- Вижу, Вы сразу переходите к сути дела, не тратя время на второстепенное, - уважительно кивнула головой Нина Сергеевна.

- У меня не так много этого времени, чтобы тратить его остатки на пустые разговоры, - ответила мама Тани, вновь заходясь кашлем и судорожно вдыхая воздух между приступами. – Итак, кто Вы, зачем Вы здесь, и что Вы хотите от меня?

- Отвечаю по пунктам, - тоже не став тратить время на разного рода экивоки, перешла к делу Нина Сергеевна. – Первое. Я работаю в администрации города и занимаюсь социальными вопросами. Так что можете считать нашу беседу вполне реальным инспекционным визитом чиновника городской Администрации, который носит пока что предварительный, неофициальный характер, но легко может стать таковым.

Второе. Я здесь, чтобы позаботиться в первую очередь о несовершеннолетнем ребёнке, оказавшемся в сложной жизненной ситуации, или который в ней вот-вот окажется. Речь идёт о Вашей дочери, как Вы понимаете. И третье. Я хочу обсудить с Вами возможные действия, которые обеспечат Вашей дочери наиболее оптимальный для неё вариант жизни, когда ...хм... ...когда...

- Не смущайтесь, - попыталась изобразить улыбку Алевтина Ивановна, но вновь раскашлялась, – говорите прямо: когда я умру. Уже нет ни сил, ни времени, ни желания прятаться за слова.

- Да, когда Вы умрёте, - с некоторым трудом сказала Нина Сергеевна. – И, извините, но Вы сами решили говорить прямо, это, по всей видимости, произойдёт уже довольно скоро.

Женщины помолчали, а затем Нина Сергеевна продолжила.

- Я хочу и могу предложить Вам помощь. Сделаю всё, что смогу, а могу я, поверьте, не так уж и мало.

- Что Вы можете предложить умирающей, - горько усмехнулась мама девочки, - тем более, умирающей матери, оставляющей своего ребёнка в полной неизвестности? Я не могу даже лечь в больницу, потому, что мне не с кем её оставить прямо сейчас. А мой муж – Вы сами всё видели,.. – и женщина лишь безнадёжно махнула рукой.

- Я могла бы устроить Вас специальным решением Администрации, скажем так - в виде исключения, в особое паллиативное отделение, - осторожно сказала Нина Сергеевна.

- Умирать, - еле слышно прошептала Алевтина Ивановна. – И мне там помогут сделать это как можно быстрее? Да?

- Не говорите глупостей! – рассердилась Нина Сергеевна. – Да, это отделение для безнадёжных пациентов. Его ещё называют хоспис. В нём созданы все условия для таких пациентов. Индивидуальные диеты. Круглосуточный уход медицинского персонала, поддерживающие процедуры; от мытья до зондового питания. Тот же кислород, который, как я вижу, Вам необходим постоянно. Конечно же, адекватное обезболивание. Работают психологи, приходят священники. Родные и близкие могут посещать пациентов хосписа в любое время и находиться с ними сколько захотят. Вы также можете взять с собой дорогие Вам вещи, фотографии. И всё это полностью бесплатно за счёт бюджета. А Вы говорите «помочь умереть». Вовсе нет; там помогают не умирать, а помогают жить. Помогают прожить достойно оставшееся время.

Алевтина Ивановна недоверчиво покачала головой;

- Я никогда не слышала о таких отделениях. В нашем городе так точно.

- К сожалению, - вздохнула Нина Сергеевна, - у государства нет сейчас возможности обеспечить лечением в таких отделениях всех нуждающихся. Поэтому для госпитализации в них ведётся, хм... строгий отбор. И да, скажем прямо, служебное положение здесь играет весомую роль. Но у меня, как я уже сказала, есть возможность повлиять на решение отборочной комиссии.

- Это похоже на сказку, - помолчав сказала мама Тани, – но я не первый год живу на свете, и отлично понимаю, что просто так такие предложения не делаются. К тому же, как я Вам уже сказала, я не могу оставить дочь. Каково ей будет здесь одной, без меня? С отцом, который её с трудом терпит.

- А каково ей будет наблюдать здесь за умирающей матерью? Что будет, когда Вы уже не сможете ни ходить, ни дышать? Вы хотите, чтобы Ваша дочь увидела, как Вы испускаете последний вздох? Поверьте, в этом зрелище нет ничего хорошего. Смерть в жизни – это не смерть в кино. Ребёнок после такого вполне может оказаться на приёме у психиатра. А я Вам предлагаю достойную и гуманную альтернативу.

- Я, ...я не знаю, что Вам ответить, - растерялась Алевтина Ивановна от такого напора. – И самое главное; Вы так и назвали свою цену. Что мне надо будет сделать, чтобы получить всё это?

- Я помогу Вам попасть в хоспис в любом случае, чтобы Вы не решили, - глухо сказала Нина Сергеевна. – А хочу я предложить Вам с Вашим мужем написать отказ от родительских прав на дочь.

- Вы с ума сошли?! – буквально прошипела мама Тани, - убирайтесь прочь! Немедленно убирайтесь вон из моего дома! Предлагать мне, матери отказаться от дочери ради лёгкой смерти?! Да как вы посме...

На этот раз приступ у Алевтины Ивановны длился гораздо дольше. Нина Сергеевна была готова к такой реакции, а потому лишь смотрела с сочувствием на погибающую женщину, да помогла ей выпить лекарство, которое та жестами попросила ей подать.

- Зачем... для чего Вам это? – наконец отдышавшись, смогла произнести мать девочки. – Вы не понимаете разве? Ведь тогда Таню сразу отправят в детский дом, а она этого не вынесет. Её уже пытались туда забрать...-женщина снова закашлялась.

- Я знаю, Таня рассказала нам. И она не попадёт в детский дом. Мы с мужем хотели бы удочерить Таню.

Некоторое время на кухне стояла полная тишина, нарушаемая лишь редкими падающими каплями из крана в раковину. Наконец, Алевтина Ивановна пришла в себя от изумления, и очень тихо повторила:

- Зачем Вам это? – и остановив жестом начавшую разъяснять бюрократическую процедуру Нину Сергеевну, повторила: - Зачем это нужно личноВам?

Нина Сергеевна помолчала, а затем решилась. Она рассказала Алевтине Ивановне и том, как потеряла свою новорождённую дочь, и о невозможности родить ещё, и о попытке взять приёмного ребёнка, и о той своей боли, что не отпускает её все эти годы.

- Вы знаете, когда мой сын привёл Таню к нам домой, когда я увидела её такую замёрзшую, мокрую и нечастную, то сразу поняла, что ни за что не отпущу её никуда обратно на улицу. А когда она рассказала нам свою историю; и про Вашу болезнь, и про то, как она пряталась у Вас в больнице от детского дома, я решила для себя, что приложу все свои силы, но не допущу, чтобы с этой девочкой случилось что-то ужасное. А детский дом – это ужасное. Тем более для девочки; Вы же понимаете меня... И потом, когда я ночью смотрела на неё, как она спит (да, Таня ночевала у нас. Пустяки), то почувствовала вдруг, что моя боль оставляет меня. Словно это была та, моя несбывшаяся дочь. Я так ощутила её, будто эта моя дочь сейчас просто поздно вернулась домой и спит. И необходимость заботы о ней – это не милостыня, не порыв, не минутная слабость, а мой долг. Мой так и не исполненный материнский долг.

И не выдержав, Нина Сергеевна разрыдалась. А после две женщины, две матери, долго сидели молча, держась за руки. Наконец, мама Тани заговорила первой:

- Хорошо. Я Вам верю. Я подпишу все необходимые бумаги. И сама объясню всё дочери. Она ведь сможет навещать меня?

- Конечно, конечно же она сможет! И сможет даже ночевать с Вами, если захочет. Там предусмотрена такая возможность.

Нина Сергеевна вытерла остатки слёз, возвращаясь к знакомой и понятной ей ипостаси чиновницы.

– Таня не перестанет быть Вашей дочерью, как и Вы её матерью. Об этом не может быть ни речи, ни даже мысли! Мы говорим сейчас исключительно о юридическом обеспечении будущего Вашей дочери. Как несовершеннолетняя она не может жить самостоятельно, и ей понадобится опекун, законный представитель её интересов. Это будет или физическое лицо, или государство в лице каких-то должностных лиц. Например, директора детского дома, если Ваш муж не сможет или не захочет заниматься воспитанием своей дочери. Но мы ведь не хотим такого варианта будущего для Тани? Не правда ли?

Алевтина Ивановна кивнула, и неожиданно спросила:

- А почему Вам необходим мой отказ? Отказ отца Тани – понятно, а мой-то отказ зачем? Вы ведь знаете, - голос её дрогнул, но она справилась, - что мне осталось не так много времени. После моей... моего ухода, мои родительские права исчезнут сами собой. Для чего же Вам был нужен и этот разговор, и моё согласие именно при жизни? Чего проще; дождаться моей смерти (и ждать-то недолго), и установить, что девочка не может жить с таким отцом. Вы ведь могли хоть прямо сейчас вызвать наряд и забрать его и за нападение на сотрудника полиции, и за рукоприкладство. А далее через суд лишить его родительских прав, и забрать Таню уже из детдома. С Вашей должностью Вы вполне могли бы это сделать очень быстро. Тогда почему Вы хотите моего согласия и согласия Таниного отца? Почему Вы хотите, грубо говоря, купить, когда можете просто взять даром?

- Потому, - помолчав ответила Нина Сергеевна, - что я не хочу так поступать с Таней. Я никогда так не поступила бы со своей родной дочерью, а потому не могу так поступить и с приёмной. Я отлично понимаю, что никогда не смогу заменить Тане Вас; занять Ваше место в её душе. Я хочу быть с ней честной и искренней. А правда в том, что она нужна мне также, как и я ей. Мы обе с ней можем дать друг другу то, в чём нуждаемся. И поэтому мне нет нужды изображать из себя какую-то «новую маму». Я останусь сама собой, и она тоже останется той, кем была, и кто она есть. Но окончательное решение об удочерении принимают Власти, и вот для них уже будет иметь значение Ваше мнение относительно будущих опекунов, т.е. нас с мужем. Поэтому, извините ещё раз за откровенность, нам хотелось бы иметь возможность удочерить Таню ещё при Вашей жизни. Это своего рода гарантия для нас; ну и для Вас тоже.

На кухне вновь повисла неловкая пауза, а потом, Нина Сергеевна, улыбнувшись нежданно добавила:

- А ещё мне кажется, что Таня с моим сыном тоже нужны друг другу.

Мама Тани удивлённо приподняла брови, и Нина Сергеевна поспешила её успокоить и пояснила свои слова;

- Нет-нет, никакой «романтики» между ними нет и в помине! Что Вы! Они же ещё совсем дети. Да и знакомы меньше суток. Просто мой сын, он, знаете ли, немного, как говорится, не от мира сего. Он хочет стать писателем, и даже занимается в литературном кружке. Мы с мужем ничего против этого не имеем; пусть занимается, раз ему это по душе. Но в своих мечтаниях и умственных упражнениях он слишком уж оторвался от реальной жизни. У него практически нет близких друзей, он вообще не стремится к близким отношениям с кем-либо. Разве что дружит со своей одноклассницей, да и то, похоже, лишь потому, что сидит с ней за одной партой. А вот с Вашей дочерью у него как-то сразу наладилось взаимопонимание. Таня ведь любит рисовать? Так вот, представляете, Егор пол ночи изучал её рисунки, а с утра вдруг взялся даже её заплетать. Ну да Вы и сами видели; дети явно симпатизируют друг другу. И нам с мужем это нравится. Если Таня сможет немного обратить его внимание на «земные», так сказать, дела, то это было бы очень даже хорошо. Ну и ей тоже, думаю, не помешает друг.

- Особенно, - добавила Нина Сергеевна через небольшую паузу, - если Таня будет жить в нашей семье.

Женщины ещё помолчали, а потом Алевтина Ивановна сказала:

- Вы знаете, Нина, - могу я Вас так называть? – Таня ведь тоже девочка непростая. И по Вашему рассказу, она чем-то напоминает Вашего сына. Она также предпочитает обществу сверстников свои рисунки. Точнее сказать, свои фантазии, которые старается выразить в рисунках.

- Ах, да, - вспомнила Нина Сергеевна, - дети всё время повторяли слово «мыслеобразы». Егор притащил его из своего кружка, а Вашей дочери оно, похоже, очень понравлюсь.

- «Мыслеобразы» - интересное слово, - задумчиво повторила Алевтина Ивановна. – Но знаете, о чём я сейчас подумала, - мама Тани слегка улыбнулась, - судя по тому, что Вы сейчас рассказали про своего сына, наши дети не случайно познакомились; они, как говорится, «нашли друг друга». Так что, боюсь, что Таня вовсе не «приземлит» Вашего сына из его фантазий. А напротив; как бы не улетели они, держась за руки, в них вместе, и с удвоенным энтузиазмом. Мама девочки попыталась засмеяться, но новый приступ кашля не позволил ей этого. А Нина Сергеевна, подождав, пока Алевтина Ивановна сможет продолжить разговор, сказала:

- Тогда пусть «летают» вдвоём. Может это и к лучшему.

* * *

Разговор с отцом Тани – Никитой - вышел более прагматичным.

- Да пожалуйста; забирайте её хоть сейчас, раз она вам так нужна, - сказал он почти сразу, узнав о предложении родителей Егора. – Мне она ни к чему.

- Как Вы можете так говорить?! - не выдержала Нина Сергеевна, - ведь это же Ваша дочь.

- Ну так что же, что дочь, - пожал плечами отец Тани, – не сложилось у меня с ней. Сами видите. Чужая она мне, совсем чужая. Я даже думаю порой, что и не родная она мне вовсе.

- Как ты смеешь! – задохнулась от гнева Алевтина Ивановна, которую немедленно скрутил очередной приступ.

- А вот смею, - набычился её муж, – не наша она порода. У меня все женщины в роду были тёмные, коренастые, кареглазые. И по характеру совсем другие; крепкие, хваткие, хозяйственные. А эта - немочь бледная; мазюкает лишь картинки свои, да смотрит волком. Ни ласки от неё, ни слова доброго не дождёшься.

- Может это потому, что она от Вас доброго ничего не видит, а лишь ругань, да тумаки? – парировала Нина Сергеевна.

- А Вы меня жизни не учите, - разозлился Никита, - в своей семье порядки устанавливайте, а не в чужой. Всё есть у неё; одета-обута, и даже альбомы ей её дурацкие покупают. Чего ей ещё не хватает? А ведь всё равно – словно не родная она мне.

- Так, давайте-ка все успокоимся, - прихлопнул ладонью по столу Павел Михайлович, пресекая назревающий скандал. – Нина, мы сюда не для того пришли, уймись тоже. Давайте говорить о деле.

- Так я и говорю о деле, - буркнул отец Тани, - это Ваша вот меня учить жизни стала, а я-то как раз дело говорю. Сами посудите; как я с девочкой жить стану? Что мне с ней делать? Она же скоро взрослеть начнёт. Там дела всякие женские... Одежду даже купить ей – и то проблема ведь для меня. А если я в командировку? Или куда в гости уеду?

- Ага, «в гости», - хмыкнула Алевтина Ивановна, - на 15 суток «в гости» он скорее уедет.

- Алевтина! – успокаивающе положила Нина Сергеевна свою руку на руку матери девочки. – Надо признать, что твой муж дело говорит.

Она сжала руку, не давая Алевтине Ивановне возразить.

- Мужику и в самом деле сложно одному девочку воспитывать; тут он прав. И мы как раз именно эту проблему и решаем.

- Никита, - обратилась она к мужу Алевтины Ивановны, - Ваша жена очень больна, Вы ведь в курсе этого?

Никита кивнул.

- И на днях, очень скоро уже, она снова ляжет в больницу. Надолго. Вы понимаете, о чём я? Никита вновь молча кивнул. Утренний хмель уже совсем выветрился из его головы, а «вразумление» от отца Егора заставило его собраться с мыслями, и начать соображать. Всё-таки, он не был законченным алкоголиком или дураком, и достучаться до его разума при необходимости было вполне возможно.

- Как Вы сами планировали поступить, в случае, если Вашей жены... если она не сможет вернуться домой?

- Я думал отдать Татьяну в интернат.

- В Детский дом! – с отвращением произнесла Алевтина Ивановна.

- Пусть детский дом, - не стал спорить её муж. – Пусть. Другие же дети там живут – и наша дочь сможет. Я ведь уже объяснил, почему. И вот, женщина даже согласилась, что я говорю дело. Но раз у вас есть другой вариант – я не против. Совсем не против. Тем более, что в случае удочерения, как я понимаю, алименты мне платить не придётся. Так что всем сплошная выгода; дочь твоя не пойдёт в детдом, раз там так ужасно, как ты считаешь. Она будет жить в семье с уважаемыми людьми, - Никита усмехнулся, - и бедствовать в ней, как я понимаю, не будет. А мне не надо будет четверть зарплаты государству отдавать. Всем хорошо. Чего скандалить попусту?

- Всё правильно, - подытожила Нина Сергеевна, но есть ещё один вопрос.

- Какой же, - удивился отец девочки, - вроде всё решили уже.

- Жилищный вопрос, - спокойно пояснила Нина Сергеевна.

- А-а, так вот в чём всё дело? – тут же напрягся Никита, - ну тогда я ничего подписывать сразу и не буду. Вначале посоветуюсь, с кем надо.

- Советуйтесь, - так же спокойно сказала Нина Сергеевна, – только не тяните. Времени на советы не так много. А скажут Вам всё тоже самое, что могу сказать и я.

- И что же Вы можете сказать?

- Никита, послушайте внимательно меня, - подняла руку Нина Сергеевна, – Не торопитесь с выводами. И, конечно, посоветуйтесь. Но сейчас просто послушайте, что я Вам скажу.

Мы, как Вы сами заметили, люди достаточно обеспеченные. И у нас с мужем заметные и ответственные должности. И заниматься каким-то махинациями ради такой малости – как какой-то комнаты в квартире, нам совершенно незачем и даже вредно для нашего положения. Лишние разговоры и сплетни нам на службе не нужны.

Мы сейчас полностью, на все 100% представляем интересы Вашей дочери. Даже если у вас с ней не сложилось нормальных отношений, Таня всё равно не перестала от этого быть ею. Так вот. Вашей дочери принадлежит 2/3 этой квартиры.

- Как две трети? – вскочил Никита, но Павел Михайлович мягким движением усадил его на место.

- Я переписала на Таню свою долю, - тихо сказала Алевтина Ивановна.

- Таким образом, - продолжила Нина Сергеевна, не давая Никите возмутиться, - любой законный представитель ребёнка, имеет право для начала просто врезать замок в одну из комнат, причём бо́льшую из них, и лишить Вас права заходить туда. И Ваша квартира превратиться по факту в однокомнатную. А в принципе, опекаемые структуры могут инициировать, опять же в интересах опекаемого лица, либо размен квартиры по суду, либо продажу её доли в этой квартире с целью приобретения отдельного жилья.

- А зачем ей отдельное жильё, если она будет жить в детдоме? – спросил Никита.

- Его можно сдавать, - объяснила Нина Сергеевна. – Разумеется, полностью официально, через договор, с уплатой налогов и пр. Пусть и небольшая сумма, но она будет копиться, и к совершеннолетию у Татьяны будет и своё жильё, и деньги на счету.

- А если дочь останется со мной?

- Вы сами сказали, что для Вас это невозможно. И потом, давайте начистоту, Никита. С Вашим, извините образом жизни, первая же инспекция, а я её непременно инициирую, не сомневайтесь – обнаружит несовершеннолетнюю девочку в обществе нетрезвого мужчины, возможно посторонних, пустой холодильник, неубранную квартиру, неполный комплект одежды, а также синяки у ребёнка, и запишет её показания о физическом насилии в семье. Как Вы думаете, Никита, чем для Вас лично может закончиться такая инспекция? Не говоря уж о том, как долго Вы сохраните при этом свои родительские права?

- Вы мне угрожаете, что ли, не пойму? - зло сощурился отец Тани. - Пока нет. Пока я просто довожу до Вашего сведения все обстоятельства и нюансы сложившейся в вашей семье непростой ситуации. Из которой мы все вместе сейчас ищем наилучший выход.

- И какой же «наилучший выход» Вы предлагаете, - с некоторым сарказмом, но заметно сбавив тон, спросил Никита, немного подумав.

- Вы же сами всё сказали; Тане семья вместо детдома, её маме – хорошая больница и уход, Вам – отсутствие проблем, связанных с наличием взрослеющей девочки в доме, а также прямая материальная выгода, в виде 25% от зарплаты.

- А что с жильём?

- С жильём мы предлагаем Вам такую сделку; мы купим Вам приличную однокомнатную квартиру, а Вы, в свою очередь, перепишите свою долю в этой квартире на свою дочь.

- Т.е. я из двухкомнатной квартиры поеду в однокомнатную? – вновь начал заводиться Никита.

- Где Вы будете полноправным и единственным владельцем, подтвердила Нина Сергеевна.

-Но из двух...

- Никита, включите же, наконец разум, а не эмоции, - устало повторила Нина Сергеевна, – нет у Вас никакой двухкомнатной квартиры. Нет. И никогда не было. Это иллюзия. У Вас есть лишь одна комната в двухкомнатной квартире, и весьма неплохие шансы остаться вообще с комнатой в коммуналке. А мы предлагаем наилучший для Вас выход.

- Но я могу сам продать свою долю,.. – попытался ещё раз отец Тани, но уже без прежнего энтузиазма.

- Вы обязаны будете по закону в первую очередь предложить её Тане, а она её выкупит. Мы поможем. И что Вы себе купите с деньгами от 1/3 этой квартиры? Ту же комнату в коммуналке. А мы Вам предлагаем квартиру. Ну что же здесь непонятного?

Никита некоторое время молчал, с силой массируя себе лицо обеими руками, и прикидывая в уме разные варианты, но в конце концов вынужден был признать правоту неожиданных посетителей и сдался.

- Ваша взяла, - сказал он, тяжело поднимаясь изо стола. Считайте – договорились. Но ответьте честно на один лишь вопрос: зачем? Зачем Вам это всё? Эти траты, эти хлопоты, эти нервы?

- Такая уж у нас работа, - пожала плечами Нина Сергеевна, и помолчав немного, добавила, - а может и судьба.

Глава 8

Приняв решение, Нина Сергеевна никогда не тратила попусту время на сомнения, рефлексии и прочие бессмысленные умствования; она всегда немедленно начинала действовать. Это был её стиль руководства, который она превратила и в своё жизненное кредо. Нина Сергеевна сказала матери Тани абсолютную правду; по сути, она всё решила для себя ещё той ночью, когда Таня ночевала у них в доме. Как профессиональный чиновник по социальным вопросам, она сразу уяснила себе все нюансы той, как это называлось на их официальном канцеляризме, «сложной жизненной ситуации», в которой оказалась случайная знакомая её сына. Глядя на спящую девочку Нина Сергеевна со всей отчётливостью осознала, что это её шанс, а вернее – их обеих; её и этой девочки. Нина Сергеевна не кривила душой, когда сказала её маме, что они нуждаются друг в друге; это была чистая правда. В всяком случае, Нина Сергеевна сама так искренне полагала. И тогда же в её голове родилась идея об удочерении. Уже не маленький возраст Тани Нину Сергеевну не смущал; примерно столько же было бы сейчас её настоящей дочери. И она на самом деле не собиралась заменять маму Тани; она лишь хотела дать ей то, что та уже не могла дать своей дочери. И тем самым реализовать свои нерастраченные материнские чувства, а ещё избавиться от той ноющей боли в душе, что сопровождала её все эти годы. К тому же она видела, что Егор проникся интересом и сочувствием к этой девочке, что давало ей основание полагать, что дети найдут общий язык. Оставалось решить два вопроса; согласие самой Тани войти в их семью; ведь они практически не были знакомы, и согласие её родителей.

Нина Сергеевна до утра обсуждали с мужем этот вопрос, и к утру план действий у неё в голове окончательно сложился. Егора же и Таню Нина Сергеевна с мужем решили пока не посвящать в задуманное; по крайней мере до того, как поговорят с родителями девочки. Потому, что от этого разговора будет зависеть и дальнейшая тактика реализации их плана.

Получив принципиальное согласие родителей Тани, Нина Сергеевна развила бурную деятельность по воплощению своей идеи в жизнь. Несмотря на выходной день, к тому времени, как дети пришли из школы, она успела уже переговорить с некоторыми нужными людьми и решить ряд необходимых вопросов. Например, с собственным отпуском; чтобы ничто не мешало ей заниматься удочерением девочки.

Алевтина Ивановна, мама Тани, попросила дать ей возможность самой объяснить всё дочери, и Нина Сергеевна сочла это разумным. Но тем не менее как-то подготовить девочку к предстоящему, она сочла необходимым. К тому же, Нина Сергеевна полагала это проявлением уважения к самой Тане, к её чувствам и к её разуму. Необходимо было дать понять девочке, что с её мнением здесь считаются, что оно важно для всех, и имеет решающее значение.

Не задав ни одного вопроса о том, чем закончилась встреча её родителей с родителями Егора, (правило «во время еды о делах не говорим» девочка запомнила, и Нина Сергеевна не могла этого не оценить), Таня, закончив есть и вежливо поблагодарив хозяйку, аккуратно расправила юбочку, сложила руки на коленях и выжидательно посмотрела на Нину Сергеевну. Умная девочка понимала, что на обед, да ещё минуя свой дом, её пригасили не просто так. Отметив и это тоже, Нина Сергеевна села напротив Тани и сказала:

- Танюша... Таня. Ты сама знаешь, что твоя мама очень больна. Я постараюсь как можно скорее устроить её в самую лучшую больницу нашего города, где как раз лечат таких больных. Твоей маме там обязательно помогут. Ей там будет ...не больно. Но, скорее всего, твоей маме придётся задержаться в этой больнице. Надолго. Ты понимаешь меня?

Таня понимала. Она понимала всё. Она молча смотрела на Нину Сергеевна и слёзы тихонько текли из её глаз. Егор понял всё тоже, и у него похолодело в груди. Одно дело читать о таком в книге или даже сочинять самому, и совсем другое - быть непосредственным свидетелем, а то и участником реальной жизненной драмы. Егор не выдержал и крепко взял Таню за руку, прижавшись к ней плечом. Нина Сергеевна села к Тане с другой стороны, и, обняв её одной рукой, другой осторожно вытерла ей лицо.

- Я смогу навещать маму? – тихо спросила Таня, не глядя ни на кого.

- Конечно! Конечно, ты можешь это делать, когда и сколько захочешь. Там можно оставаться на целый день и даже ночевать.

- Ночевать? С мамой? – удивилась Таня. – Мне разрешат?

- Ну конечно разрешат. Ты можешь брать с собой учебники и делать там с мамой уроки. Или рисовать. А Егор будет тебя встречать и провождать.

Таня повернула заплаканное лицо к Егору и тот утвердительно закивал головой;

- Спасибо, - почти шёпотом сказала Таня.

- И ещё, - продолжила через некоторое время Нина Сергеевна, справившись с волнением, – ты знаешь, что твоему папе... хм... очень сложно будет заниматься тобой самому. Ты, всё-таки, девочка, да и из-за работы он может не всё успевать, или даже не всегда ночевать дома...

- Я знаю, - неожиданно спокойно сказала Таня, - меня уже хотели забрать в детский дом, когда мама болела. Я вам рассказывала. Я не пойду в детский дом. Я снова тогда буду жить у мамы в больнице, раз там можно не прятаться.

- Поэтому мы, посоветовались с твоей мамой и твоим папой, - немного волнуясь, перешла к самому важному Нина Сергеевна, - и хотим предложить тебе, если ты сама, конечно же не против, пожить пока у нас.

- Пожить у вас? Здесь, у вас дома? – Таня почему-то посмотрела на Егора, который по-прежнему держал девочку за руку, и тот с энтузиазмом, неожиданным даже для себя самого, подхватил:

- Ну конечно, Таня! Живи у нас сколько захочешь. Соглашайся, прошу тебя. Не отказывайся. Тебе будет здесь хорошо, вот увидишь. Обещаю.

- А «сколько захочешь» - это сколько? – неожиданно спросила Таня, глядя в упор на Нину Сергеевну.

«Слишком умная», - немного досадуя на себя подумала Нина Сергеевна. Она обещала дать маме Тани самой всё ей объяснить, но недоговаривать или что-то умалчивать в разговоре с этой девочкой у неё никак не получалось.

- Пока твоя мама в больнице, - сделала последнюю неловкую попытку сгладить тему Нина Сергеевна, но Таня ей не уступила:

- А потом?

- И потом тоже, - сдалась Нина Сергеевна. – Ты можешь жить здесь столько, сколько захочешь сама. Как Егор и сказал. Сколько захочешь, - ещё раз очень тихо повторила Нина Сергеевна.

- Хорошо, спасибо. Я подумаю, - сказала Таня, вставая, и повернулась к Егору, пребывавшему в некоторой прострации, потому, что до него, наконец, дошёл смысл всего сказанного:

- Ты проводишь меня?

Егору нравилась Таня. Нравилась не так, как обычно нравятся девочки мальчикам. Она совершенно не походила ни на своих сверстниц, ни вообще на кого-то из тех девчонок, которых он знал. Ей было ещё слишком мало лет для того, чтобы на полном серьёзе отнестись к её словам про верную жену, но с другой стороны он чувствовал, что ни шутка, ни тем более насмешка здесь совершенно недопустимы. Не важно, что думал Егор; важно, как сама Таня относилась к своим словам. А словами она, как уже понял Егор, не разбрасывалась. И он понимал, что достаточно одного неосторожного слова, и та тоненька ниточка доверия и искренности, что наметилась между ними, разорвётся, и сама Таня будет потеряна для него. А Егор этого не хотел; он не хотел, чтобы Таня исчезла из его жизни. Он, как и его мама чувствовал, что эта девочка ему нужна. Необходима. Что-то изменилось в его жизни с её появлением; что-то, что давно уже пора было изменить, но всё не складывалось никак. И «откатить» обратно уже не получится, если даже Тани не будет. Разумеется, Егор вряд ли понимал всё это разумом и логикой, но его тренированная интуиция буквально кричала ему об этом.

На улице уже было прохладно, и Егор, зажав между ног Танин портфель, который нёс в руках, повернул Таню лицом к себе и, не говоря ни слова, аккуратно застегнул ей все пуговицы пальто. Таня ему не препятствовала, но, когда Егор повернул в сторону её дома, она покачала головой и слегка потянула своего спутника в сторону небольшого парка со старинными, всегда распахнутыми, кованными воротами.

- Нам надо поговорить, - коротко ответила она на вопросительный взгляд Егора, и тот не стал задавать ей никаких вопросов.

Они долго, бесцельно и молча бродили среди других горожан по дорожкам парка, вдыхая запах прелой листвы и мокрой травы, но Егор не решался первым нарушить это молчание. Затем они обнаружили в стороне от аллей небольшую беседку, к которой вела довольно заросшая тропинка. И так как никто из гуляющих не хотел мочить ноги, идя по мокрой траве, Егор с Таней заняли эту беседку без помех и конкурентов. Отгороженные невысокими кустарником от гуляющей публики, они наконец остались вдвоём и в относительной тишине.

Некоторое время они молчали, прислонившись к опорным столбам, а затем Таня, глядя куда-то вдаль, сказала:

- Ты ведь понял, о чём говорила твоя мама? - на что Егор осторожно кивнул, боясь сказать что-то неправильно.

- И что ты думаешь по этому поводу? – продолжила Таня, по-прежнему не глядя на Егора. – Только честно. Очень честно.

Егор немного помолчал, подбирая слова;

- Со мной не советовались и не обсуждали, - наконец сказал он, - и я, наверное, не меньше тебя был огорошен. Всё происходит так стремительно. Я не умею думать так быстро. Я немного по-другому привык; не спеша, взвешивая каждое слово, с «черновиками» в уме. Мои родители вообще считают меня мямлей, мечтателем. И, наверное, они правы. Мне кажется, что ты гораздо лучше меня успеваешь всё понять и обдумать; ты адаптируешься к жизни гораздо быстрее чем я. Ты быстро принимаешь решения; моя мама такая же, а я нет, я теряюсь, - Егор виновато развёл руками. - Но, знаешь, - ты же сама просила честно, - первое, что я почувствовал, когда наконец понял, куда мама клонит; первая, возникшая без анализа, как бы сама по себе эмоция - это была радость.

- Радость? – немного удивлённо переспросила Таня.

- Как же мне объяснить тебе, - нахмурился Егор, – конечно, то, что происходит сейчас, да и вообще с тобой – это ужасно. Я никогда не сталкивался лично с таким, и я просто не представляю, как ты жила всё это время, как ты вообще смогла выкрутиться из всего, что тебе угрожало, а ещё и учиться. Хоть я и старше тебя, но я не знаю, смог бы я вот так, как ты... хватило бы у меня ума, решительности, и сил. Мне было так жаль тебя, но я совершенно не представлял, чем я могу помочь тебе.

- Но ты же помог, ты очень помог, - тихо откликнулась Таня.

- Помогла мама, - махнул рукой Егор

- Но ты услышал меня; смог услышать, - не согласилась с ним Таня.

- Это качели, - усмехнулся Егор, - это всё они; старые скрипучие качели.

- Так что, - разочаровано сказала Таня, - в нашей жизни всё решает просто слепой случай?

- Нет, - убеждённо сказал Егор, - случай, но вовсе не слепой. Знаешь, что, Таня? Мне сейчас просто тошно от себя самого! Мне стыдно от того, что это был всего лишь случай. Ведь мы, -действительно, мама права, - не первый год учимся в одной школе. Ходим по одним улицам, но я никогда не видел тебя. Но, наверное, я просто был не готов к этой встрече, как и ты.

- Как это – «не готов»? – удивилась Таня

- А вот так. Исаак Ньютон, по легенде, открыл Закон всемирного тяготения, когда ему на голову упало яблоко. Но разве до этого он никогда не видел падающих яблок? Или не знал, что они падают с веток на землю? Знал, конечно, но он именно, что был не готов. А вот когда он размышлял о движениях небесных тел, делал расчёты, то вот тогда яблоко и оказалось той самой не случайной случайностью.

- Неслучайной случайностью? - переспросила Таня, - красиво.

- Это древнее выражение, но я вот только сейчас начинаю догадываться, о чём оно.

- И ты считаешь, что мы встретились сейчас именно потому, что были готовы к этой встрече? А какая именно случайность нас столкнёт, уже не важно? Она всё равно бы случилась?

Егор с изумлением посмотрел на девочку;

- Танюша, - вкрадчиво протянул Егор, - напомни-ка мне, в каком ты классе, - Таня рассмеялась, и он задумчиво продолжил: - Ты иногда просто пугаешь меня, своей ...хм...догадливостью.

Егор с облечением почувствовал, как спадает то незримое напряжение, в котором находилась Таня с момента, как пришла к ним домой, и как между ним и ею растёт доверие.

- Я думаю, Таня, - осторожно продолжил он между тем, - что твоя ситуация подошла к какому-то краю, критической черте. Твоя жизнь более не может оставаться прежней. Извини, что я говорю о больном, но хоть говори, хоть не говори – это ситуацию не изменит никак. Таня кивнула, но в глазах её, как с облегчением отметил Егор, слёз больше не было.

- Ты, как я вижу, как все мы видим, не плывёшь просто по течению, словно дохлая лягушка, - Таня фыркнула, - а раз жизнь твоя не может больше быть прежней, то тебе необходимо сделать какой-то выбор. А выбор у тебя не очень велик. - Или жить с папой, которому я не нужна, и который в любой момент может сдать меня в детдом, или я опять пущусь в бега, или остаться жить у вас. Не очень богатый выбор, ты прав, – с горькой усмешкой сказала Таня.

- Таня, - Егор решительно подошёл к ней и неожиданно для себя обнял её. Пожалуйста, не говори так. Не надо. Это обидно.

- Как - «так»? – спросила Таня, отстраняясь.

- Словно жить с нами – это для тебя какое-то наказание, и согласна ты на это лишь от безысходности. Вынужденная мера. Выбор из двух зол. Моя мама искренне хочет помочь тебе. И папа по сути добрый человек; не смотри, что он в милиции работает. Он хороший, поверь.

- А тебе, - Таня посмотрела Егору в глаза, - тебе самому я нужна? Не в шутку, а всерьёз. Нужна? - Ну конечно же, конечно нужна! Я же тебе это уже говорил, и скажу ещё раз.

- Из-за моих рисунков?

- Из-за тебя самой. Хотя рисунки твои просто замечательные. Прямо волшебные.

- И ты хочешь, чтобы я жила с тобой в одной семье? В одной квартире? И никогда не пожалеешь об этом?

- Таня, я буду рад этому. И я ничуть, ни единой секунды не жалею, что вчера ты согласилась пойти со мной. – Егор хмыкнул, не удержавшись, вспомнив, как вчера мокрая и замёрзшая девчонка заставила его распинаться перед ней, делая ей «особое» приглашение. Таня рассмеялась вместе с ним, очевидно так же вспомнив об этом, а Егор продолжил:

- Но в этот раз я не стану уговаривать тебя. Ты сама должна сделать этот выбор. И возможно, это будет самый важный выбор на сегодня в твоей жизни. Иногда мы делаем свой выбор незаметно для самих себя, не сознавая его значения. Это как раз и есть такой момент. А значение своего выбора, или вообще, что был какой-то выбор, человек может понять гораздо позже. Даже через годы. Но не в твоём случае. И я тебе тут, увы, не советчик.

Решай сама. Решай здесь и сейчас.

Потом они долго молчали, глядя на то, как стремительно, по-осеннему, темнеет небо. Смотрели, как разгораются фонари на аллеях, слушали, как затихают людские голоса в парке и городской шум за его оградой.

- Егор, тебе нравятся мои волосы? – спросила вдруг Таня.

- Волосы? – тупо переспросил Егор, - твои волосы?

- Ну разумеется мои, чьи же ещё? Тот самый «кудрей водопад» нравится тебе?

- Ну конечно, нравится, - осторожно ответил Егор. «Черт знает, что в головах у этих девчонок! В такой момент... о чём они вообще думают?!»

- Мне тоже они нравятся. Все их хвалят, говорят красивые. Правда ведь?

- Правда, - подтвердил Егор, по-прежнему недоумевая.

- Мне было бы жаль их обрезать, - сказала Таня, задумчиво рассматривая прядь своих волос, - я их очень долго отращивала.

- Но зачем тебе их обрезать? - изумился Егор, - красивые волосы. Мне они очень нравятся.

- Но если мамы не будет больше...дома... Кто же мне их будет заплетать по утрам?

- Но я,.. – растерялся Егор

- У тебя это хорошо получается, - продолжила говорить Таня, и Егор тут заметил, как слёзы катятся по её щекам. – Вот если бы ты согласился по утрам... - сказала она срывающимся голосом, и Егор порывисто прижал Таню к себе.

И на этот раз она не отстранилась.

Глава 9

Таня ходила к маме в больницу каждый день. Она уже знала новое колючее слово «хоспис» и что оно означает, но предпочитала говорить «больница»; так Танино подсознание пыталось уберечь разум девочки от того горького знания, что мама уже никогда не вернётся домой. Ведь из больницы выписывают, а из хосписа – нет.

Егор, как и обещала его мама, всегда провожал Таню туда и обратно, но в палату к Алевтине Ивановне поднимался с ней редко, как правило, ожидая Таню в холле у гардероба. Обложившись учебниками, он выполнял домашние задание как за себя, так и за неё, если это было возможно. Персонал скоро привык к этой паре, и медсёстры иногда даже приглашали Егора выпить с ними чаю. Егор вежливо благодарил и никогда не отказывался.

Вихрь последних событий почти ничего не оставил от его прежнего образа жизни, и нырнуть в свой любимый внутренний «книжный» мир Егору, как ни странно, удавалось в основном только здесь, в хосписе. Нельзя сказать, что новый распорядок жизни Егора совсем не тяготил; он и в сам деле несколько терялся от таких резких перемен в жизни. Нет, бытовые издержки его совершенно не трогали; их он давно научился преодолевать простым игнорированием и «уходом в себя». Но ему катастрофически перестало хватать времени. Он практически не посещал теперь занятия в своём литературном кружке, хотя старался выполнять задания преподавателя самостоятельно. Но ему не хватало тех общих бесед и тех обсуждений, к которым он привык за последние годы. Их наставник, Владислав Олегович, выслушав сбивчивые объяснения Егора по поводу своих «прогулов», не стал его ругать, как опасался Егор, а немного подумав, сказал ему, что как это не цинично прозвучит, но Егору в известном смысле повезло. У него появился шанс самому окунуться в самые искренние и глубокие эмоции, возможность понаблюдать «изнутри» за тем, как ведут себя известные ему люди в таких экстремальных ситуациях. Он может беседовать с ними, узнавать «из первых уст» об их чувствах, решениях и мотивах. Это бесценный опыт для любого писателя. Поэтому он предложил Егору считать своё отсутствие временным. Как своего рода «полевую практику». Владислав Олегович дал Егору несколько наставлений и советов, рекомендовал записывать свои наблюдения и мысли от увиденного, и отпустил его. Егор, хоть и знаком был уже с этическими установками ведущего их кружка, всё же был несколько шокирован такой реакцией на свой рассказ о том, что происходит сейчас в его семье и с ним лично. Нет, он не ожидал каких-то особых слов сочувствия, но и такой, в общем-то довольно циничной, реакции не ожидал от учителя тоже. Видимо, журналистское прошлое само наложила на Владислава Олеговича свой неизгладимый отпечаток. Егор помнил, как их наставник так охарактеризовал однажды менталитет репортёра:

- Вам, полагаю, всем хорошо знакомо выражение, что в доме повешенного не говорят о верёвке? Так вот; репортёр – это тот то человек, который специально приходит в дом повешенного чтобы именно о верёвке и поговорить. Понимаете меня? Подобно тому, как хирург вскрывает тело человека, чтобы узнать причину болезни и вылечить её; подобно тому, как психиатр «вскрывает» разум больного, чтобы понять, что с ним не так, так и писателю порой необходимо быть циничным и толстошкурым, чтобы беспристрастно наблюдать и анализировать весьма эмоциональные моменты жизни людей. Хотя после, описывая в своей книге увиденное, он может хоть залить всю свою рукопись слезами. Вот такое раздвоение. Учитесь управлять своими эмоциями. Дисциплина чувств – это не про бесчувствие и равнодушие; напротив, этот навык делает чувства и переживания острее.

Признаться, Егор тогда не очень понял слова учителя; как это можно чувствовать острее, запрещая себе эти самые чувства. Но сейчас он начинал вникать в смысл этих слов. Потому, что речь шла не об отказе от чувств, а лишь об умении контролировать их проявления. Не только внешние, но и внутренние, когда эмоции мешают делу.

Вот это «задание по практике» и пытался Егор теперь выполнить, сидя в холле хосписа, слушая разговоры персонала и посетителей, беседуя с Таней, родителями, одноклассниками.

С другой стороны, Егор действительно был рад, что в его жизни появилась Таня, даже учитывая драматические обстоятельства этого появления. Несмотря на разницу в возрасте, ему было интересно с ней.Необходимость заботиться о ком-то, сознавая, что это забота не формальная, а реально нужная и необходимая, вызывала в нём какие-то новые, незнакомые ему чувства. Егор совершенно искреннее переживал за Таню и сочувствовал ей. Если вначале её история воспринималась им так, словно он читал какой-то роман, то позже он смог преодолеть эту невидимую преграду отстранённости и проникся к девочке искренним участием, поражаясь её стойкости, уму и выдержке. И её способности при этом не уйти с головой в омут своей беды, а ещё и рисовать. Да как! Егор был в полном восторге от её рисунков. Ну и, в конце концов, новый друг Тани был по своей натуре мальчиком добрым, а то, что при этом не всегда отзывчивым – так то происходило лишь от излишней его погружённости в свой мир фантазий. Откуда реальная жизнь совершенно бесцеремонно его теперь вытаскивала. И Егор, к своему удивлению, вдруг начинал понимать, что ему это даже нравится. Баланс между миром грёз и реальностью начинал выправляться и приходить в соответствие с его взрослением.

Родители Егора видели это тоже, и полагали большой удачей. Последнее время их всерьёз начинала беспокоить самоустранённость сына от жизни, уже граничащая с инфантильностью. А между тем их Егор взрослел, и как решить эту проблему без подросткового бунта отрицания они не знали. А потому избегали каких-то резких движений, опасаясь утратить контакт с сыном. Сейчас же они с удовлетворением отмечали, как Егор, благодаря своей новой подруге, самостоятельно решает эту задачу.

Нина Сергеевна и Павел Михайлович буквально подняли «на уши» пол города, но выполнили все свои обещания. Мама Тани получила бесплатное место в городском хосписе, её отец – обещанную квартиру. В свою очередь родители девочки также исполнили свою часть договора; их отказ от родительских прав был оформлен по всем правилам, и Нина Сергеевна, вовсю используя свой «административный ресурс», смогла добиться разрешения на проживание Тани в их семье, а не в детдоме ещё до завершения процедуры удочерения.

Родители Егора использовали практически все свои ресурсы, и даже залезли в долги, как финансовые, так и моральные (а в их среде такие обязательства ответных услуг ценились куда дороже денежных), но не жалели о принятом решении ни одной минуты. Они с удовольствием наблюдали за крепнущей дружбой сына и принятой в их семью девочки, и радовались происходящим изменениям в характере Егора.

Таня делила с Егором одну комнату на двоих, но при желании они могли заниматься и по отдельности, хотя явно предпочитали держаться вместе. Для сна девочке выделили диван в гостиной, переставив мебель, и сформировав тем самым как бы немного отгороженный угол. Егор предлагал заменить свой диван на двухэтажный модуль для себя и Тани, чтобы ей не надо было спать в проходной гостиной, но Нина Сергеевна и Павел Михайлович решили не спешить с этим, предполагая в будущем проблему нахождения в одной комнате взрослеющей девочки и взрослеющего сына. Хотя, они понимали, что всё равно в одной квартире всех нюансов близкого контакта избежать невозможно. Хорошо ещё было то, что Таня вела себя спокойно и естественно, без лишней стеснительности или напротив – игнорируя приличия. Девочка всё больше нравилась Нина Сергеевне, но она, понимая всю неоднозначность и драматизм ситуации, в которой та оказалась, не спешила душить Таню явными проявлениями своей любви и заботы, а старалась действовать исподволь, незаметно, полагая, что со временем её приёмная дочь привыкнет к ней и ответит взаимностью.

В школе также постепенно привыкли к тому, что Егор и Таня всегда приходят и уходят вместе. Да и на переменах их нередко можно было увидеть рядом друг с другом. Если вначале кто-то ещё пытался подшучивать по этому поводу, то вскоре, когда стало известно о болезни мамы девочки и о том, что сама Таня теперь живёт в семье Егора, шутки как-то сразу прекратились.

Однако, не все дети проявляли сердечную доброту и участие по отношению к Тане, но уже по другой причине. Прошлая семья девочки не бедствовала; отец Тани зарабатывал неплохо, но всё же её семья и не роскошествовала. А уровень материальной обеспеченности считывался подростками «на ура», и прежде всего по одежде; особенно теперь, когда школьная форма была отменена. Ну и по некоторым иным признакам, конечно; рассказам о проведенном лете, домашних покупках, марке автомобиля и пр.Общество начинало стремительно делиться по уровню благосостояния и по возможностям, которые из этого проистекали. Теперь даже среди детей появились и цвели махровым цветом ранее нетипичные для детских коллективов зависть со стороны одних, и пренебрежительность, граничащая с презрением со стороны других, обусловленная разностью материального достатка семьи. Егора, как было сказано ранее, многие считали в школе «мажором» - представителем состоятельного слоя населения. Но из-за его отстранённости от всех, он слыл хоть и богатым, но безвредным чудаком, который просто не ценит своего счастья. За что его, между прочим, некоторые не любили ещё сильнее, чем если бы он возможностями своих родителей хвастался. Таким образом, его недолюбливали как бедные, из-за отсутствия у него финансовых проблем, но также и богатые - из-за того, что он не вписывался с ними в один круг.

Таня же явно принадлежала к слою небогатых. Что вполне отчётливо демонстрировали её одежда и обувь. И когда началось холодное время, быстро выяснилось, что вся её прошлогодняя тёплая одежда девочке мала, обувь разношена, а то, что ещё годится, вид имеет весьма непрезентабельный. Разумеется, родители Егора не могли пройти мимо этого обстоятельства. Нерешительные заявления самой Тани об отсутствии острой необходимости в срочной покупке одежды, были Ниной Сергеевной мягко, но решительно отметены, и Танин гардероб претерпел кардинальные изменения в лучшую сторону. И вот этого, кое-кто из учеников, ей простить уже никак не мог.

- Не сильно-то нос задирай; это всё не твоё, ты всем чужим пользуешься.

- Тебя подобрали, словно бродяжку. Наверное, слишком громко плакала. Вот и взяли, как котёнка с помойки. Из милости.

- Егору ты не пара; он с тобой только из жалости возится. Нужна ему приживалка какая-то сопливая, можно подумать. А жалость, между прочим, унижает. Была бы у тебя гордость, как у нормальной девчонки – не полезла бы в чужую семью, где побогаче.

В ответ на все эти обидные фразы Таня отвечала презрительным молчанием, и лишь ещё выше вздёргивала свой тонкий аристократический нос. Но конечно, её это задевало. Она не умела прятаться от «внешних» неприятностей в свой внутренний мир, как это наловчился делать Егор, а жаловаться ему или его грозной подруге Свете она, во-первых, стеснялась, а, во-вторых, считала ниже своего достоинства.В конце концов, Егор сам учил её никогда и никак не реагировать на обидные дразнилки, прозвища и т.п. Он говорил, что обзывающие непременно заметят, что вызывает наиболее бурную реакцию, и будут специально бить именно по самому больному. Егору это всё рассказал отец, когда сам Егор столкнулся с подобной травлей, а теперь Егор так учил Таню.

- Я не могу постоянно быть рядом, да и гоняться за каждым, кто что-то крикнул, это глупо. Да и поймаю – что сделаю? Не драться же с половиной школы.

- Но ты же ведь заставил извиняться тогда этого толстого Вову, - возражала Таня.

- Это было «показательное выступление»; предупреждение, что ты теперь не одна. Что есть, кому за тебя заступиться. И прямых оскорблений никто спускать не станет. Но самая лучшая защита от обычных дразнилок – это не реагировать на них. Тогда они просто потеряют смысл. А для этого нужна выдержка и крепкие нервы. Но у тебя всё это есть.

Таня отлично понимала разницу между обычной дразнилкой и тем, что ей шипели завистливо другие девочки, но Егору не жаловалась, рассчитывая, что справится сама. Однако, вскоре он всё же узнал об этом.

Однажды, когда Егор ожидал Таню после уроков, он услышал, как кто-то, пробегая мимо, крикнул в её сторону «дворняжка-подобрашка», но увидев Егора ойкнул и поспешил улизнуть с глаз подальше. По дороге домой они с Таней шли молча; но, в конце концов, Егор не выдержал, и, не глядя на расстроенную девочку, спросил, вздохнув:

- И как давно это происходит?

Таня пожала плечами;

- Я не записывала.

Егор поморщился;

- Почему ты не сказала мне сразу?

- А зачем? Ты же сам говорил, что не сможешь драться со всеми. Говорил, что нужно просто не обращать внимание. Вот я и не обращаю.

- Я не так говорил; я говорил, что не надо радовать обидчиков, бурно реагируя на обзывалки. Но внимание обращать надо. И запоминать.

- Я и не реагирую. Ни бурно, ни не бурно. - Но ты расстроена. Я же вижу.

- Я не расстроена, - Таня привычно уже дёрнула подбородком вверх.

- Таня, - Егор остановился, заставив остановиться и Таню.– Я тебе не враг - я тебе друг. И ты не просто «кто-то», а полноправный член нашей семьи. И судя по тому, что я слышал, здесь не простые дразнилки. Была задета вся наша семья. И ты расстроена. ТЫ – РАССТРОЕНА.

- Они сказали, что меня взяли из жалости. С помойки, - помолчав, решилась Таня, – ты и сам тогда, в парке, сказал, что тебе меня было жаль. А ещё они говорят, что жалость унижает, и что у меня нет гордости и достоинства. И что я живу у вас приживалкой, а тебе вовсе не нужна.

Как Таня не крепилась, при этих словах она всё же не выдержала, и глаза её налились слезами. В конце концов, она была просто маленькой девочкой. И у любого есть свой предел прочности. Егор неловко обнял подругу, погладил её по голове прямо по шапке, а затем, присев на корточки, заглянул Тане в лицо снизу-вверх;

- Таня, разве я когда-нибудь обидел тебя хоть чем-то? Или может моя мама или папа что-то тебе сказали, не так посмотрели, что-то неправильно сделали?

Таня молча помотала головой, разбрызгивая притаившиеся в глазах слёзы.

- Тогда зачем ты обижаешь нас? Ну какое унижение? О чём ты? Мы же все просто любим тебя.

- И ты? – улыбнулась Таня, размазывая слёзы по щекам.

- А я больше всех, - улыбнулся ей в ответ Егор, вставая, и вновь, со вздохом, привлекая Таню к себе.

- Но почему они тогда так говорят?

- Завидуют, - пожал плечами Егор, отпуская Таню и поднимая её портфель.

- Чему? – горько усмехнулась Таня, – Что такого сладкого в моей жизни, чтобы мне завидовать? То, что моя мама лежит в больнице, откуда никогда не выйдет? Разве можно променять маму на вещи, если они завидуют моим вещам?

- Самые глупые завидуют вещам, - ответил Егор, - а те, кто поумнее завидуют тому, что ты не брошена, что тебя есть кому любить, что есть те, кому ты не безразлична, что кто-то заботится о тебе. Потому, что они сами никому не нужны. Вот и злятся на тебя; стараются уколоть, задеть.

- Но я и раньше слышала это про жалость, что она унижает, - сказала, совсем успокаиваясь, Таня.

- Это цитата, - сказал начитанный Егор. – Всего лишь. Вы будете проходить это в старших классах. Всего лишь слова одного из выдуманных персонажей. И это не правда.

- Не правда? – удивилась Таня, - тогда зачем это изучают в школе?

- Мне не нравится эта фраза, - ответил Егор. – Это людоедская мораль какая-то.

-Людоедская? – переспросила Таня, - почему?

- Потому, что в русском языке слова «любить» и «жалеть» всегда стояли рядом, были практически синонимами. Ты ведь знаешь, что такое синонимы?

Таня кивнула

- А ещё есть такие слова, как «милосердие», «сопереживание», «сочувствие», «доброта» и другие с тем же смыслом. И что же, все они кого-то «унижают?

- Они говорили «из милости», - тихо добавила Таня.

- «Милость» - это всего лишь проявление «милосердия», - вконец рассердился Егор. – Говорить, что это кого-то унижает могут лишь идиоты или подлецы; те, кто хотел бы изгнать из нашей жизни, из нашей морали, из нашей души, если угодно, обычную доброту. «Милость сердца» - это прекрасные слова и прекрасное качество человека. Милосердие – это забота о ком-то, не о себе. Проявление любви. Я бы мог ещё подумать о тех случаях, когда человек испытывает жалость к самому себе; нет ли в этом унижения человеческого достоинства. Ведь одни могут идти на эшафот с гордо поднятой головой, а другие будут рыдать от жалости к себе. К себе, а не к кому-то. Но упрекать кого-то в том, что он унижает другого человека, проявив жалость, заботу, милосердие – это именно, что людоедство. Другого слова у меня для этого нет.

Остаток пути они вновь проделали молча. У самого подъезда Таня, дёрнув Егора за рукав, заставила его посмотреть на себя, и, привстав на носочки, по-прежнему не говоря ни слова, ткнулась холодными носом ему в щёку.

* * *

Позже Егор всё же поговорил с главными обидчицами своей маленькой подруги. Те смотрели на него недобро и молчали.

- Зачем Вы преследуете девочку? – спросил Егор, одаривая их хмурым взглядом, не сулившим им ничего хорошего. А вид прогуливавшейся невдалеке Светки лишь подкреплял их плохие предчувствия. – Разве мало ей того, что её мама вот-вот умрёт, и что она живёт в чужой семье? Вы хотите себе такого же «счастья»?

- Она живёт в богатой семье, - ответила самая смелая.

- Чужой, - напомнил Егор.

- Богатой, - стояла на своём школьница. – Почему ей вдруг всё, а другим ничего? Кто она такая? Это несправедливо. Надо делиться.

- Наша семья делится, - спокойно ответил Егор, чувствуя, как в нём закипает злоба.

- Почему же именно с этой соплюхой? Ей же вообще ничего не надо, кроме её альбомов и карандашей.

- Почему всё ей? - внешне всё также спокойно, но держась уже из последних сил, ответил Егор, - потому, что её любят, а вас нет. Вот почему.

Егор повернулся, чтобы уйти, но ему не дали;

- Это почему же нас не любят?

- Потому, - ответил Егор, поворачиваясь к ним, - что вы злые и завистливые. Нет в вас ни сочувствия, ни сострадания, ни дружелюбия, ни сердечности; вы пустышки, без капли доброты. Такие как вы – мне отвратительны. И если вас кто-нибудь и полюбит – то только такие же, как вы сами. А других вы не стоите.

Глава 10

В один из дней, когда Егор, ожидая Таню, быстро закончил со школьными заданиями и привычно задумался над чистым листом бумаги, он вдруг почувствовал её руки на своих плечах, а потом Таня села рядом, и положив голову ему на плечо, стала также смотреть на чистый лист.

- Почему ты так быстро? – спросил её Егор, – что-то с мамой?

- Папа пришёл, - ответила Таня, - не хочу мешать им с мамой. И … вообще не хочу. Подожду здесь с тобой, пока он уйдёт.

- По-прежнему не хочешь говорить с папой? - уточнил Егор, и скорее почувствовал, чем увидел, как Таня кивнула.

Таня была в курсе процедуры удочерения. И знала, почему её родители написали отказ от своих родительских прав. Выбор был между детским домом и семьёй Егора, и мама Тани нашла нужные слова, чтобы дочь её поняла. Но с отцом у Тани отношения не сложились с детства. Говоря откровенно, они просто не любили друг друга, и, по сути, были друг другу абсолютно чужими людьми. Родители Егора подчёркнуто уважительно говорили о родителях Тани, никак не препятствуя их общению с дочерью, но если с мамой Таня виделась почти ежедневно, то с отцом всё было иначе; ни он с ней, ни она с ним к такому общению совершенно не стремились. И в случае, когда Таня заставала отца у мамы, она просто здоровалась, и почти сразу уходила. Так было и на этот раз.

- Что ты пишешь? – спросила Таня

- Пока не пишу; пока только думаю, - ответил Егор, показывая пустые руки.

- А зачем тогда тетрадь? – показала Таня на чистую страницу, - ты смотришь на пустую страницу. Для чего?

- Это концентрирует мысли, - пояснил Егор, и усмехнулся, - а также приманивает Музу. Ты вот, когда рисуешь, представляешь себе вначале свой рисунок мысленно, или начинаешь просто с точки, а дальше рука сама всё делает?

- Никогда не задумывалась над тем, как я это делаю, - немного удивилась Таня, – Нет, я конечно что-то представляю себе в общих чертах, но когда начинаю рисовать, то в голове рождаются всё новые и новые образы, рисунки начинают сплетаться, и получается вот то, что тебе нравится, а другие называют «каша».

- Вот и у меня что-то похожее; не могу начать писать, пока не продумаю в голове половину текста, но первое же написанное предложение уже само диктует, каким будет следующее, не очень-то обращая внимание на мои планы. Иногда я тороплюсь начать писать лишь для того, чтобы узнать, а что же там будет дальше. Самому интересно, - Егор невольно рассмеялся, увидев озадаченное лицо подруги.

- Разве так может быть, что автор сам не знает, что будет с героями книги и чем всё закончится, когда её пишет? – недоверчиво спросила Таня, – Вот что, Дюма не знал с самого начала, когда писал «Три мушкетёра», успеет ли д`Артаньян привести подвески королеве и что будет с его любимой? Или другие писатели не знали спасётся Робинзон или нет со своего острова, поменяются или нет обратно принц и нищий?

- Наверное все пишут по-разному; кто-то, строго придерживаясь плана, кто-то «по наитию», куда кривая вывезет. Кто как умеет или привык, кого как научили, - пожал плечами Егор. – Рисуют ведь тоже по-разному; кто-то начинает с эскизов, буквально с линейкой вымеряя точность перспективы, а кто-то также как ты; следуя воображению.

- Мыслеобразам, - улыбнулась Таня.

- Именно, - улыбнулся Егор в ответ. Это слово, сказанное при их знакомстве, так понравилось Тане, что теперь стало для них чем-то вроде пароля.

- И всё-таки; над чем ты думал, когда я пришла? - не забыла своего вопроса Таня.

- Над одной историей, - нехотя ответил Егор настырной подруге, - и я совершенно точно пока ещё не знаю, чем она закончится.

-Тогда расскажи, как всё началось, а я это нарисую, - предложила Таня.

- Ты хочешь нарисовать ещё ненаписанный рассказ? - хмыкнул Егор.

- А почему нет? - ответила Таня, - ведь то, что я рисую, не существует в реальности, но это мне ничуть не мешает. И тебе вроде тоже, раз ты говоришь, что мои рисунки тебе нравятся. Так отчего бы не попробовать?

- Ну хорошо, - сдался Егор, - но только давай уйдём отсюда. А то на нас и так уже косо смотрят, да и вообще; ты слишком мало бываешь на свежем воздухе, и в целом мало где бываешь. И раз уж сегодня так всё сложилось, то давай просто пойдём домой пешком. По пути я тебе расскажу, о чём хочу написать, а когда придём домой ты попробуешь нарисовать то, что увидишь.

- Ладно, пошли, - не очень довольно, но всё же согласилась Таня. – Пусть сегодня родители обойдутся без меня. С мамой мы уже виделись, а после папы она будет спать. Она стала очень быстро уставать, и в основном теперь спит.

- А ты что делаешь тогда? – спросил Егор, и тут же отругал сам себя за этот вопрос. Понятно ведь - что… Егор иногда пытался представить, как бы он сам вёл себя на месте Тани, и …не мог. Его тренированный на воображение разум в ужасе отказывался рисовать такую картину. И Егор лишь в который раз мог восхититься стойкостью духа своей маленькой подруги.

- Я смотрю, - подумав ответила Таня. – Просто смотрю. Хочу запомнить. И иногда рисую. Но я не хочу рисовать маму такой, какая она сейчас. Поэтому я рисую её другой. А здесь я просто смотрю, как она спит.

- Прости пожалуйста, - Егор привлёк к себе девочку, - я дурак. Язык мой – враг мой. Прости.

- Ничего, я уже …уже готова, наверное, хотя к этому вряд ли можно быть готовым. Но я понимаю, как маме повезло, что она смогла попасть сюда. Так что спасибо твоей маме за это, и папе…

Таня никогда не называла Нину Сергеевну «мамой», а Павла Михайловича «папой», и те, разумеется, не настаивали. Хотя Егор однажды слышал, как Таня сказала кому-то в школе «мама Нина», вместо обычного «мама Егора», но никак комментировать, или тем более передавать это кому-либо, не стал.

- Так о чём будет твоя история? – спросила Таня, когда они с Егором вышли на улицу, и неспешно побрели под холодным осенним солнцем по вымерзшему асфальту.

- Она будет о случайном и не случайном, - сказал Егор, старательно поправляя воротник на Таниной куртке. - О том, как они связаны, и как определяют нашу жизнь. Помнишь, мы говорили с тобой об этом в парке?

Егор теперь тщательно следил, чтобы Таня всегда была хорошо и правильно одета. Он, конечно же, понимал, что его подруга вполне самостоятельная, и где-то даже самодостаточная девочка, и что она вполне может обойтись и без его опеки, но ему, неожиданно почему-то нравилось это делать. Таню немного смешила эта его забота, но она была ей приятна, и девочка с удовольствием принимала её. А родители Егора, глядя на это, радовались, что дети дружны; ведь так бывает далеко не всегда даже между родными братьями и сёстрами, а тем более между родными и приёмными

- Помню, - кивнула Таня, - про неслучайную случайность? Ты об этом хочешь написать?

- Да. Каждый день я смотрю на тебя, и не могу не думать об этом. Учитель велел нам всем искать необычное в обычном, а разве наша встреча не такая? Не подходит под это определение?

- Но ведь будешь писать не про нас? - уточила Таня.

- Нет, конечно не про нас –удивился Егор, - это же рассказ. Выдумка.

- Тогда, почему бы тебе не написать о том, о чём думают и говорят все школьники?

- Это о чём же? – подозрительно посмотрел на Таню Егор.

- О любви, конечно! – рассмеялась Таня. – О ЛЮБ-ВИ, -по слогам повторила Таня, дурашливо похлопав ресницами, и кокетливо сложила руки «замочком».

- Так ты будешь слушать? – нахмурился Егор, – между прочим, ты сама попросила рассказать. И это не такое лёгкое занятие – придумывать и писать. Я, если ты не забыла, вообще не написал ещё ни слова.А ты уже смеёшься надо мной.

- Ну прости, ну прости, - затараторила Таня, подхватывая Егора под руку. – Не сердись, пожалуйста. Просто... просто день сегодня какой-то...особый, что ли. Наверное, ты прав, и мне на самом деле надо чаще хотя бы просто гулять на улице. Я ...я вся ушла сейчас в мамину болезнь, и думаю только об этом. Не хочу ни рисовать – ничего. Никаких мыслей. Только мама и спать, мама и спать. Спасибо, ты ещё вот уроки за меня делаешь. А сегодня мы вдруг гуляем, говорим о том, что нам интересно и что нас радует. Так что не сердись.

Егор внимательно посмотрел на Таню;

- Я не сержусь. Я, если ты заметила, вообще никогда не сержусь на тебя. Не могу – развёл руками Егор. – Но ты не вздумай этим пользоваться, - он шутливо погрозил Тане пальцем, - а то я быстренько научусь и этому. А мне бы этого не хотелось.

- Я буду паинькой, -пообещала Таня, хотя бесенята в её глазах пообещали Егору прямо противоположное. – Но ты хотел рассказать...

- Ну так слушай. Я буду рассказывать не так, как пишут рассказы, а так, чтобы ты могла представить саму картинку, понимаешь?-Таня кивнула, сделавшись серьёзной, и Егор продолжил:

- История такая. Один мальчик, юноша даже, не перебивай! - пристрожил он Таню, увидев, что та собирается что-то сказать, и Таня, сделав испуганные глаза, быстро прикрыла рот ладошкой, – ну дурочка же, что взять, - прокомментировал со вздохом её гримасы Егор, и стал говорить дальше. - Итак, один юноша возвращается домой под дождём. У него есть зонт. Большой такой. И по дороге он видит девочку, девушку, - тут же поправился он, а Таня прыснула в кулак. – Девочка идёт по дорожке, на которой много луж. Она обходит их по узеньким перемычкам оставшегося не покрытого водой пространства, но в конце концов упирается в такую большую лужу, которую никак нельзя обойти; надо прыгать. И теперь девушка стоит в нерешительности; идти обратно ей явно не хочется, но и вперёд не решатся. Она одета в нарядную одежду, в руках у неё букет и свёрток. Очевидно, она идёт куда-то на праздник.

- Или с праздника, - тут же уточнила Таня.

- Или с праздника, - вздохнул в очередной раз Егор, уже начиная жалеть, что затеял этот рассказ.

- А зонтик где у неё? – не выдержала Таня. – руки –то заняты! В одной букет, в другой свёрток. А букет большой? - Нет у неё зонтика. Ты помолчишь хоть немного? -укоризненно посмотрел на спутницу Егор. – В этом всё дело. Девочка прикрывает голову букетом, но толку от этого мало; вся её причёска уже повисла мокрыми сосульками

- Совсем, как у меня тогда, - снова вставила Таня, и Егор лишь обречённо махнул рукой.

- Юноша смотрит на девочку. Девушку, - сердито поправил сам себя Егор, - подходит к ней и взяв на руки, переносит её через лужу.

-Он в сапогах?

-Ага, он же кот, - хмыкнул Егор, и затем невольно рассмеялся вместе с Таней. – Да ты же просто несносная девчонка!

Егор схватил подругу за талию и закружил вокруг себя.

- Всё, всё! Сдаюсь! – через смех запросила пощады егоза. Егор поставил Таню на землю, посмотрел на её счастливое раскрасневшееся лицо, и сразу же всё ей простил. Он ещё немного придержал девочку, слегка прижав к себе и шутливо порыкивая ей в ухо, и наконец отпустив, попросил:

- Дослушай, теперь уже немного осталось, - и Таня молча кивнула.

- Мальчик одет в красивые новые джинсы, в красивые новые белые кроссы. Но он несёт девочку через грязную лужу, не жалея свою одежду. Затем он отдаёт ей свой зонт. Говорит ей что-то типа «при случае отдашь, как-нибудь» и уходит.

- И это всё? – спросила Таня, видя, что Егор замолк.

- Пока да, но продолжение будет.

- А какое? Они ещё ведь встретятся? Снова случайно? Ты об этом хочешь написать?

- Ты что, мысли мои уже читаешь? – Егор в притворном испуге схватился за голову, и Таня снова засмеялась, – Как же мне с тобой жить-то, если ты ведьма настоящая; мысли вон читаешь.

- А ты никогда меня не обманывай – и нечего будет бояться, - неожиданно серьёзно сказала Таня, но тут же рассмеялась, – а то заколдую и превращу в козлёночка.

- Ме-е, - отозвался Егор, и Таня снова засмеялась. Егору нравилось смотреть, как она смеётся. Несмотря на постоянную грустинку, которую придавали её лицу слегка опущенные наружные уголки глаз, улыбка очень шла Тане; улыбаясь, она буквально вся словно светилась.

- Обещаю, - поднял руку Егор, - обещаю говорить всегда тебе правду, только правду и ничего кроме правды. А теперь ты.

После того, как Таня повторила его слова, и они подержались согнутыми мизинчиками, закрепляя клятву, Егор продолжил;

- Девочка понравилась мальчику. Но он такой немного странный. Он верит в Судьбу, в знаки Судьбы. Он решает, что если они волей случая встретятся ещё раз – значит это Судьба их свела, а если не встрется, то значит нет; Судьба против. Вот такой он решил поставить эксперимент над собственной жизнью.

- Ну это же глупо, - вновь не согласилась Таня, - так он может упустить своё счастье, которое уже было у него в руках. А всего-то надо было сказать ей свой адрес. Или наоборот; он снова встретит эту девочку случайно и поверит, что это Судьба, а они совсем друг другу не подходят. Или она его не полюбит, и тогда любовь его будет несчастной.

- Вот видишь, сколько вариантов, - задумчиво сказал Егор, - и как же нам выбрать один из них?

- Нам? – переспросила Таня.

- Нам, нам. Теперь ты тоже «в деле»- не отвертишься, - сказал Егор Тане с улыбкой, – Вот ты уже выбрала?

- Нет... я ещё как-то не думала, - немного растерянно ответила Таня, - мне надо... мне надо порисовать, чтобы решить. Вот, да! Правильно! Мне надо их нарисовать, и тогда я может смогу выбрать.

- Что именно ты сможешь выбрать, Таня? – вдруг спросил Егор.

- Ну как что? Вариант... – не поняла та, - ты же сам сказал «сколько вариантов»,

- Вариантов чего, - вновь повторил Егор, – Таня, сосредоточься. Это очень важно. Что именно, вариант чего ты будешь выбирать?

- Встретятся или нет? Неправильно? – Таня даже остановилась, задумавшись, и Егор не торопил её. – Я поняла, поняла! Мы выбираем не их встречу; мы выбираем то, как сложится их жизнь дальше. Угадала?

- Но ведь умница же! Умница! – Егор сгрёб Таню в охапку, и та радостно пискнула, – мы должны выбрать за них их Судьбу. Они ведь теперь живые. Мы сами их породили, и теперь они живут. А помнишь, как мы говорили про неслучайные случайности? Готов человек к случаю, сможет он увидеть в нём что-то важное, или не готов. Помнишь?

- Ну конечно помню, - почему-то немного взволновано ответила Таня.

- А чтобы понять, готовы наши девочка и мальчик к своей новой случайной встрече, мы должны ещё что-то узнать про них; чем они занимаются, о чём думают.

- А пока мы этого не знаем, - утвердительно сказала Таня.

- Не знаем, - подтвердил Егор. – А теперь ответь сама, может ли так быть, чтобы автор, начиная рассказ, сам не знал, как он закончится?

- Ах, ты, хитрец! – рассмеялась Таня. – Ты всё это подстроил и придумал лишь для того, чтобы повозюкать меня носом?

- Вовсе нет! – возразил ей Егор. – Это настоящий рассказ. И мы вместе напишем его. И вместе решим, что будет с нашими героями. Теперь всё в наших руках и в наших головах.

Глава 11

Егор снова и снова переворачивал страницы Таниного альбома, вглядываясь в её рисунки. Таня уже час как спала, да и самому Егору давно было пора «в царство Морфе́я», как любил говорить его отец (иногда, якобы случайно, подменяя «Морфе́я» на «Мо́рфия», что каждый раз вызывало негодующие восклицания со стороны его супруги). Накануне они с Таней допоздна обсуждали возможные судьбы героев ещё не написанного рассказа, и уже тогда она пыталась делать какие-то наброски, но Нина Сергеевна, указав на часы, решительно прикрыла, хоть и не с первой попытки, «этот домашний филиал литклуба», разогнав детей по своим спальным местам. Сегодня же Таня, посетив с утра маму, весь остаток дня просидела за своими рисунками, и вот теперь Егор уже который раз смотрел на них, пытаясь сложить в голове сложную мозаику из их разговоров, Таниных рисунков и своих представлений о том, что следует писать далее.

- Егор, это же «твой» мальчик; значит ты должен знать, почему он назначил сам себе такое испытание случаем, - говорила ему Таня, не отрываясь от своего альбома.

- А это зависит от того, что мы хотим сочинить, - отвечал ей Егор, заложив руки за голову и прохаживаясь по комнате. – Если короткий рассказ, то достаточно будет фразы «он верил в Судьбу», а если повесть, то нам нужно придумать, почему он в неё верит. Например, с ним случилось какое-то необычайное происшествие, когда странным образом совпали какие-то события, казалось бы, никак друг с другом не связанные.

- Как это? – не поняла Таня.

- Скажем, он смотрит кино про ковбоев, затем представляет себя таким ковбоем, а на следующий день мимо него на улице скачут всадники на лошадях. Ну то же кино снимается. Или ещё драматичнее; он видит знакомого на другой стороне улицы, решает перейти к нему, и, стоит ему отойти с того места, где он стоял, как туда падает дерево, столб с проводами под напряжением. Или он из всех билетов к экзамену выучил лишь два-три, и именно они ему и попадаются. и т.д. и т.п. Забыл взять из дома какую-то вещь, возвращается, и именно в этот момент на его глазах прорывает трубу, и он сразу перекрывает кран. Наклоняется завязать шнурок на улице, и перед ним падает с крыши сосулька. Выигрывает в шуточной лотерее кепку с надписью «Победа», а на следующий день родители покупают билеты на корабль с таким же названием. А ещё бывают «вещие сны», сбывшиеся предсказания и иная чертовщина. И вот этот мальчик, встречаясь с такими случаями, начинает верить в судьбу; в то, что случайности не случайны. И встретив девушку, которая ему нравится, он решает положиться на случай. Мол, если он сведёт их ещё раз – значит это судьба. Он верит в это, понимаешь? То, что другим людям представляется странным или глупым, для него является непреложной истинной. Аксиомой, не требующей доказательств. Вы ведь проходили уже, что такое аксиома?

- И всё равно мне кажется это глупым. Люди мечтают встретить свою «половинку», и далеко не каждому это удаётся. А этому юноше судьба, в которую он так верит, возможно, как раз и послала его единственную, а он решил сыграть со своей судьбой в «орёл и решку». А самое дурацкое, что в случае выигрыша ничего для него не поменяется, а в случае проигрыша он может проиграть всё. Очень глупо.

- А может он романтик? – вопросительно поднял брови Егор.

- А может он дурак? – в тон ему сердито ответила Таня.

Егор рассмеялся;

- Мы же не станем ссорится из-за ерунды? Правда?

- Это не ерунда! – возразила Таня, - это позиция. Жизненная.

- Хорошо, - согласился Егор, усаживаясь на диван, - давай обсудим это. Но ссориться не будем. Вообще не будем. Идёт?

- Идёт, - всё ещё сердито буркнула Таня. - Итак, ты будешь девочкой, спасённой от лужи и дождя, а я буду за мальчика, не пожалевшего свою обувь и зонтика для незнакомой девочки. Как ты думаешь, станет ли она искать с ним встречи?

- Станет. Чтобы отдать зонтик, хотя бы.

- А как ты думаешь, мальчик произвёл на неё впечатление?

- Конечно. На меня бы произвёл.

- Но она удивлена, что он не назначил встречу и не сказал адрес. Так?

- Наверное; я бы удивилась. Ведь вроде я ему понравилась, раз он так сделал, а с другой нет, раз не захотел встретиться. А что бы делал ты на его месте?

- Ничего особенного. Но я бы чаще гулял и чаще смотрел по сторонам.

- Значит судьба судьбой, но всё же он что-то делает?

- Ну да; он ведь ждёт.

- Это всё неправильно, - пристукнула Таня рукой по альбому.

- Что неправильно? - не понял Егор.

- Всё. От начала до конца. Посуди сам; мальчику девочка понравилась, это так, раз он ради неё испортил одежду. После чего он решает проверить другим случаем случайна ли была эта встреча. При этом он незаметно начинает этот случай «подгонять». Сам его ищет. Но тогда это уже не Случай; это итог поиска. Как бы мало он не делал – это уже не будет Случаем. А значит он не доверяет сам себе и не верит в Случай. А если не верит в Случай, то зачем он так поступил? Ты противоречишь сам себе.

- Противоречия – это самое интересное. Что внутри самого человека, что между людьми.

- Ты решил уже, встретятся они или нет?

- А ты как думаешь?

- Я думаю, что встретятся; это было бы справедливо для девочки. Она ведь искала.

- И я думаю, что они встретятся, как раз потому, что он её не искал – случай укажет ему на правильность его интуиции.

- А девочка укажет ему на её ошибочность.

- Каким образом?

- Они расстанутся.

- Почему ты так думаешь?

- Потому, что они слишком разные. Она искала, и будет считать, что их встреча её заслуга, результат её усилий. Она будет ждать от него признания этих усилий, а он – эгоист. Ему не надо ничего делать; судьба ему, видите ли, сама всё принесёт на блюдечке. И когда он ей об этом скажет, они расстанутся.

- Он обесценит её усилия и её переживания, - задумчиво сказал Егор, - ты права; они не смогут быть в месте. Их встреча ничего им не даст. Они не нужны друг другу, и поэтому эта встреча была им не нужна. Ты молодец.

- А мы друг другу были нужны, - не спрашивая, а утверждая сказала Таня, прыгая к Егору на диван. – вот- смотри! – и она сунула ему в руки свой альбом.

На рисунке девочка в голубом платье нерешительно замерла перед большой лужей. Она поджала одну ногу; то ли от того, что уже намочила её, то ли прикидывая сможет ли перепрыгнуть через лужу. А с другой стороны этой водной преграды на неё смотрел юноша с большим зонтом в руках.

- Смотри дальше, - велела Таня, и Егор, послушно пролистнув страницу увидел посередине листа, среди небольших набросков по краям, как тот же юноша растеряно смотрит вслед той же девушке, уходящей от него по аллее.

- Я знала, что они расстанутся, - победно сказала Таня, – я чувствовала это.

- И кто из нас хитрюга? – шутливо толкнул Егор довольно улыбающуюся художницу, – Ты показала мне рисунок, и теперь эта картина будет стоять у меня перед глазами. И я, конечно же, теперь напишу всё так, как ты сказала.

- Если смогу, конечно, - помолчав добавил он. – Это не всегда у меня получается.

- Ты сможешь, - уверена сказала Таня, - если что – зови – помогу, - и она рассмеялась. Егор невольно улыбнулся в ответ и слегка обнял своего неожиданного соавтора.

Таня, повернувшись, облокотилась на друга спиной и сказала, глядя в потолок:

- Егор, а ты сам веришь в силу случая? Или всё-таки в его «неслучайность»? Мне вот больше нравится история про Ньютона и яблоко. Т.е. когда человек сам ищет свой случай. Словно грибы в лесу. Каждый гриб попадется случайно, но его ищут. Узнают грибные места, подгадывают погоду. Правильно одеваются, и вот тогда уже «случайно» натыкаются на целую полянку с белыми грибами. Все говорят «повезло», но это не одно лишь везение, правда ведь?

- Ты всё думаешь про то, как мы встретились? – догадался Егор.

Таня кивнула;

- Я не могу не думать об этом. Я не верю в «чистый» случай, но он так точно, можно сказать, ювелирно свёл нас. И меня, и твою маму, и всё остальное. Словно это тоже кто-то написал такой рассказ, и все мы лишь его персонажи, чью судьбу сейчас решает неведомый автор. И мне немного страшновато от этого. Вдруг этот кто-то решит всё переиграть; мы расстанемся или вообще не встретимся. Или ты не позовёшь меня, или я не попрошусь.

-Таня, Таня, милая, ну что ты! - Егор нашёл руку подруги, и Таня, запрокинув голову, прижалась щекой к его лицу, – Никто нас не «расстанет» и не разлучит. Мы уже встретились и этого не под силу изменить никому. Да я и не дам никому этого сделать. Ты теперь здесь и только здесь. Мы сами всё в нашей жизни решили, а не кто-то. Сами.

- Ага, вот ты и попался, - Таня подскочила, и, развернувшись лицом к Егору, уселась на колени. Она улыбалась, хотя глаза её подозрительного блестели.

- То ты говоришь «сами», то ты говоришь «случай». Так как бы нам определиться? Совсем бедной девочке мозги запудрил.

Егор немного подумал, собираясь с мыслями, и ответил так:

- Знаешь, я довольно много думал об этом. Собственно, потому и решил написать такой рассказ. Исследовать этот вопрос через какую-то историю. Я так думаю, что есть как бы два мира; мир наш внутренний – это наши мысли, наши чувства, наши фантазии. Каждый там сам хозяин в этом мире и сам решает, кого туда пускать, кого нет, и как его обустроить. И в любой момент может спрятаться в нём. Иногда человеку в этом внутреннем мире настолько комфортнее или привычнее, что он совершенно не хочет выходить из него.

- Как ты?

- Да, как я. Как я раньше.

- И кто тебя вытащил?

- Ты, ты меня вытащила, за что я тебя люблю, целую, ценю, обнимаю и никому не отдам. Не сбивай с мысли.

Таня довольно улыбалась с видом сытой кошки.

- Так вот, это один мир. Можно назвать его даже «мир души». А есть мир реальности, мир «внешний». Тут и другие люди, и природные явления, и даже вся Вселенная, весь Космос.

И внутренний мир и внешний неизбежно связаны, а значит как-то влияют друг на друга. Человек придумал построить плотину, плотина изменила природу, новая природа влияет на человека, заставляя его испытывать новые чувства и вызывая в нём новые мысли.

- Человек придумал порох, - тихонько добавила Таня.

- И порох тоже. Возможно, это было не самое лучшее его изобретение. Но человек также придумал музыку, живопись и многое иное. Даже Бога. И всё это из мира внутреннего перешло в мир внешний, и повлияло на внутренний мир других людей. Вот как-то так.

- А причём здесь случай?

- При том, что, как я уже сказал, эти два мира друг на друга влияют. Иногда прямо и непосредственно; ну вот как музыка или напечатанный рассказ, а иногда скрытно, незаметно.

- В виде случая! – обрадованно воскликнула Таня.

- Да, в виде случая, – подтвердил Егор, - Вот поэтому некоторые случаи совсем даже не случайны.

- А как понять, какой случай «просто случай», а какой «не просто»? – задумалась Таня.

- Интуиция, - пожал плечами Егор, - Думаю, что больше никак. Или уже постфактум; т.е. через какое-то время, - пояснил он Тане, уловив на её лице непонимание.

- Мы были нужны друг другу, потому, что нам необходимо было что-то изменить в жизни. Очень необходимо. И на наши нужды мир откликнулся нашей встречей. И мы смогли с помощью интуиции понять, что эта встреча не случайна, отнеслись к ней серьёзно и судьба нам помогла. Так?

- Так, - согласился Егор.

- А юноша из твоего рассказа хотел встретить любовь, но когда встретил, не смог понять, что это и есть «не случайная случайность». Интуиция его подвела. За что он и будет наказан; влюбится, а его любовь уйдёт.

- Я уже говорил тебе, что ты умница? – сказал Егор, а Таня довольно покивала. – Прежде это назвали бы «грех гордыни», но мы обойдёмся без понятия греха.

- Этот мальчик словно старуха из сказки про золотую рыбку; та тоже сильно загордилась, и осталась ни с чем! – довольно произнесла Таня.

- Ну да, сюжет не нов, но мы его расскажем по-своему.

Глава 12

Егор каждое утро заплетал Таню. Из когда-то просто красивого жеста это постепенно превратилось в их, своего рода, утренний ритуал. Егор считал своим исключительным правом и своей привилегией заплетать Таню, и очень ревниво относился к попыткам своей мамы перехватить эту его «священную обязанность», как он сам говорил. Если кто-то в школе, например, после урока физкультуры, переплетал растрепавшуюся Таню, Егор, презрительно хмыкал, и придя домой, немедленно переделывал всё заново.

Егор прочитал несколько статей по уходу за волосами, и не постеснялся зайти с вопросами в женский зал парикмахерской. Он купил в аптеке сухие травы, из которых сам составил какую-то смесь, и настаивал, чтобы Таня непременно использовала их отвар для полоскания головы. Таня, как и родители Егора, вначале лишь посмеивалась над его просьбами, и выполняла их просто, чтобы не обижать друга, но потом и сама с удивлением отметила отличный эффект от этих «примочек». Заметила это и Нина Сергеевна, мама Егора, которая, немного стесняясь, попросила сына собрать травяную смесь и для неё тоже. В школе Танины волосы скоро стали предметом восхищения и зависти других девочек, и Егор гордился ими не меньше, чем сама Таня. Он объявил их «семейным достоянием», и запретил кому-либо, кроме него, прикасаться к Таниным волосам. Впрочем, никто теперь и не оспаривал у него это право. Из которого было всё же одно исключение – мама Тани.

Иногда Таня приходила от мамы с другой причёской; как правило небрежно, хоть и старательно заплетённой. Когда Таня впервые пришла к нему от мамы в таком виде и устало присела рядом, Егор попытался, как обычно, сразу привести её голову в порядок, но Таня, неожиданно ударила его по руке и резко сказала: «Не трогай!». Егор вначале опешил, но потом молча кивнул, и также молча помог Тане одеться. Они не сказали друг другу ни слова всю дорогу, но уже дома Таня, войдя в комнату Егора, молча поставила стул на обычное «утреннее» место и распустила волосы.

Когда же Егор подошёл к Тане, она потёрлась об него головой, словно кошка, и сказала:

- Не обижайся, пожалуйста. И не сердись. Ладно? Это же мамины руки… ты сможешь заплетать меня ещё много-много раз, а она нет. Это ведь ничего, если я иногда немного похожу в её причёске…

У Егора перехватило дыхание. Он наклонился к Тане, и взяв обеими руками её волосы глубоко вдохнул их запах. А затем поцеловал Таню в макушку и, проглотив комок в горле, строго сказал:

- Не вертись, давай. Сиди смирно.

* * *

Она умерла ранней весной, когда первые, несмелые ещё капели, застучали, разбуженные солнцем, по подоконникам и карнизам, недоверчиво прячась на ночь обратно в сосульки, внезапно выросшие под крышами.

Мама Тани ушла тихо, во сне; без боли и страданий, как и было обещано. Последние дни она всё больше спала, с трудом просыпаясь, чтобы обнять дочь, да выпить немного сока. То, что финал близок, Егор понял, когда однажды Таня пришла от мамы с волосами, кое-как схваченными на затылке чёрной «аптечной» резинкой.

- Она не смогла, - коротко сказала Таня, и безропотно дала Егору привести свою голову в порядок. Глаза её были сухими, но лицо было таким, что Егор боялся не то, что заговорить с Таней, но даже смотреть на неё.

Телефонный звонок раздался в их квартире утром, когда дети собирались в школу. День был субботний, а потому родители Егора были дома. Когда Нина Сергеевна положила трубку и обернулась, она увидела рядом всю семью в сборе. Павел Михайлович стоял с намыленными щеками, а Егор держал за плечи Таню, с незаконченной причёской. Говорить Нине Сергеевне ничего не пришлось; Таня всхлипнула, бросилась к ней, и крепко обняв, горько заплакала, спрятав лицо у неё на груди. Егор с отцом немного потоптались в растерянности, и потихоньку разошлись, под выразительным взглядом Нины Сергеевны, которая всё гладила Таню по встрёпанным волосам, приговаривая: «Поплачь, дочка, поплачь. Не держи в себе... Горе надо выплакать. Поплачь».

В хоспис они поехали все вместе. Таня больше не плакала. Она не плакала по дороге в хоспис, не плакала в палате мамы, как не плакала, ко всеобщему удивлению, и позже на самих похоронах, всю организацию которых и расходы, как ни странно, взял на себя, отец Тани, немного пошептавшись с новыми родителями дочери.С дочерью он не разговаривал. Они с Таней практически вычеркнули друг друга из своей жизни, сведя общение к необходимым формальностям.

Остаток дня Егор с Таней провели, просто бродя по улицам. Даже обедали они не дома, а в какой-то пирожковой. А вечером Таня вдруг сказала, что хочет переночевать в своей прежней квартире в своей с мамой комнате.

Отец Тани выполнил своё обещание, и переписал на дочь свою долю в их квартире, как только въехал в другую, купленную для него родителями Егора. Если и была у него изначально мысль нарушить свою часть сделки, то после, вспомнив, кем работают те, кто удочерил Таню, он от этой сомнительной идеи отказался. А возможно, что ему и помогли принять правильное решение. Но это было уже не важно; в конечном итоге Таня стала единоличной владелицей двухкомнатной квартиры, и это было главное. Правда, ни распоряжаться этой собственностью, ни даже жить в ней самостоятельно до 18 лет она не могла.

Нина Сергеевна планировала, если Таня не будет против, сдать её квартиру на длительный срок, с перечислением денег на специальный счёт, которым Таня смогла бы воспользоваться по достижению совершеннолетия. При этом, чтобы уберечь Танины деньги от инфляции, Нина Сергеевна предполагала открыть для своей новой дочери валютный счёт. Так она планировала обеспечить её будущее. Нина Сергеевна была крайне щепетильна в денежных вопросах, причём не из-за боязни каких-либо упрёков и обвинений, или хотя бы даже подозрений, а в силу своих собственных убеждений. Она решила для себя, что, взяв ответственность за девочку, она сделает для неё всё то, что сделала бы для родной дочери. Не в ожидании благодарности, а по своей внутренней потребности.

Но сейчас квартира стояла пустая, и, в общем-то никаких препятствий для того, чтобы выполнить просьбу своей приёмной дочери родители Егора не видели, кроме единственного;

- Ты не можешь ночевать там одна, - сказал Павел Михайлович, - кто-нибудь из взрослых обязательно должен быть с тобой.

- Я знаю, - кивнула Таня, - со мной пойдёт Егор.

И судя по тому, как это было сказано, родители Егора поняли, что далее настаивать опасно, и, собственно, не имеет смысла; Таня своего решения не изменит.

- Хорошо, согласилась Нина Сергеевна, - но мы с отцом проводим вас и убедимся, что там всё в порядке.

Нина Сергеевна быстро собрала небольшой пакет с чаем, какой-то сухой выпечкой, и хотела ещё было взять и постельное бельё, но Таня покачала головой:

- Не надо. Мы не будем спать. Во всяком случае, как обычно.

Нина Сергеевна полностью доверяла сыну. Видела, с каким доверием относится к нему Таня, и с какой заботой он сам относится к ней. Как здравый человек, она понимала, что тотальный контроль невозможен в принципе; в конец концов дети постоянно днём в квартире одни, да и по вечерам Егор с Таней подолгу, порой до самой ночи, сидят вдвоём в их (теперь уже точно в «их») комнате, то занимаясь, то просто болтая, то играя, то читая и рисуя (последнее, конечно, относилось к Тане). Детей совершенно очевидно полностью устраивало общество друг друга, и расширять его они явно не стремились. Таня не демонстрировала ни какой-либо излишней и нарочитой стеснительности, ни развязности или бесцеремонности. А буде случались неловкие моменты, практически неизбежные при проживании в одной квартире, то мило улыбалась, пожимала плечами и просто извинялась. Это нравилось Нине Сергеевне, которая изначально всё же опасалась какого-нибудь демонстративного девиантного поведения со стороны девочки, как выражение некоего подросткового протеста. Но Таня в этом плане показала себя с самой лучшей стороны, что даже стало приятной неожиданностью для родителей Егора. Впрочем, девочка уже столько раз удивляла их своим совершенно нетипичным для подростка поведением, что они эту её непохожесть стали воспринимать как некую норму, неотрывно присущую их новой дочери.

С другой стороны, Нина Сергеевна, как человек взрослый, а также в силу должности постоянно погружённую в самые неожиданные и запутанные житейские ситуации, вполне была в состоянии прогнозировать те будущие проблемы, которые могли возникнуть по мере взросления молодых людей, проживающих вместе, и не связанных узами кровного родства. Но пока же она не опасалась этого, хотя где-то подспудно и отметила внутреннее удовлетворение после слов Тани.

Несколько раз напомнив сыну, чтобы он не забыл утром перекрыть газ и воду, Нина Сергеевна и Павел Михайлович наконец оставили Егора с Таней одних.

Когда родители ушли Егор, слыша, как Таня бродит по квартире, и не желая мешать ей, остался просто сидеть на кухне, бессмысленно глядя в оконную темноту. Через какое-то время, когда он уже начал прикидывать, как бы ему половчее пристроиться подремать, Егор услышал, что Таня зовёт его. Войдя в комнату, он обнаружил Таню лежащей на кровати, которая, судя по всему, ранее принадлежала её матери.

- Свет не зажигай, - сказала Таня, и Егор не смог по её голосу понять плакала она или нет. – Возьми маленькую подушку с моей кровати и ляг рядом, - скомандовала Таня, и Егор молча выполнил веленное.

- Ты можешь говорить со мной, - объявила Таня, устраивая поудобнее голову на плече Егора. Кровать была не широкой, и Егору пришлось обнять Таню, чтобы они могли поместиться вдвоём. Таня подтянула откуда-то раздобытый плед, и накинула его на них обоих. В этот момент она случайно коснулась своей щекой лица Егора, и ему показалось, что она не была сухой. Но когда он попытался повернуть голову к Тане, та не дала ему это сделать, и шикнув на него: «Не крутись!», сердито засопела ему в ухо.

- Ты сказала, что мы не будем спать, - немного подумав, сказал Егор.

- А мы и не будем; мы будем разговаривать, - ответила Таня.

- О чём же ты хочешь говорить? – осторожно спросил её Егор.

- Послушай, - с некоторой ноткой раздражения в голосе, сказала Таня, - я – не больна. Просто у меня сегодня умерла мама, - голос Тани немного дрогнул, но она справилась. – Вот такая беда. Но я – нормальная. Со мной можно разговаривать, я могу делать разные дела. Я могу думать и говорить. О чём тебе и сообщаю. Давай говорить.

- Давай, - согласился несколько обескураженный Егор, и помолчав спросил; – Я вот о чём подумал; у тебя есть белые гольфы?

- Конечно, а зачем тебе? – недоумённо осветила Таня

- Да вот вспомнил; на твоём рисунке у девочки, ну той, что стояла у лужи, были белые то ли гольфы, то ли колготки. Она же шла нарядная. И вот под дождём её ноги обязательно должны были быть забрызганы. Когда она придёт на праздник и вода высохнет, то грязь останется, и на белом она будет сильно видна. Я и подумал: что же ей сделать? Не может же она их снять и куда-то спрятать. И вот я решил, что она может пойти в ванную и замазать грязь зубной пастой. Как тебе идея?

Таня от изумления перестала сопеть, и подняв голову, внимательно всмотрелась в лицо друга;

- Егор, ты в своём уме? - наконец сказала она, – Ты несёшь эту чушь, чтобы я не свихнулась окончательно, или наоборот, именно для этого? Решил просто заболтать меня всякой ерундой? Вот для чего ты это делаешь? Ты правда, считаешь, что я немного «того»?

- Да я с самой нашей первой встречи так считаю, - буркнул Егор, чувствуя себя неловко от того, что Таня так легко его раскусила. – Когда ты качалась ночью под дождём на качелях. Ты уже тогда была ненормальной, и меня заразила.

- Да ты, помнится, не очень-то и сопротивлялся, - хмыкнула Таня, но Егор слышал по голосу, что его подруга довольна. – Ты тогда и сам был не очень-то нормальным, если вдуматься.

- Да я, как бы и не возражаю. Нормальному ведь с тобой ужиться было бы сложно, а я уже привык.

- Егор, я ведь уже сказала тебе, что я не больная. Но если ты станешь обращаться со мной, как с больной – я такой стану. Поэтому, ещё раз тебя прошу, как друга – говори и веди себя со мной, как с нормальной. И родителям об этом скажи. Чем меньше вы станете напоминать мне своим отношением о том, что случилось, тем легче мне будет это пережить. Неужели это так сложно понять?

- Прости, Тань, - помолчав сказал Егор, который не переставал удивляться своей маленькой подруге, и слегка потёрся щекой о Танину макушку. - Но скажи тогда: а зачем ты вообще пришла сюда, если не хочешь напоминаний о маме? Извини, если я опять что-то не так говорю.

- Это нормальный вопрос, - подумав ответила Таня, - но мне сложно подобрать слова; я ведь не писатель. Мне захотелось – вот я и пришла. А почему захотелось…, наверное, захотелось как-то попрощаться с Прошлым в каком-то глобальном смысле. Я не хочу ежедневных воспоминаний и слёз, хотя и забывать ничего не хочу. Как сказала сегодня твоя мама, горе надо выплакать. А в этой квартире я буду плакать о прошлом в последний раз.

- Но это же твоя квартира, - удивился Егор, - и ты сюда ещё не раз придёшь. - Нет, это будет уже другая квартира.

- Эту хочешь продать, что ли? – не понял Егор

- Ну почему сразу «продать»? Она просто станет другой. А прежняя она лишь сегодня, сейчас. Тоже в последний раз.

- Тогда, может ты просто поспишь? Ты же сама хотела переночевать; сон – лучшее лекарство.

- Я тебе в сотый раз говорю – я не больная! - рассердилась Таня, - и забрав с собой плед пересела на другой конец кровати. – Мне не нужно «лекарство»; мне нужно, чтобы мне не капали на мозги постоянно смертью мамы. И, если ты этого не знаешь, мастер слова, то слова «переночевать» и «спать» - они имеют разное значение.

- Я опять всё порчу, - вздохнул Егор, - может тогда хотя бы попьём чаю?

Они перебрались на кухню, причём Егор проследил, чтобы Таня не забыла вымыть руки.

- Руки! – строго велел он, и Таня послушно продемонстрировала мокрые ладошки. После чего Егор с серьёзным видом обнюхал их, и старательно вытер каждый Танин пальчик своим платком. Таня, не выдержав, фыркнула, и мир был восстановлен. Позже, когда друзья уже дохрустывали сушками, предусмотрительно положенными им в пакет Ниной Сергеевной, Егор попросил Таню рассказать о своей маме;

- Я ведь совсем не знал её, - пояснил он свою просьбу.

- Ты и не стремился к этому, - заметила ему Таня. - А почему, собственно? Вот ты всюду суёшь свой нос, говоря, что «писатель должен познавать жизнь во всех проявлениях». А тут вдруг не стал познавать. Струсил?

- Струсил, -не стал отпираться Егор.

- Но почему же? - удивилась Таня, - моя мама очень хороший и добрый человек. Была. Я же говорила тебе, что она работала медсестрой в больнице. Знаешь, сколько благодарностей больные ей писали! Когда в больницах не то, что лекарств, а даже еды не было; сколько она бегала по начальству разному, сколько писала. А то и из дома что-то тащила; мы не голодали, так она наварит картошки обычной и несёт больным. Не ко всем ведь родственники приходят; сам видел. Так мама, знаю, даже ходила к кому-то домой; стыдила родственников. То, помню, сорочку отнесла какой-то бабушке, а сколько уколов на дому переделала – и денег не брала; говорила совестно.

- Не стыдно брать деньги за работу, - вставил Егор, - это ведь в своё время.

- Отец тоже ей так говорил, и они ругались из-за этого, но я не хочу об этом. Мама говорила, что она не станет меняться под новые времена, а если её будут считать человеком прошлого, то пусть она таким человеком и будет. Зато ей нечего стыдиться ни за прошлое, ни за настоящее, и её совесть чиста. Знаешь, мама даже как-то сказала мне, что если бы она верила в Бога, то не побоялась бы встретиться с ним после смерти. А ты веришь в Бога?

- Я?! – Егор от нежданности поперхнулся, и долго не мог откашляться, хотя Таня и лупила его по спине со всей силы. –Ну хватит, Таня, хватит, - в конце концов взмолился он, - ты меня словно хочешь на разведку отправить ТУДА; узнать есть Бог или нет. Но я вовсе не тороплюсь к нему на встречу, даже если он существует.

- Слабак, - вынесла вердикт Таня, - а вот моя мама не боялась. Я думаю, что если бы она жила чуть раньше, то обязательно была бы верующей. Знаешь, как в книгах описывают таких благородных, самоотверженных, святых женщин? Вот мама была такой. А ты её боялся. Чего боялся-то? Ты так ведь и не сказал.

- Наверное, я боялся ей не понравиться, - наконец задумчиво произнёс Егор.

- А для тебя это было важным – понравиться ей? - Да, очень важным.

- А почему очень важным?

- Потому, «Почемучка», что я боялся, что если не понравлюсь вдруг твоей маме, то ты не сможешь переступить через это. А мне бы этого очень не хотелось.

- Потому, что ты уже полюбил меня всем сердцем? И ждёшь не дождёшься с нетерпеньем, когда я вырасту, чтобы стать тебе верной женой? – глянула Таня через непослушный локон на Егора.

- Не хочу ничего слышать! - Егор вскочил, сел и вновь вскочил. –И не вздумай сказать что-нибудь подобное при родителях! Таня, ты же ещё ребёнок! Да и я тоже, если разобраться.

- А я очень необычный ребёнок, - Таня с явным удовольствием наблюдала за Егором.

- Таня, - Егор сел напротив девочки и взял её руки в свои, - однажды мы договорились. Помнишь о чём?

Таня кивнула, по-прежнему насмешливо глядя в глаза Егору.

- А раз помнишь, то зачем ты смеёшься, превращая всё в фарс? Да, вполне возможно, я уже и полюбил тебя всем сердцем. И лишь по этой причине не сержусь и не обижаюсь на тебя. Но скажи ты так маме с папой – и мы сейчас не сидели здесь вдвоём ночью. Ты это понимаешь?

На этот раз Таня кивнула уже серьёзно.

- Я с большим уважением отношусь к твоей маме. Она, на мой взгляд, и пусть это не покажется тебе пустыми и высокопарными словами, совершила нравственный материнский подвиг, когда смогла понять моих родителей. Потому, что даже в такой тяжёлый для себя момент думала в первую очередь о тебе.

Егор отпустил Танины руки, и осторожно вытер ей щёки.

- Твоя мама доверилась моей маме, а моя мама доверяет нам. Мы ведь не можем разрушить это доверие, правда? Ради твоей мамы не можем. Ты ведь пришла сюда, чтобы именно здесь поговорить о своей маме, я прав?

Таня молча кивнула. Она уже не плакала, но очень внимательно слушала Егора.

- Прости, что сразу не понял этого, и вёл себя по-дурацки. Но знаешь, кроме того, что горе надо выплакать, но ещё говорят, что с горем надо переспать. А потому, «очень необычный ребёнок», давай-ка, иди умываться, и пойдём немного подремлем, а то уже скоро светать начнёт.

- Ты ложись на мою кровать, а я лягу на мамину, - распорядилась Таня, возвращая Егору подушку, когда они, позёвывая, вернулись в комнату Тани и её мамы.

- Егор, о чём ты думаешь? – после долго молчания спросила вдруг Таня, когда Егор уже решил, что она наконец уснула.

- О чём? А вот скажи, чем по-твоему, самым главным, отличается фотография от рисунка? – вопросом на вопрос ответил Егор.

- Фотография более правдива?

- Я всегда говорил, что ты умница. Рисунок – это то, что придумано. Его не существует в реальном мире. Даже если художник рисует с натуры, всё равно он пропускает эту реальность через своё воображение. А фотография – это то, что на самом деле существовало в тот миг, когда фотограф нажал на кнопку. Именно эти люди стояли именно в этом месте и именно так они были одеты, именно такое у них было выражение лиц и т.д. Поэтому фотография – это своего рода путешествие во времени. Если рисунок – окошко во внутренний мир художника, то фотография – это окно в бывшую реальность.

Эта твоя кровать, на которой я сейчас лежу, твоя подушка, под моей головой, эта комната, ты – это всё реальность. Если бы ты рассказала мне об этой кровати и этой подушке – это был бы твой внутренний мир, мир вымысла. Реальность, пропущенная через твои воспоминания и твоё отношение. А я нахожусь сейчас непосредственно в реальности твоей прошлой жизни. Словно сам стал героем какого-то фантастического рассказа и переместился в прошлое. Я пытаюсь представить, как на этом самом месте лежала маленькая девочка Таня; о чём она думала, видя то, что вижу я, и чувствуя то, что чувствую я сейчас.

- Звучит загадочно, и немного страшно. Ты вот это имел ввиду, когда говорил про два мира, внешний и внутренний, которые отражают друг друга, словно рисунок и фотография?

- Тогда уж, скорее, как два зеркала, напротив друг друга. Только зеркало с внутренней, человеческой стороны, всегда искажает. У кого-то оно отражает мир более уродливым, чем он есть на самом деле, а у кого-то напротив – излишне приукрашивает, а то и вовсе отражает только его красоту.

- Но как тогда понять, какое зеркало отражает правду?

- Каждое отражает правду. Просто у каждого эта правда своя, потому, что она отражает его внутренний мир. У кого-то эти миры совпадают, у кого-то враждебны друг другу.

- А наши миры? Твой и мой? Они совпадают?

- Одинаковых миров не бывает, но это и хорошо; тем люди и интересны друг с другу.

- А мой мир тебе интересен?

- А как ты думаешь, почему после нашей встречи ты ночевала не под дождём на качелях, а у меня дома?

- Но может есть ещё и какой-нибудь «третий мир»? Мир, который сам и есть и эталон, и критерий, с которым можно сравнивать правду каждого?

-Таня, осторожнее! Ты сейчас вступаешь на очень скользкий путь узурпации Истины. Где-то тут рядом бродит и концепция бога, а с ней и разные религии.

- А что в этом плохого? Скажи, только честно, моей маме было бы легче, если бы она верила в бога?

- Я думаю да, - вынужден был признать Егор. – Раз она не ведала за собой грехов, то ей было бы легче.

- Тогда и мне было бы легче. Почему же ты против этого?

- Потому, что религия управляет эмоциями, а эмоции управляют разумом.

- А сам человек разве не может управлять своими эмоциями и разумом?

- Может, но лишь до тех пор, пока у него нет веры. Вера, как я уже сказал, воздействует на эмоции, а не на разум. Для веры не имеет значения истинно то, во что веришь или нет. А в примере с зеркалами не важно, насколько правдиво отражение. И если человек не может что-то принять разумом, то он может принять это верой. Так ведь и говорят: «принять на веру», «верю, несмотря ни на что» и т.д.

- Но люди верили тысячи лет.

- Люди и сейчас верят. Смотря во что. И надо быть очень острожным, выбирая во что или кому верить.

- А мне ты веришь?

- Конечно. Это был сейчас обидный вопрос.

- Прости. А тебе всё ещё интересно, что чувствовала маленькая девочка Таня, которая когда-то лежала там, где сейчас лежишь ты?

- Разумеется. Мне это очень интересно. Ведь мы не были тогда знакомы, а путешествуя во времени я могу узнать тебя лучше.

- Маленькая девочка Таня тоже очень любила путешествовать.Только путешествовала она не во времени или по настоящему миру, а в своих фантазиях. И когда уходила слишком далеко, то чтобы не заблудиться она шла на свет; такой волшебный свет от волшебной лампы. Свет, который всегда зажигала для неё её мама.

Егор вдохнул, и не забыв прихватить подушку с пледом, перебрался к Тане.

- Я больше не буду плакать, - пообещала Таня, уже знакомо пристраивая голову на плече Егора после того, как тот в очередной раз вытер ей лицо своим, уже изрядно промокшим платком.

- Тебе надо поспать, - откликнулся Егор, - просто поспать. И ты можешь снова летать в своём сне куда угодно; а я зажгу для тебя лампу.

- А ты сам? – пробормотала сонным голосом Таня, - Кто зажжёт такую лампу тебе?

- А я теперь не боюсь заблудиться, - ответил Егор, покрепче прижимая Таню к себе, - Теперь я всегда могу отличить реальность от фантазий. Ведь в выдуманном мире мне некого заплетать по утрам.

Глава 13

Вернулись домой они лишь к обеду, проспав до полудня, а потом ещё валялись, наверное, целый час, болтая о всякой ерунде. Родители Егора мудро не поспешили в Танину квартиру с утра, а терпеливо остались дожидаться Егора с Таней дома, справедливо рассудив, что голод – не тётка. И оказались правы. Вернувшиеся дети, едва заскочив в ванную, набросились на еду с таким энтузиазмом, что Нина Сергеевна лишь удивлённо покачивала головой, подкладывая им новые порции.

Когда Таня, сказав «спасибо» и неожиданно чмокнув Нину Сергеевну в щёку, пошла наконец в «детскую комнату» переодеваться, Егор, жестом попросил внимания и пересказал родителям просьбу Татьяны;

- Она так сказала. Сказала, что своим «бережным» отношением вы лишь будете каждую минуту напоминать ей о её потере. Просила относиться к ней и разговаривать как обычно. Не носиться словно с хрустальной вазой, боясь лишний раз её тронуть. Сказала, что в этом нет необходимости. Что она справится сама. Просто не надо ей мешать какой-то «особой заботой».

После того, как Егор ушёл приводить в порядок Танину причёску (ничто не могло отменить этот «священный» ритуал), Нина Сергеевна сказала мужу:

- Всё-таки, Таня – очень необычная девочка. И я сразу поняла это, когда Егор привёл её к нам. Да он и сам это наверняка тоже почувствовал; не зря наставник их гоняет в их кружке по «человековедению» и «душеведению». Ведь Егор никогда до этого ничего подобного не делал. И смотри, как они сдружились; прямо как настоящие брат и сестра.

Павел Михайлович кашлянул, но решил воздержаться от комментариев. Правда, супруга знала своего благоверного как облупленного, и прекрасно понимала его и без слов;

- Я знаю, знаю, о чём ты думаешь; мальчик, девочка... «маленькие детки – маленькие бе́дки», а потом они неизбежно взрослеют... Но вот, что я тебе скажу; Таня – девочка, конечно, «не как все». Но и наш сын тоже на других детей не очень похож; ты разве не замечал этого? Они оба погружены в свой внутренний мир, а с внешним, как говорит Егор, контактируют благодаря друг другу. Они не просто дружат; у них настоящее родство душ, что бы ты не говорил. Я ни за что не поверю, что наш сын может причинить боль этой девочке. И Таня тоже не простодушная дурочка; простодушные дурочки так себя не ведут. Её характеру многие позавидовать могут; она гораздо крепче и сильнее, чем иные взрослые. Я рада, что они познакомились, и что Таня живёт в нашем доме! – решительно закончила Нина Сергеевна.

- Да, пожалуй, ты права, - задумчиво сказал Павел Михайлович, умиротворяюще положив руки на плечи жены. Таня и в самом деле - девочка необычная донельзя. Её сверстницы прыгают через скакалку, хвастаются друг перед дружкой нарядами, таскают у мам косметику, и вырезают портреты артистов из журналов. Ну или шепчутся о том, кто на кого сколько раз посмотрел. А наши «голубки» спорят о том, где проходит граница между наблюдением художника за жизнью и равнодушием. Если, например, учёный-натуралист наблюдает за тем, как хищник охотится за жертвой, то насколько будет оправдано его невмешательство, и будет ли он потом спать спокойно. И если в Уголовном Кодексе есть такие понятия, как преступное действие, так и преступное бездействие, то чем одно отличатся о другого с морально-этической точки зрения.

- А откуда ты это знаешь? – подозрительно посмотрела Нина Сергеевна на мужа. – Ты что, подслушивал детей? Ты с ума сошёл?! – буквально зашипела она рассерженной кошкой; её возмущению не было предела, - а если бы они это поняли? Ты представляешь, что было бы? Все труды, всё доверие – всё бы прахом пошло! И не только со стороны Тани, но и нашего сына тоже. Ты вообще, соображаешь, что делаешь?? Сколько раз говорила тебе, чтобы ты не тащил работу домой!

- Да я не подслушивал, - смутившись от такого напора сказал Павел Михайлович, - просто они порой так громко разговаривают...

- Мне не надо этих твоих дурацких оправданий! Я хочу, нет, я требую, чтобы более никогда в нашем доме ничего подобного не было. Ты понял меня, Паша? И я не шучу сейчас. Слишком многое на кону, чтобы так бездарно всё проср.. спустить в унитаз.

- Да понял я, понял, - поднял руки Павел Михайлович, - но я ведь хотел тебе сам рассказать кое-что про детей; вернее скорее даже про нашего Егора.

- То, что ты подслушал? Знать не хочу! – вновь начала заводиться Нина Сергеевна.

- Да нет же; это то, что Егор сам мне рассказал. У нас с ним был, ну как бы, мужской такой, откровенный разговор.

- Даже так? «Мужской»? И что же он тебе рассказал такого особого, - уже успокаиваясь заинтересовалась Нина Сергеевна; сын не часто баловал их откровенными беседами.

- Как-то я спросил его, почему он всё-таки привёл тогда Таню к нам домой.

- Ну мы не раз спрашивали его, и он каждый раз мелет какую-то чушь про качели, лишь бы мы отстали от него, или как всегда плечами пожимает. Он не очень-то пускает нас к себе. Переходный возраст...

- Ну, значит я попал в удачный момент. Я, знаешь ли, иногда попадаю удачно... да, так вот, - тут же оборвал сам себя Павел Михайлович, уловив недовольство на лице супруги, не терпевшей «ментовских приёмчиков» у себя в семье, которую считала целиком и полностью своей личной вотчиной, и не собиралась терпеть конкуренции даже со стороны любимого мужа. – М-м-...так вот, - повторил Павел Михайлович, собираясь с мыслями, - Егор, для начала, как обычно сказал про качели; мол они скрипели и всё такое, ну то, что он всегда говорит. Но мне удалось расположить его к откровенности, и тогда он пояснил, что эта качель не просто скрипела; «она мне мозг рвала», - вот как-то так он сказал. Что этот звук не просто его привлёк; он его буквально силой затащил в тот двор.

«Ну, хорошо, - сказал я ему тогда, - положим это был какой-то особый звук, или ты его как-то особо слышал, но что произошло с тобой дальше? Ты не раз ведь видел детей, хм... скажем так, не самой благополучной судьбы. И ты всегда проходил мимо, давай уже откровенно; судьба этих детей тебя никогда особо не волновала. Почему же ты так выделил Таню? Она же ведь теперь тоже наша семья, и нам важно это понимать».

- Ты, старый хитрец, купил его на «семью», - укоризненно покачала головой Нина Сергеевна, - Ну и что же он тебе ответил?

- Он, знаешь, так долго смотрел на меня, что я уже и не ждал никакого вразумительного ответа, но Егор меня удивил. Он сказал мне так: «Папа, ты ведь на работе ходишь в форме?». Я ответил: «Разумеется», и тогда он продолжил: «Мы все ненастоящие для других людей. Мы всегда прячемся. За одеждой, за выражением лица, за словами. Мы всегда хотим казаться не теми, кто мы есть на самом деле. Причём, это не обязательно плохо; притворяться иногда необходимо. Но мы так привыкаем к этому, что почти уже никогда не бываем собой, настоящими. Начинаем сами верить в себя таких, какими мы хотим казаться для других людей. А обычно мы хотим казаться лучше, чем мы есть, хотя я знаю про «злого» и «доброго» полицейского. Только с самыми близкими, с теми, кому безоговорочно доверяют, люди позволяют себе быть настоящими, открывать свои истинные мысли, чувства, характер, натуру».

- Вот, прямо так и говорил? – удивилась жена Павла Михайловича.

- Ну, может, и не прямо так, не дословно; я пересказываю, как запомнил, но по смыслу как-то так. Я, знаешь ли, магнитофон не включал.

- С тебя бы сталось, - проворчала Нина Сергеевна, - но дальше-то что? Что он про Таню сказал?

- Вот это и есть самое главное. Егор сказал, что Таня была «настоящей». Была настолько открыта, настолько была сама собой, что ему стало даже как-то жутко от такой открытости. Это так же, как страшно смотреть на человека, идущего по канату над пропастью. Вроде не ты сам идёшь, а смотреть невыносимо.

- Паша, ну ты что забыл, в каком виде Егор привёл тогда Таню? Она действительно находилась в отчаянном положении. Думаю, что у неё уже просто не было сил притворяться.

- Вот! Не было сил или было доверие? Ну не любовь же «с первого взгляда» зародилась там под дождём у замёрзшей голодной и вообще чуть живой 11-летней девочки и нашего мечтателя-пофигиста?

- Фу, какие ты слова говоришь про нашего сына! – поморщилась Нина Сергеевна, но задумалась; - То, что никакой «романтикой» там и не пахло, было ясно самого начала. Но я думаю вот что получилось; Егор тоже чувствует потребность открыться кому-то. С кем-то быть самим собой, полностью откровенным.

- А мы на эту роль не годимся, - развёл руками Павел Михайлович.

-Да, Паша, не годимся. И не потому, что мы плохие родители, или Егор нас не любит или не доверяет. Не доверял бы – не привёл бы девочку домой. Он доверяет. Но он подросток. Он не может открыться полностью родителям. Так уж устроена подростковая психология, что не может. И мы тут ничего не изменим.

- Переходный период?

- И это тоже. А друзей особых у нашего сына нет. Вот разве что та некрасивая девочка, - Света кажется? - с которой он сидит за одной партой. Но та другого склада человек. Честная, смелая, храбрая, но простоватая. Она не та, кому Егор мог бы открыться. Он может доверять ей, как надёжному товарищу, который прикроет спину, но вряд ли пустит её к себе в свой мир. А вот Таню пустить может. Её открытость произвела на него впечатление и Егор сделал ответный жест.

- Тоже открылся?

- Да, тоже открылся. Ответил доверием на доверие. Вот почему они всё время вместе, и у них такие странные для подростков разговоры. Они оба познают «внешний», как он говорит, мир через эти свои откровенные разговоры, и при этом не опасаются стать объектом насмешек или чего хуже.

Вот, что, я думаю, между ними, а не то, чего ты всё опасаешься, беспокойный папаша, - и Нина Сергеевна неожиданно наклонилась и поцеловала супруга.

* * *

Похороны Таниной мамы прошли как-то буднично. Павел Михайлович и Нина Сергеевна, памятуя просьбу Тани, старались вести себя как обычно, не устраивая траура. Нина Сергеевна даже обсудила с девочкой планы насчёт квартиры, и Таня сказала, что полностью доверяет своим приёмным родителям, а сама она ещё маленький несмышлёный ребёнок, и не может решать такие сложные вопросы, которые не для детского ума.

После этих слов Нина Сергеевна одарила мужа довольно выразительным взглядом, и предложила Тане забрать какие-то вещи из своей бывшей квартиры, пока туда не въехали жильцы. Однако, девочка равнодушно пожала плечами («совсем как Егор», - невольно отметила про себя Нина Сергеевна) и сказала, что она «закрыла прошлую жизнь», и ничего «на память» о ней ей не надо.

И на самих похоронах Таня уже не плакала. Она ни на миг не отпускала руку своей приёмной матери, и не плакала. С отцом Таня разговаривать не захотела; когда он неловко попытался обнять её, она лишь буркнула что-то, не глядя на него, и ещё крепче сжала руку «мамы Нины». Павел Михайлович был настороже, опасаясь эксцессов, но его помощь не понадобилась, а Егор так и вовсе простоял всю краткую церемонию прощания в стороне, и взял Таню за другую руку лишь по её окончании.

* * *

Весна в этом году была затяжной; Солнце разгоралось медленно и неохотно, словно давно нетопленная печь, но тем не менее, с каждым днём тепла прибывало всё более, зима отступала, и вскоре её последние грязные ошмётки были полностью смыты весенними дождями и старательными коммунальными работниками.

Егор вновь начал посещать свой литературный кружок, а после корпеть над чистыми листами, заполоняя их своим угловатым почерком, который позже иногда и сам с трудом мог разобрать. Кроме того, Егор не оставил мысли написать рассказ, сюжет которого они так подробно обсуждали с Таней. Егор поделился своей идеей с наставником, и тот, после некоторого раздумья, одобрил её, хотя и высказался в том плане, что вряд ли школьник сможет раскрыть полноценно столь непростую тему в обычном рассказе.

- Писатель может рассчитывать на случай, как на спасательный круг для сюжета, а вот стоит ли рассчитывать на него в сюжете своей собственной жизни -большой вопрос, - сказал наставник.

Но при этом Владислав Олегович счёл, что работа над такой темой будет для Егора весьма полезна, а саму тему следует непременно обсудить в их кружке после летних каникул, и поводом для обсуждения как раз и станет рассказ Егора.

И добавил, что это будет персональным заданием для Егора на лето.

Желая понятнее донести свою идею, Егор, с разрешения Тани, захватил с собой альбом с её рисунками. Владислав Олегович задумчиво пролистал его, потом долго расспрашивал Егора о Тане, и в конце концов попросил узнать, не хочет ли «его сестра» попробовать свои силы в качестве иллюстратора; ну, хотя бы, в рамках их литературной студии. Он сказал, что это весьма интересный аспект литературного в том числе творчества, потому, что когда художник работает над текстом с писателем вместе (а не рисует абстрактно, порой даже не прочитав произведение), то часто бывает так, что идеи художника оказывают влияние на идеи писателя, так что получается, что сама книга создаётся ими обоими в, по сути, равноценном партнёрстве.

Тане предложение понравилось, и на ближайшее занятие она отправилась вместе с Егором. Несмотря на её «малявочный» возраст, слушатели отнеслись к новому члену их коллектива уважительно, став наперебой предлагать Тане оценить свои творения, и увековечить их славу своими рисунками. Однако, Владислав Олегович быстро пресёк эту «ярмарку тщеславия», заявив, что, во-первых, Таня вправе выбирать сама, а потому, каждый может предложить ей лишь один из своих рассказов, и то, не для немедленного его воплощения в рисунке, а лишь для неспешного ознакомления в течение неопределённого времени. Т.е. летних каникул. А во-вторых, иллюстрация - это особый род деятельности, и девочке в первую очередь не помешало бы обучение как рисунку вообще, так и требованиям к иллюстрации.

Таня впечатлилась масштабностью и серьёзностью задачи, и обязалась подумать, как над одним, так и над другим. Народ тоже пришёл в себя; все пообещали отобрать и передать через Егора по своему лучшему рассказу, и, и «без обид», если он не вызовет у его сестры вдохновения.

Таню все, почему-то, сразу приняли за сестру Егора; Егор никому ничего объяснять, разумеется не стал, но когда один из волооких учеников предложил угостить девочку пирожным и лимонадом в местном буфете, «если братишка не против», Таня невозмутимо ему ответила, что разрешения «братишки» ей не требуется, потому, что, во-первых, ей вообще ничьи разрешения никогда и ни по какому поводу не требуются, а, во-вторых, потому, что никакого «братишки» у неё нет, а есть жених, а ему она обещала не есть из чужих рук, а свои обещания она выполняет всегда. После чего рейтинг Тани взлетел сразу вверх, а вот неудачливый хитрец-романтик заслужил лишь насмешливые взгляды и шуточки в свой адрес.

На Егора же его соученики начали посматривать странно, так что ему пришлось даже попросить Таню в будущем не декларировать всюду на публике их особые договорённости, потому, как в мире взрослых к подобного рода словам относят совсем иначе, чем среди их сверстников, и результатом могут быть неожиданные и никому не нужные проблемы, и прежде всего у родителей Егора. А после насмешливого ответа Тани, Егору пришлось, собрав волю в кулак, прямыми словами пояснить «сестричке» в чём, собственно говоря, дело.

По мере того, как Егор объяснял ей особенности уголовного законодательства страны в плане взаимоотношений несовершеннолетних девочек с более старшими по возрасту лицами, выражение Таниного лица менялось от недоумённо-озадаченного к смущённо-возмущённому, а цвет от обычного к пунцовому.

- Но я не думала даже, ведь я ... мы... ну всё же не так совсем! – негодованию девочки не было предела. – В конце концов, как они смеют...посмеют даже спрашивать?! И что мы теперь должны из-за каких-то идиотов шарахаться друг от друга?

- Таня, они посмеют, - Егор посмотрел на кипящую от злости подругу, и вздохнув, привлёк её к себе. – Пойми, они – не люди; они – функция. И они не думают; у них есть алгоритм, уравнение. Если здесь вот так, то результат так. Пока тебе не исполнится 18 лет ты под особым надзором со стороны государства, а государство – это бездушная бюрократическая машина. Машина, понимаешь? Машина не имеет разума, воли, совести, стыда и иных человеческих качеств. Она просто работает, как работает станок, любая автоматика. И не имеет значения, какой человек действует от лица государства; что он сам думает, как он сам к чему-либо относится. Вот поэтому они и посмеют.

- Так что же нам теперь делать? - Таня в раздражении стала ходить взад-вперёд перед Егором, пока он вновь не поймал её и не указал рукой на боковую улицу, где не было людей. – Мы что, теперь не сможем быть прежними? Вести себя как прежде – искренне и нормально? Теперь что, всё изменится между нами?

- Вопрос, Таня, не в том, что нам теперь делать; вопрос в том, что нам теперь делать не надо. А не надо нам давать повод для нехороших мыслей посторонним людям.

- А твои родители? Им мы тоже не должны «давать повода» для плохих мыслей?

- Мои, а точнее всё-таки наши родители, совсем даже не посторонние, и уж в чём-чём, но в бездушии их обвинить никак нельзя, - рассердился Егор.

- Извини, извини! – Таня порывисто схватила Егора за руку, - Прости! Я совсем не хотела ничего такого сказать, даже и не думала...

Танины глаза немедленно наполнились слезами, и Егору вновь пришлось лезть в карман за платком.

- Наши родители нам полностью доверяют. И я думаю, что так будет и впредь. И мы можем полностью доверять им и рассчитывать на их доверие сами. Вот поэтому нам не надо их подводить, понимаешь?

Таня молча покивала, а Егор продолжил;

- Между нами не изменится ничего. Более того, - Егор замолчал, и Таня не решилась прервать его молчание. – Более того, - повторил Егор, - я думаю, я чувствую это... наши отношения будут становиться, уже становятся, всё более открытыми, тесными и доверительными. Я всё более ценю их и дорожу ими, как и нашей дружбой и ... Да что я мямлю, в самом деле, «писатель», называется! – внезапно раздосадовано воскликнул Егор, - ты просто сама мне очень дорога. Очень. Но тебе всего 12 лет, Таня! Двенадцать! Никто не поймёт ни тебя, ни меня, ни родителей, «которые допустили». Ты неизбежно будешь взрослеть. И окружающие скоро перестанут видеть в тебе лишь маленькую девочку, а твои слова перестанут быть лишь детской непосредственностью, и в них начнут искать скрытый смысл. И найдут ведь, вот в чём проблема! Независимо от того правда это или нет. Люди всегда видят лишь то, что хотят видеть.

- И что же, мне теперь надо ждать целых шесть лет, чтобы просто поцеловать тебя? -печально спросила Таня.

- Ну, целоваться-то, думаю, можно будет с 16-ти, - автоматически ответил Егор, не заметивший скачущих бесенят в Таниных глазах.

- Ура, ура! – рассмеявшись, захлопала Таня в ладоши. – Вот ты и во второй раз попался, дуралей! Какие же вы, мальчишки, смешные.

-Да уж не смешнее вас, девчонок, - пробурчал Егор, не скрывая, тем не менее, улыбки, – но, Таня, я прошу тебя; отнесись, пожалуйста, серьёзно к тому, что я тебе сказал. Это всё на самом деле уже не шутки.

- Я всё поняла, - посерьёзнела Таня, - И я, поверь, ценю и нашу дружбу, и то, что сделали для меня и ты и твои родители. Которые теперь как бы и мои. Не обижайся, но пока они всё же «как бы». Хотя ближе вас у меня никого нет.

И я не подведу их, и не допущу, чтобы из-за меня у них были неприятности. Тем более, что они же будут и у меня самой тоже. А я не такая уж глупая, чтобы этого не понимать. Ты ведь сам говорил, Егор, что я умная?

- Ты умная, -подтвердил Егор, кивая, – порой даже слишком.

- Ну вот видишь. Я быстро думаю, в отличие от некоторых, и быстро учусь. Тебе просто следовало сказать мне обо всём раньше. Ну да ладно; это мы всё исправим. Теперь никаких «невест» с «женихами»; теперь мы для всех примерные и заботливые брат и сестра. Так пойдёт?

- Пойдёт, конечно, - согласился Егор, обрадованный, что Таня вроде как осознала серьёзность сказанного.

- Ну а если жениху с невестой целоваться нельзя ещё целых четыре года, то невинные братские и сестринские поцелуи никто ведь не запрещает? – и Таня, неожиданно притянув вниз растерявшегося Егора, звонко чмокнула его в щёку, и довольно засмеялась. А Егор лишь закатил глаза, да возвёл руки к небу, призывая Высшие Силы в свидетели, что он сделал всё, что мог. Хотя и сердитым он совсем даже не выглядел.

Глава 14

Родители Егора в конце концов вняли его аргументам, и теперь Таня полностью переехала в комнату к названному брату. Она сразу захватила верхний ярус купленного всё же двухэтажного спального модуля, но читать предпочитала внизу, устроившись с Егором на противоположных концах его кровати, накинув теплый плед на их вытянутые друг к другу ноги. Павел Михайлович первое время всё же посматривал недоверчиво на детей, но те вели себя подчёркнуто прилично и корректно; всегда стучались и спрашивали разрешения войти, если кто-то из них был в комнате в неясном статусе. Никогда не «ойкали» и не смущались, если к ним заходили родители, и, хотя Павла Михайловича несколько смущала манера Тани шастать по дому в рубашках Егора, но в конце концов он принял эту новую реальность. Тем более, что его жена ничего предосудительного в этом не находила. Ну и плюс сам Егор, (и ничуть, ведь, паршивца, не смутило говорить такое отцу!) добил его тем, что Таня взрослеет (а ведь это был его собственный главный аргумент против!), и негоже «приличной девушке» спать в проходной комнате, где сам «глава семейства» появляется регулярно и без предупреждения в самом, так сказать, что ни на есть «демократичном облике». При этом Таня, невинно потупив глазки, пряталась за спиной Егора, а супруга Павла Михайловича, делала вид, что всё это её мало касается. Хотя их, старательно скрываемые улыбки, ясно показывали, что хитрецы давно сговорились за его спиной.

Таня действительно взрослела, что порождало у неё чисто женские проблемы, с которыми она могла обратиться только к своей приёмной «маме Нине». Правда, в глаза Таня её так никогда не называла; исключительно по имени и отчеству, впрочем, как и Павла Михайловича. Но если последний относился к этому спокойно, то Нина Сергеевна всё же надеялась, что со временем это обращение изменится на более тёплое, вместе с самим отношением к ней этой необычной девочки. Таня же, несмотря на очевидную к ним признательность и благодарность, явно, что называется, «держала дистанцию». И не очень спешила её сокращать. А вот с Егором, они, со всей очевидностью и как говорила Танина мама, нашли друг друга. Практически всё время они теперь проводили вдвоём, за исключением разве что школьных занятий, да занятий Егора в литературном кружке, хотя вот уже и туда потащил Егор свою названную сестру (а именно так, и только так называл он теперь повсюду Таню, даже когда они были дома).

После того, как Егор рассказал родителям зачем он брал с собой Таню, и чем это посещение для неё обернулось, Нина Сергеевна поняла, что сама жизнь подсказывает ей верный путь к сердцу девочки.

- Танюша, наставник Егора прав; тебе необходимо учиться. Развивать свой талант, свой дар. А он у тебя очевиден. Но тем не менее. К любому таланту необходимы знания и специальные умения. И трудолюбие, между прочим, тоже. И если ты не против (Нина Сергеевна всегда это спрашивала, крайне боясь, как бы её вновь обретённая дочь не провела ассоциацию между ней и своим деспотичным отцом), то я спрошу у знающих людей, где и у кого лучше тебе заниматься.

Таня была не против. Более того; Таня была в восторге от этого предложения. Ведь в прежней семье её увлечение мама не принимала всерьёз, отец ненавидел, а сверстники подняли на смех. И Таня это не забыла. Перспектива оказаться среди людей, увлечённых, как и она одним делом, да ещё с получением нового знания, всё это вызвало у Тани такое воодушевление и такую радость, что она, едва не расплакавшись от избытка чувств, немедленно бросилась обнимать свою «маму Нину».

Закрепляя успех, Нина Сергеевна предложила также по вечерам читать всем вместе рассказы, которые Тане принесут ребята, занимающиеся с Егором в литкружке.

- Понимаешь, Паша, - позже говорила Нина Сергеевна мужу, укладываясь спать, - Егор ведь из своей скорлупки вылез, только держась за руку этой девочки, которая, конечно же, теперь и наша девочка тоже. Но и сама она едва не закуклилась в болезни матери и своих рисунках. Несчастный ребёнок, который от отчаянья вынужден был просить помощи у первого встречного!

Нина Сергеевна помолчала, успокаиваясь.

- И какая удача, какое везенье, какая счаливая случайность привела её именно в наш дом. Что именно наш сын встретился ей той ночью. А то страшно подумать, что могло бы случиться с девочкой...

Павел Михайлович успокаивающе погладил супругу по спине, и она продолжила уже более спокойно;

- Я так полагаю, что период адаптации, привыкания и траура у Тани закончился. Её надо вводить в жизнь нашей семьи полноценным участником, а не только наблюдателем. Надо «закрепить» её как можно большим количеством нитей и якорей в жизни нашей семьи и в реальной жизни вообще. А если Таня будет в ней, то и Егор будет в ней тоже. Никуда он теперь от своей Тани и на шаг не отойдёт.

Литкружок Егора, до того, как его распустили на каникулы, Таня посетила ещё пару раз. Разумеется, принести рассказы ребят Егор мог и сам, но умная Таня отлично помнила их разговор с Егором после прошлого посещения, а потому вызвалась пойти сама. На этот раз она позволила и угостить себя, и даже немного пококетничать. Она постоянно говорила «мой братик», «наша мама», «наши родители», и, в конце концов, своей милой непосредственностью, к которой теперь была отнесена и её прошлая болтовня, сумела очаровать практически всех, включая даже строгого наставника. Наобещав каждому обязательно прочитать «до самого конца» его рассказ, она удалилась уже всеобщей любимицей, сопровождаемая полными надежды взглядами будущих звёзд литературы.

- У меня аж скулы свело, - пожаловалась Таня Егору, безропотно тащившему сумку с творениями соучеников, – а эти дурацкие улыбочки меня чуть с ума не свели.

- В тебе кроме художественного, явно ещё и актёрский талант пропадает, - задумчиво ответил ей Егор, – но зато я осознаю теперь в полной мере, насколько опасны женщины! Даже в твоём возрасте.

- А вот и не смотри больше ни на каких других, - шутливо погрозила пальцем ему Таня. - Сам знаешь; коготок увяз – всей птичке пропасть. А ты теперь – только моя добыча! – притворно зарычала она, и невинным голосом пояснила, с изумлением смотревшей на них, почтенной матроне с коляской:

- Репетируем; мы из театра детского, – и тут же с умильным выражением лица затараторила «детским» голосочком: - Ой, а кто это у Вас? Мальчик или девочка? А можно посмотреть?

- Из театра? – хмыкнул Егор, когда они отошли подальше, - а не из дурдома, нет? Или может из цирка? – он тяжело вздохнул, - с ума, очевидно, предстоит первому сойти мне с такой «сестричкой», - а затем, рассмеявшись, сгрёб Таню свободной рукой, - но ни на какую другую я не променяю её ни за какие коврижки!

Нина Сергеевна таки устроила Таню в изостудию при одном не самом известном в городе учреждении, но зато к весьма уважаемому среди специалистов преподавателю. На некоторые сомнения домашних, включая саму Таню, о целесообразности начала занятий перед летом, когда все уходят на каникулы, Нина Сергеевна, победно улыбаясь, сказала, что наиболее талантливые ребята из официально занимающихся, будут иметь возможность поехать летом в специальный лагерь под эгидой Академии Художеств. Там будут мастер-классы и вообще интересно. И она просто уверена, что у Тани есть все шансы поехать туда. Затем, глянув на несколько натянутые улыбки детей, растрепала им волосы и, рассмеявшись, сказала, что смена в лагере, даже для «самых –пресамых» гениальных детей, всего один месяц, и они даже соскучиться не успеют до того, как, - тут Нина Сергеевна сделала эффектную паузу – мы все вместе поедем на море!

Вот тут уж притворяться никому не пришлось! Таня, запрыгав от восторга, радостно кричала «Ура!», и с сияющими глазами обнималась со всеми по очереди. Егор вёл себя сдержаннее, но тоже явно был рад такой поездке, тем более вместе с Таней. Ну а Павел Михайлович просто довольно приглянулся с супругой, и незаметно от детей показал ей большой палец.

Идея поехать на море возникла у них тогда, когда как после ставшего уже традиционным вечернего чтения, Таня с огорчением заметила, что видела море лишь на картинках, да на экране телевизора, и что её большая мечта увидеть его когда-нибудь своими глазами, «живьём». Кроме того, было ещё одно обстоятельство, весьма небезразличное для щепетильной Нины Сергеевны.

Некоторое время назад в кабинет Павла Михайловича неожиданно вошёл Никита - отец Тани. Или, как теперь правильнее было бы говорить, бывший отец.

- Кто бы сказал – сам не поверил бы, что по своей воле в ментовку приду, - сказал он вместо приветствия, но увидев, лицо хозяина кабинета, успокаивающе поднял руки;

- Не кипишуй, начальник. Дело у меня к тебе, серьёзное. Тани касается тоже.

Знаю, знаю, - поспешил он добавить, видя, как нахмурился Павел Михайлович, - к девчонке вы прикипели. Да и она вроде тоже довольна - в богатую семью попала; свезло, - усмехнулся он, - Да ты не думай - я только рад; с вами ей лучше, чем со мной, а мне лучше без неё.

- Ты сказал «дело», - так же не здороваясь напомнил нежданному посетителю Павел Михайлович, - я тут, знаешь ли, тоже разными «делами» занимаюсь, - и он выразительно похлопал ладонью по стопке бумаг на столе, - мне болтать просто так времени особо нет. Если по делу, то выкладывай.

- Строг, начальник, ну да ладно; в чужой монастырь, как говориться, со своим бухлом не приходят. А дело вот какое: уехать я хочу. На вахту. Далеко. Знаешь, так далеко, что оттуда в отпуск даже не ездят; вот как далеко. Понимаешь меня, начальник? Впрочем, не надо тебе понимать. Крепче сон, хе-хе, когда меньше знаешь, не так ли?

- А я тут при чём? – нетерпеливо постучал карандашом по столу Павел Михайлович.

- Квартира. Моя.

- Что- квартира? Там всё по-честному, - вновь нахмурился хозяин кабинета.

- Да я не о том, - отмахнулся бывший отец Тани, - я не только уезжаю; я ведь ещё и вернуться планирую, - хохотнул он. – Вы, я слышал, Танькину-то квартирку сдаёте; так вот предложение у меня такое: займитесь также моей квартирой; ну сдайте её. Вас не обманут. И сами вы не обманите. Есл... когда вернусь – будет и квартирка цела, и денюжка какая-никакая. А нет – так всё Таньке же и достанется. Не вышло у меня с новой-то семьёй, не вышло...

- А мне зачем всё это? – Павел Михайлович встал и походил по кабинету, - если семьи нет – то нет и наследников; твоя квартира всё равно - наследство девочке. А если будут – мы на твою квартиру претензий иметь не будем; своими силами дочь обеспечим.

- Гордые, ишь, - одобрительно покивал головой Никита, - вот потому я к тебе и пришёл. Не обманули прошлый раз – не обманете и сейчас. Как ни смешно – тебе верю, хоть ты и мент. Честный мент. Но я не за «просто так»; соображения имеем. Я предлагаю половину.

- Половину чего? - не понял «честный мент».

-Платы за съём, чего же ещё? – развёл руками Никита. – Как ты в прошлый раз мне полный и честный расклад сделал – так и я теперь тебе такой же делаю. Мне – гарантия половины денег, гарантия того, что квартирка не уплывёт «налево». А то знаешь, нехорошие порой дела случаются, если через конторы всякие. Опять же, жильцов приличных найдёшь; не разорят всё, от соседей исков не будет, пожаров не устроят. Тебе за всё это – половина денег. Знаю и верю, что ты Танькины деньги не присвоишь, а всё ей пойдёт. Хоть и хреновый отец из меня вышел, но всё же с понятиями; и дочь – всё же дочь. Пусть у неё сложится с вами, раз со мной не вышло. Ну так что, Паша, по рукам?

Нина Сергеевна вначале была против этой сделки; не хотела она, чтобы шлейф прежней жизни хоть как-то касался её дочери. Но позже, немного остыв, прислушалась к мужу; Тане вообще не обязательно быть в курсе этой договорённости с её бывшим отцом. Просто чья-то квартира – и не более. А деньги им сейчас не лишними будут; они свои сбережения почти все потратили, а детей надо кормить, одевать, обеспечивать их увлечения. Вот лето на носу, и что? Сидеть им всё лето в городе? У них ведь даже дачи нет. А тут всё же «живые» деньги; можно вон Таню на море вывести. Мечтает же. А что может быть лучше, чем исполнить мечту своего ребёнка?

- Ну ты и хитрец, - с улыбкой посмотрела на мужа Нина Сергеевна, - знаешь, пройдоха, чем взять! Но если к морю – то поедем все вместе. И это не обсуждается! – решительно поставила она точку в разговоре.

Когда эмоции по поводу предстоящей поездки поутихли, выяснилось, что, у Тани нет ни одного купальника, нет шапочек, солнцезащитных очков, очков для купания, маски, трубки, панамок, шлёпок, кепок, нет летней одежды и обуви. Из приличной она безнадёжно выросла, а остальное носить просто нельзя.

Но это было бы ещё пол беды; выяснилось самое главное: Таня абсолютно не умела плавать! Т.е. вообще и никак. И на исправления этой катастрофы времени не хватало категорически. Поэтому Тане было «прописано» срочное посещение бассейна не менее трёх раз в неделю с целью научиться хотя бы просто не бояться воды. Плавать на море она, разумеется, будет лишь со спасательными средствами и в присутствии минимум двух человек сопровождения. Но бассейн всё равно обязателен. Без этого ни о какой поездки на море и речи идти не может.

Теперь свободного времени предаваться печалям у Тани практически не осталось, т.к. день её, стараниями Нины Сергеевны, которая всерьёз взялась проводить свою политику «вытеснения» и «закрепления», уплотнился до предела. Кроме занятий в школе и домашних заданий, у Тани появились поручения по дому, занятия в изостудии, бассейн, и плюс она выполняла своё обещание читать рассказы литературного кружка и делать наброски к ним.

Егор, естественно, всюду Таню сопровождал, послушно таская её вещи, и привычно уже делая уроки за двоих в ожидании новоявленной сестрицы.

А Таня старалась. В изостудии соученики приняли Таню довольно прохладно; свалившаяся как снег на голову конкурентка за место в лагере, куда, разумеется, хотели попасть все, никого не порадовала. Тем более, что способности новенькой были всем очевидны. Но Тане к такому отношению было не привыкать; да у неё и не было ни сил, ни времени, ни особого желания заводить с кем-то дружбу.

Она сидела допоздна над рисунками, читала учебники в транспорте (или слушала их пересказ в исполнении Егора), и буквально валилась с ног после занятий в бассейне. Тане очень важна была эта поездка на море. И она выкладывалась на тренировках до изнеможения. И это давало результат. Тренер с некоторым даже удивлением отмечал её успехи, называя Таню «прирождённой водоплавающей». Эта новая девочка, за которую его попросили с самого «верха», немало озадачила тренера тем, насколько быстро она перестала бояться незнакомой среды, и начала, что называется, «чувствовать воду». Обычно у всех новичков на это уходило гораздо больше времени. Тем более, его предупредили, что девочка не просто не умеет плавать, но никогда и не пыталась этого делать. А у этой «русалки» чуть ли с первых минут занятия на лице можно было видеть лишь улыбку и радость, а вовсе не страх и напряжение, что обычно видел тренер у впервые пришедших. Но и «откат» был велик; Егор чуть ли не на себе тащил Таню до дома после занятий, даже не пытаясь говорить с ней о чём-то. И лишь отлежавшись, а то и немного вздремнув, Таня вновь становилась способной на какие-то осмысленные действия. И, как правило, это были ужин, уроки, «домашнее чтение» и выполнение заданий в изостудии. Несколько раз Таня так крепко засыпала на своих альбомах, что Егор просто на руках переносил её на свою кровать, а сам лез на второй ярус на Танино место, ограничившись лишь сменой подушек.

В школе дела у Тани тоже шли неплохо; она старалась, и, хотя звёзд с неба не хватала, учителя были ею довольны. Общую успеваемость и приятные начальству показатели обеспечивали не редкие круглые отличники, а именно, что крепкие «хорошисты», среди которых эта девочка с трудной судьбой уверенно занимала своё заслуженное место. Граничившие с травлей обидные насмешки над Таней со стороны других учеников, усилиями Егора и Светки, практически прекратились. Таня с Егором придерживались подчёркнуто «братско - сестринских» отношений, убрав из своего публичного лексикона всяких «невест» и «женихов», и лишив тем самым насмешников повода позубоскалить, а вот у Светки возникли серьёзные неприятности.

Обнаружив на своих отпрысках следы Светкиных «увещеваний», родственники сих деток потянулись цепочкой жалобщиков к директору, и та, в традиционной боязни жалоб в вышестоящие инстанции, обрушила свой «меч правосудия» на главную защитницу Тани. И ладно бы дело ограничилось стенами школы; плохой оценки за поведение Светка не боялась. Но сведения об этом конфликте нашли своё отражение в её характеристике от школы, которая была обязательной для участия в соревнованиях, и Светкина спортивная карьера оказалась под угрозой.

Разумеется, Егор не мог оставаться к этой ситуации безучастным, и привлёк для спасения своей боевой подруги «тяжёлую артиллерию» в виде мамы, вынужденно поведав ей об изначальных причинах конфликта. Узнав обо всём, Нина Сергеевна пришла в ярость. Отчитав сына за то, что тот не поставил её в известность с самого начала, а взялся сам разруливать ситуацию негодными методами, она вскоре предстала перед директором школы, где учились дети, в образе эдакой богини Немезиды, чем весьма озадачила означенного директора, успевшего к тому времени подзабыть историю данного конфликта, да и вообще, полагавшего вопрос давно исчерпанным. Но в этом своём заблуждении она счастливо пребывала лишь до того момента, как в её кабинет не вошла представитель Администрации города Воронцова Нина Сергеевна, чей сын, а теперь ещё и дочь, учились в этой же школе. Вместе с госпожой Воронцовой прибыли также два специалиста ГОРОНО и хмурый инспектор по делам несовершеннолетних от МВД.

- Я полагаю, уважаемому директору, известно семантическое значение словосочетания «преступное бездействие»? – начала своё выступление Нина Сергеевна, и, дождавшись растерянного кивка от своей жертвы, продолжила, обращаясь к своим сопровождающим тем особым, бездушно-канцелярским тоном, от которого у мелких чиновников обычно слабели ноги и начинал сбоить речевой центр, - Но вот насколько хорошо уважаемый директор понимает юридический смысл данного выражения, и неизбежных административно -организационных выводов и решений из этого?

Сотрудники ГОРОНО печально закивали головами, что-то помечая в своих блокнотах, а представитель МВД тут же предстал перед мысленным взором директора в образе государственного обвинителя. Грохот же городского трамвая за окном живо навеял директору мысли о стуке колёс арестантского вагона.

Экзекуция над незадачливым директором продолжалась не менее часа, и к тому моменту, как Нина Сергеевна поинтересовалась по телефону у председателя контрольно-ревизионного финансового управления о том, насколько тот загружен работой, директор школы мечтала уже лишь о том, чтобы ей дали попрощаться с семьёй и близкими, коих она, очевидно, ещё долгое время не сможет ни обнять, ни увидеть.

- Значит Вы, разлюбезная наша, решили поддержать своей властью тех, кто издевался над несчастным ребёнком? И использовать данные Вам государством полномочия для того, чтобы демонстративно сломать судьбу ещё одному одарённому ребёнку, которому наше государство предоставило возможность для раскрытия своего спортивного таланта и поддержания чести страны на международной арене? Обесценив тем самымдействия и политику собственно нашего государства, и лиц, действующих от его имени?

Директор отлично понимала, что самое опасное занятие в мире – это обесценивать действия лиц, имеющих право говорить и принимать решения от имени государства. Поэтому она выразила глубочайшее раскаянье и готовность буквально немедленно и лично («лично» - было особо подчёркнуто Ниной Сергеевной, и директор согласно закивала головой), искупить и исправить те ошибки, что были совершены ею исключительно в добросовестном заблуждении, в следствии неверной информации от подчинённых, но ни в коей мере не по сознательному умыслу.

- Ну что же, товарищи, - обратилась госпожа Воронцова к своей свите, - я полагаю, что нам следует дать нашему директору возможность доказать делом своё соответствие занимаемой должности. Пока без официальных организационных выводов. Но устное порицание и предупреждение о неполном служебном соответствии, мы ему всё же выразим. И дабы не мешать уважаемому директору исправлять свои ошибки, думаю, нам пока что не стоит отвлекать его комплексной проверкой вверенного ему учреждения. Пока не стоит, - выразительно повторила Нина Сергеевна, и директор вновь закивала, будучи не в силах что-либо говорить.

- Я надеюсь, что Вы меня услышали и сделаете правильные выводы из услышанного.

- Я немедленно, прямо сейчас, непосредственно займусь решением данной проблемы, - заверила её директор, - будут незамедлительно исправлены все документы, в которые вкралась досадная ошибка из-за небрежности моих подчинённых. Необходимые выводы в рамках моих компетенций будут сделаны, даю слово.

Когда наконец за грозным начальством закрылась дверь, директор налила себе полный стакан воды прямо из-под крана, и бессильно рухнула в своё, столь ощутимо зашатавшееся под ней кресло. Но выпить воду она не успела. В кабинет без стука и предупреждения, и уже без своих сопровождающих, буквально ворвалась страшная госпожа Воронцова. Если до этого представитель городской Администрации наводила на директора ужас своим ледяным и безжалостным спокойствием, то теперь госпожа Воронцова предстала перед «уважаемым директором» в образе разъярённой фурии. Нина Сергеевна быстрым шагом подошла к директору, и глядя с ненавистью ей в глаза, прошипела прямо в лицо:

- Если МОЯ ДОЧЬ будет плакать в ВАШЕЙ школе, то уверяю Вас: я не стану менять школу своим детям, а добьюсь смены директора в той, куда они ходят. И более никаких предупреждений для Вас не будет. Надеюсь ЭТО Вы осознали достаточно ясно.

Директор школы позорно икнула и пролила воду на документы, лежавшие на столе. Когда же дверь за этой ужасной Воронцовой с грохотом закрылась во второй раз, заслуженный работник образования с досадой посмотрела на испорченные документы, и неожиданно ощутила, что вода из её стакана каким-то образом попала и на её кресло.

Глава 15

Наступившее лето ненадолго разлучило семью. Как и предвидела Нина Сергеевна, Таня оказалась в числе тех талантливых детей, которых отобрали для поездки в специальный художественный лагерь. Когда же Таня уехала, Егор страшно заскучал. Их трёхкомнатная квартира, которая ещё год назад казалась ему слишком тесной, теперь вдруг стала казаться ему слишком пустой. Целыми днями Егор сидел в их с Таней комнате, бездумно листая сто раз виденные альбомы, и тосковал.

- Мне не с кем даже поговорить, - жаловался он родителям, пенявшим ему за такое проведение каникул, - все разъехались, даже Таня...

- Месяц пролетит быстро, а для Тани эта поездка и этот лагерь очень нужны и очень важны.

- Я понимаю, -отвечал Егор, - но я что, не имею уже права поскучать по сестре?

Нина Сергеевна лишь разводила руками, а Павел Михайлович глубокомысленно хмыкал. И через пару дней после очередного такого разговора пригласил сына «пройтись на мужской разговор».

- Наперегонки вон до того дерева, - тоном, не терпящим возражения, сказал Павел Михайлович, когда они с сыном вышли на улицу, и Егору ничего не оставалось, как послушаться. Он уже знал, чем всё это закончится, и его предвиденье полностью оправдалось; к середине дистанции он задохнулся и остановился, глотая воздух и держась руками за бок. Павел Михайлович, словно не заметив этого, в спокойном темпе добежал до назначенного финиша и небрежно облокотившись на дерево поджидал сына.

- Ну и для чего тебе была нужна эта унизительная демонстрация своего физического превосходства, - пробурчал Егор, вялой трусцой добежав дистанцию. О том, чтобы просто дойти шагом не могло быть и речи; Егор хорошо знал своего отца. Павел Михайлович задумчиво смотрел на сына, что-то решая для себя, и наконец, довольно неожиданно сказал:

- Егор, что ты думаешь про Таню?

- Про Таню? - удивился Егор вопросу.

- Именно, про Таню, - повторил Павел Михайлович.

- Ну, она – здо́ровская, отлично рисует, она мой друг, мне с ней интересно..., - неуверенно замямлил Егор, не понимая, чего от него хочет отец.

- Сынок, ты что, у нас дурачок, разве? Мы с мамой прежде этого как-то не замечали. Таня – умница и красавица. И она растёт. Не просто растёт в размерах, а взрослеет. Тебе, надеюсь, знакомо это слово? И ты взрослеешь тоже. Мы с мамой видим ваши отношения с Таней и рады им. Да, представь себе, рады. Нам нравится то, что изменилось в нашей семье с появлением у нас пусть и приёмной, но теми не менее дочери, а мы именно так к Тане и относимся. И у тебя теперь есть сестра. Сейчас есть.

- Что ты хочешь этим «сейчас» сказать? - нахмурился Егор, всё ещё не понимая отца.

- А то, что надо смотреть чуть дальше одного дня, сынок. Если Таня умница и красавица уже сейчас, то дальше она будет становиться ещё более красивой и умной. И плюс у ней безусловный талант. Ты сам это видишь. Вот такая у тебя сестра.

- Буду рад за неё, - буркнул Егор, наконец начиная догадываться, куда клонит отец.

- Мы с мамой тоже будем рады. За Таню. Но мы также хотим быть рады и за тебя. Понимаешь? Каким будешь ты, Егор? Сейчас Таню вполне устраивает тот Егор, что есть, но будет ли он устраивать её тогда, когда она изменится сама?

- Физическая сила – не главное в наше время в мужчине, - упрямо глянул на отца Егор

- Не главное, но дело в том, что в жизни случаются такие моменты, когда физическое состояние оказывается очень важным, а порой и главным фактором.

- Для мужчины важнее мозги!

- Для мужчины важно ВСЁ! - неожиданно рявкнул Павел Михайлович на сына. – Как ты думаешь, почему шахматисты –спортсмены проводят много времени в спортивном зале? У них что, не хватает силы фигурки двигать? Почему спортивные комплексы являются обязательной частью научных городков и отдельных институтов? Почему спортом не пренебрегают ни артисты, ни музыканты, ни врачи?

-Mens sana in corpore sano? – усмехнулся Егор, - а ты знаешь, что смысл этой фразы в пожелании здорового духа здоровому телу, а не наоборот?

- Надо видеть дальше букв; или, как ещё говорят, читать между строк. Смысл этой фразы в гармонии. Ты - умный парень, сын. Ты умный, честный, ты – отличный друг – вон как за Светку вписался; даже мать поднял на войну!

Отец и сын одновременно усмехнулись, и напряжение между ними потихоньку начало спадать.

- У тебя, как и твоей «сестрёнки», - Павел Михайлович выделил это слово, и Егор смущённо отвёл глаза, - есть свой талант. Во всяком случае, ты стремишься к нему, ты целеустремлён. И пусть не всё сейчас получается, но труд – есть труд; он превозмогает всё.

Некоторое время отец с сыном шли молча, обдумывая разговор, а затем Павел Михайлович продолжил:

- Ты взрослеешь, Егор, и из подростка превращаешься в мужчину. Но требования к мужчине отличаются от тех требований, что предъявляют к подростку. Мужчина не имеет права быть таким же, как подросток. Особенно, если у него есть друг женского пола. И не важно, - остановил он Егора, который хотел что-то сказать, - как будут звать этого друга. Знаешь, и родителям, и друзьям, и сестре – всем рано или поздно захочется видеть рядом мужчину, а не великовозрастного ребёнка. Развитого гармонично, способного на мужские поступки и решения. И на мужскую ответственность. Физическая сила, о которой ты так пренебрежительного отзываешься, не появляется сама по себе, лишь из желания; она приходит через труд и преодоление. Преодоление самого себя; своей лени, жалости к себе. Разве это не относится к воспитанию духа? И ещё; если вдруг возникает в жизни ситуация, когда тебе понадобится именно физическая сила, то лучше, чтобы она у тебя была, чем её не было.

И уже подходя к дому, Павел Михайлович, будничным тоном сказал Егору:

- МВД открыло кадетский корпус для детей, желающих пойти в эту профессию. Как правило, это дети сотрудников, в том числе, погибших сотрудников. Зачисленные в корпус всё лето проводят в лагере, занимаясь общефизической подготовкой. Весь день. Никаких развлечений; только тренировки, еда и сон. Без выходных. Считающие, что это для них слишком тяжело, могут покинуть лагерь в любой момент. Но я надеюсь, что ты не войдёшь в их число.

- Я?! – от изумления Егор замер, буквально потеряв дар речи.

- Ты. Я договорился с Начальником лагеря; до нашего отъезда на море ты будешь заниматься там с остальными кадетами. Пойдём, тебе ещё нужно собраться. Выезжаем завтра в 6 утра. Пора становиться мужчиной, сын.

* * *

Егор долго не мог отпустить Таню; окрепший, загорелый, с каким-то новым взглядом, Егор и походил, и не походил на себя прежнего. Но от того задумчивого «бледнолицего брата», который провожал её чуть больше месяца назад, мало что осталось. Когда Таня, словно вихрь с радостным визгом налетела на него возле КПП, и не стесняясь никого крепко расцеловала многократно в обе щёки, Егору завидовал весь дежурный наряд, впрочем, как и вообще все, кто был свидетелем их встречи.

- Егор, познакомишь с сестричкой? – спрашивали его ребята, но Егор, нарушая собственные правила, всем отвечал, что им и смотреть не следует в сторону Тани.

- Это моя будущая верная жена, - коротко пояснил он, под удивлённо-недоверчивые возгласы, - и нечего тут слюни пускать. Даже не дышите в её сторону, нахалы!

И более ничего объяснять не стал, игнорируя подначки новых друзей. Но ещё большее удивление у всех вызвал тот факт, что Егор не уехал со своей то ли сестрой, то ли и впрямь подругой. В их роте все знали, что Егор – не кадет. Что он здесь временно, пока за ним не приедет отец. И вот отец приехал и уехал, да ещё с такой потрясающей девчонкой! А Егор остался.

- Пойми, Танюша. Ну ты ведь можешь. Только ты и можешь вообще, я думаю; ну разве что отец ещё тоже. Я ни по кому так сильно не скучал в жизни, как по тебе, и никогда ничего так сильно не ждал, как того, что ты вернёшься. Но я не могу уехать сейчас. Просто не могу. Завтра у нас самый трудный день; марш-бросок и соревнования взводов. Нас терзали весь месяц подготовкой к нему, и ребята на меня рассчитывают. И вот уехать сегодня с тобой – это будет всеми понято, как слабость и трусость. А я не трус и не слабак.

- Но я ведь тоже и скучала, и мечтала о нашей встрече, - чуть не расплакалась Таня от неожиданного отказа Егора. - Мне же столько надо тебе рассказать и показать!

- Всего один день, Таня. Всего один. Но этот день много значит для меня. А потом ты расскажешь и покажешь мне всё, что захочешь, и я буду слушать и слушать. Хоть целые сутки напролёт.

- Для тебя новые друзья важнее меня?

- Не будь глупенькой; это не ты. Важнее тебя для меня нет никого, не считая родителей, но сейчас я просто обязан остаться. И ты поймёшь, я знаю.

Всю обратную дорогу Таня молчала, обдумывая случившееся. Она видела, чувствовала изменения, произошедшие с Егором, и понимала, что это именно они, эти изменения, заставили его отказаться вернуться домой с ней, но пока ещё не могла решить, нравятся ли ей эти изменения в её названном брате, или не очень.

Павел Михайлович видел и понимал сомнения Тани, но не вмешивался. Он уже видел когда-то давно такие же сомнения на лице юной Ниночки, и тоже тогда не вмешивался, предоставив возможность ей сделать свой выбор самостоятельно. И она его тогда сделала. В его пользу. И он считал, что именно это и легло в основание их семьи в будущем. Павел Михайлович видел крепнувшею дружбу своего сына и Тани; эта необычная девочка ему нравилась, но всё же он считал её возраст слишком ранним для сколь-нибудь серьёзных отношений, но против крепкой «братско-сестринской» дружбы ничего не имел. Если Егор и Таня сохранят свои тёплые отношения в будущем, то это будет замечательно, даже если каждый из них найдёт потом в жизни и свой собственный путь и свою семью. И всё же он не выдержал;

- Таня, послушай меня. Я скажу тебе, и как отец и как мужчина. Егор на самом деле очень скучал по тебе. И не просто скучал; он буквально тосковал. Я бы даже сказал – угасал. Мне невыносимо было видеть это, и именно поэтому я и отправил его в этот лагерь. Это сделал я, потому, что мужчина, даже если он (эх, была-не была!) даже если он сильно любит кого-то и сильно скучает, не должен так раскисать. Ты хорошо знаешь нашего сына. Возможно, в чём-то даже лучше, чем мы с его матерью. Потому, что он взрослеет, и уже не спешит делиться с нами своими мыслями, как в детстве, а делится ими теперь с тобой. Это нормальный процесс, мы не в обиде – поспешил он сказать, видя, как вскинулась Таня. – Напротив, мы с Ниной Сергеевной очень рады, и это чистая правда, поверь мне пожалуйста, что ты появилась в нашей семье, и что у Егора есть такой друг, как ты. И мы очень ценим твою дружбу с ним. Очень.

Некоторое время они ехали молча, но потом Павел Михайлович продолжил;

- Я, как и ты, думал, что Егор сегодня вернётся с нами. И мы с его мамой, как и ты, тоже скучаем по нему, и очень ждали твоего возвращения и возращения Егора. Но знаешь, сегодня, когда Егор отказался вернуться с нами, вернуться в уютную чистую квартиру, к маме, папе, тебе и вкусному ужину ради друзей, ради своей ответственности, ради трудностей завтрашнего дня, когда он мог от них элементарно сбежать, и имел на это полное право, ты знаешь - я испытал гордость за него. Вот как отец я испытал радость и гордость. Потому, что это чисто мужской поступок, и он говорит о том, что Егор не просто взрослеет, а обретает мужской характер, мужскую волю, мужскую силу. Ты – очень умная девочка, Таня. Умнее своего возраста, и ты тоже любишь Егора. А потому Егор был уверен, что ты сможешь это понять. И я тоже в этом уверен.

Павел Михайлович неловко обнял Таню за плечи, и та вдруг прислонилась головой к его плечу. И Павел Михайлович замер, испытывая доселе незнакомые чувства; отцовские чувства к дочери, которой у него никогда не было, но которую он, похоже, сейчас обретал.

Несмотря на малое время разлуки – чуть более месяца - они сильно изменились оба; Егор и Таня. Они словно бы наконец нашли в себе силы принять тот «внешний» мир, который их так пугал до сих пор. Принять целиком; с его добром и злом, его красотой и уродством, друзьями и врагами, верностью и предательством. Они смогли разорвать ту внутреннюю цепь, ту пуповину, тот страховочный трос, что тянулся из их мира внутреннего, куда, словно улитка в раковину, они пряталась при малейшей угрозе или неприятности. Причём Егора это, как ни странно, касалось в первую очередь. Егора, которого прежде только Таня лишь и смогла заставить окунуться в перипетии мира настоящего, реального. Теперь же и Таня, и Егор могли вести полностью самостоятельную жизнь; самим оценивать людей, заводить друзей, ошибаться или радоваться удаче, принимать решения и держаться принятого решения до конца. Именно поэтому Егор не мог уехать домой с Таней, как бы ему этого не хотелось, и по той же самой причине уже Таня отказалась от приглашения, полученного ею в своём лагере; переехать в школу-интернат для одарённых детей при Академии Художеств. У Егора, да что там, и у Нины Сергеевны с супругом буквально замерло сердце, когда Таня поведала им после ужина (за едой о делах ни слова!) об этом предложении.

- И что же ты решила? – напряжённо спросил её Егор за всех.

- Ну что вы так на меня смотрите, - рассмеялась Таня, блестя глазами, - как я могу уехать? Конечно же, я отказалась.

И когда Егор, крепко стиснувший её от избытка чувств, наконец дал ей возможность продолжать, пояснила:

- Предложение хорошее. И я прекрасно это всё понимаю. И многие мечтают о таком. Но художник ведь пишет картины не только руками и красками. Он пишет их сердцем, душой. А моя душа здесь, с вами. Ну и какой же из меня получится художник без души?

На этот раз заблестели глазами уже её приёмные родители.

Глава 16

Море было именно таким, каким его Таня всегда себе и представляла. И она сразу же и безоговорочно влюбилась в него; в его безбрежность, изменчивость и скрытую мощь. И море отвечало ей взаимностью, осторожно качая девочку в своих солёных объятиях.

Несмотря на все её протесты и уверения в своих способностях «водоплавающей», купаться Таня шла всегда лишь с двумя сопровождающими и непременными дополнительными «плавсредствами» на себе. Единственно, в чём удалось ей убедить Егора с родителями, так это возможность ей отказаться от позорного надувного круга, ограничившись пенопластовым наборным поясом и наплечниками. Егор, плававший хорошо, буквально не сводил глаз с неё, причём как в воде, так и на суше. А сам ходил плавать, лишь оставив Таню под чьим-либо присмотром на берегу. Впрочем, его родители прекрасно отдавали себе отчёт в угрозах южного пляжного отдыха, а потому также всегда были начеку, не позволяя Тане ни на миг оставаться одной или даже просто вне своего поля зрения.

Таня любила море любым; и ласковым, безмятежным, когда лёгкие волны, слегка касающиеся берега, напоминали дыхание какого-то колоссального спящего зверя; и волнующимся, просыпающимся, тревожно отфыркивающим белые барашки пены; и яростным, гневным, штормовым, когда, казалось, сам берег дрожит в ужасе от своего опасного соседа. Не случайно у древних греков Посейдон - бог морей и океанов, имел также и второе имя - Энносигей, что означает «колебатель земли». В любую погоду Таня, в непременном сопровождении Егора, шла на берег, иногда с альбомом для рисования, иногда нет, где могла буквально часами заворожённо смотреть на море, так, что иногда она казалась Егору спящей с открытыми глазами.

Егор с Таней по-прежнему практически всё время проводили вместе; начав лучше видеть и понимать мир, они спешили поделиться друг с другом этим новым видением, а потому всё никак не могли наговориться, целыми днями бродя вдвоём по берегу.

В одной из таких своих прогулок они наткнулись на «кладбище кораблей» -брошенные старые катера и баркасы. Ни одного человека не было рядом; лишь качающийся поломанный причал, плеск волн, крики чаек, и они. Как только Таня с Егором поднялись по трапу на один из кораблей, он тут же начал издавать вполне членораздельные звуки.

- Ты всё ещё ищешь необычное в обычном? - спросила Егора Таня, и когда тот кивнул, не желая нарушать какую-то особую тишину этого места, схватила его за руку и шепнула:

- Прислушайся, они же словно живые; будто хотят что-то сказать нам! Может хотят рассказать свою историю, а может просто пожаловаться на ревматизм своих шпангоутов-рангоутов.

Егор прислушался.

«Скрип-скрип», - это корма; «скрии-ип», - а это подтверждает нос. «Скрип-скрип-скрип» - не согласился с ними борт...

- Ты фантазёрка, - сказал Егор Тане, присаживаясь рядом с ней на нагретую Солнцем палубу.

– Выдумщица. Мечтательница. Придумщица, сказочница и сочинительница.

- Но книжки-то пишешь ты, - ответила Егору Таня, привычно кладя голову ему на плечо. – Жаль, только, что ты не пишешь стихи. Здесь же полно романтики. Море - раздолье для поэтов.

- А я вовсе не поэт. И потом, поэты пишут о разном, - возразил ей Егор, – Некоторые пишут даже о войне.

- А некоторые, - засмеялась Таня, - пишут лишь про «кудрей тёмный водопад».

- Вот же заноза, - беззлобно хмыкнул Егор, - и зачем я только тебе тогда рифмовал?

- Потому, что, мои кудри так поразили тебя, что ты, конечно же, сразу полюбил меня. Всем сердцем. Разве не так?

- Балаболка, - вздохнул Егор, - не помню, что там было с твоими кудрями тогда, но сейчас они меня поражают тоже. Причём, заметь, далеко не в лучшую сторону. Короче, они меня тревожат и беспокоят. И вовсе не в том романтическом плане, как ты можешь подумать.

- А что не так с моими волосами? - встревожилась Таня, - ну подумаешь немного выгорели. Будет «светлый водопад», или даже «пенный», а? Здорово я придумала? А ты говорил, что нет у меня чувства рифмы, - развеселилась девочка.

- О, у меня тут кажется появился конкурент? - усмехнулся Егор, – А ты, разве, не заметила, Таня, что я не делаю тебе больше причёсок?

- Так я думала, что тебе просто неохота этим заморачиваться на отдыхе, - пожала плечами Таня, - а что, не так?

- Не так, Таня, не так. Твои волосы стали ломкими и сухими. Как солома. Их стало опасно расчёсывать и невозможно заплести во что-то сложное. Их надо спасать, или от «водопада» останется лишь скромный ручеёк.

- Но разве морская вода не полезна? У меня ведь волосы как приехали сразу стали мягкими и пушистыми.

- Морская вода полезна, а вот солнце и ветер – нет. А ты ещё небось в своём лагере бегала распущенной и без головного убора, как я тебе говорил. «Распустила Таня косы – и за нею все матросы». Вот и результат твоей ...хм ... романтики.

- Ой, кто-то тут ревнует, - рассмеялась Таня. – Не бойся; я же тебе говорила, что ты – только моя добыча, и съем я тебя сама!

Таня с рычанием набросилась на Егора, выронив свой альбом.

- Таня, постой, постой! Да сдаюсь уже! – Егор с интересом рассматривал открывшуюся страницу альбома, –ты мне раньше никогда не показывала эти рисунки. Что это, Таня? Какое-то волшебство?

Таня перестала возиться, и поднявшись на ноги, отошла к самому борту. Она долго молчала, и Егор не торопил её. Он знал, что Таня расскажет всё, лишь если и когда сама сочтёт это нужным. Или не расскажет никогда. А спрашивать её несколько раз – только злить.

- Посмотри туда, Егор, - Таня вытянула руку вдаль к морю, - там, у самого горизонта море сливается с небом. Синее море сливается с синим небом, Егор. Сливаются. Это тебе говорит о чём-то?

- Море и небо разделены линией горизонта, - осторожно ответил Егор.

- Вот! Именно! «Линией горизонта». А знаешь, что такое «горизонт»? У меня в учебнике написано, что горизонт – это воображаемая линия. Понимаешь? ВООБРАЖАЕМАЯ!

- Пожалуй, это тебе стоило бы быть писателем, а не мне; а мне следует пойти в парикмахеры, - ошеломлённо пробормотал Егор, подходя к Тане. На Танином рисунке парусники уходили вдаль и как-то незаметно плыли уже по небу.

- Ты помнишь, Егор, как мы в моей старой квартире говорили о разных мирах?

- Конечно, - кивнул Егор, - я помню все наши разговоры.

- Тогда ты сказал, что есть мир наш, внутренний, и мир внешний, которые отражают друг друга, словно зеркала, но зеркало с одной стороны кривое. А ещё я тогда спросила тебя про мир Неба, который духовный, а ты назвал его миром священников и велел туда не соваться.

Егор покрутил головой, кашлянув, но решил воздержатся от комментариев

- Так вот, я тут подумала, а что если мир на самом деле один? А разделяем мы его такими вот воображаемыми линиями, какими разграничиваем море и небо? Что, если очень долго плыть, а главное, очень сильно этого хотеть, то можно, плывя по морю, незаметно приплыть и туда, наверх? - Таня подняла лицо и руки к небу.

- Скучаешь по маме, - вздохнул Егор и обнял подругу за плечи, - да? Я понимаю, что никакие слова здесь не помогают. Все рано или поздно уходят туда; кто раньше, кто позже. Они покидают нас, оставляя нам в наследство эту планету и память. И наша память, наш долг перед теми, кто ушёл, и долг перед теми, кто придёт следом, сохранить то, что нам оставили.

- А ты? Ты меня не покинешь? Нет? – Таня откинулась назад, и серьёзно посмотрела в глаза Егору

- Никогда, - ответил Егор, и поцеловав Таню в кончик её аристократического носа, повторил:

– Ни-ког-да.

На следующее утро, когда Таня взяла свой альбом, из него выпал листок, на котором, хорошо знакомым ей угловатым почерком Егора было написано:

Мне приснилось однажды, как яхта плывёт,

Как взлетает с волны на волну.

Я стоял и смотрел на пустом берегу,

И всё ждал, что с собой позовёт.

Вот уж скрылась совсем, только мачта видна;

Они с ветром танцуют вдвоём.

И свободна она в этом танце своём,

Белых крыльев подняв паруса.

Я проснулся, и вот – не осталось следа

От той яхты, что плыла вдали.

Словно с ветром она ушла в небеса.

И исчезла, как и все миражи.

- Это был только сон, - говорю себе сам,

- Нет причины для слёз и тоски.

Отчего же следы той солёной воды

Я смываю с лица по утрам?

Убеждаю себя: «Ты о сне не жалей.

Это просто яхта из сна».

Только каждую ночь, закрывая глаза,

Я плыву и лечу вслед за ней.

Наша жизнь, наша яхта, ещё впереди;

Ты немного лишь подожди.

В сердце память храни, и пускай позади

Тают прошлого все миражи.

* * *

Волны с грохотом разбивались о бетонные сваи мола. Свист ветра и шум волн заглушали все звуки, а потому Егор с Таней не услышали, как за их спинами оказались чужие.

- Это наш мол, - услышал Егор, и обернувшись, увидел группу ребят; четверо мальчишек и одна девушка. Главным, у них, судя по всему, был тот, что постарше. Он стоял дальше всех, обнимая девушку за талию, и, кричал, не подходя ближе. А ближе всех стоял довольно упитанный чернявый парень, и бесцеремонно пялился на Таню.

- За проход надо платить, - с наглой ухмылкой сказал он, - или на берег придётся вплавь. Впрочем, девчонка может заплатить не деньгами. Пойдём, девочка, со мной, не бойся, я сам тебя отведу на берег.

Он попытался схватить Таню за руку, но та отступила к самому краю, и чернявый не рискнул шагнуть за ней.

Стоящие за ним гопники заржали, а толстяк, видя, что Егор никак не реагирует, продолжил с характерным акцентом:

- Дэнюжек нэт у малчика? Да? Так проси свою подружку за двоих заплатить. Или отправишься вплавь. Но учти – сегодня плавать опасно. Ты хорошо плавать умеешь?

- А ты? – спросил Егор, хватая чернявого за грудки, и подставив подножку, вывесил его над ревущими волнами. Тот вцепился обеими руками в руку Егора, и побелев от ужаса, заверещал:

- Идиот, мы же сейчас оба упадём. Оба. Утонем же. Мой дядя Сурен знаешь кто? Он тебя и твою...

Егор, который одной рукой держал визжавшего от страха гопника, а другой держался сам за трубу флагштока на конце мола, обратился в главному:

- Так что решим? Я-то плаваю хорошо, а вот как хорошо плавает этот жирдяй? И решай скорее; а то у меня рука уже разжимается.

Услышав это чернявый заорал ещё пуще:

- Макс, Макс, пропусти их, пропусти, я сейчас упаду, не могу больше...

- А твоя подружка тоже хорошо плавает? – спросил главарь, не двигаясь с места и не обращая внимания на крики толстяка.

- Кто-то хочет проверить? – спокойно ответила вместо Егора быстро соображавшая Таня, - ну пусть подойдёт поближе; я покажу.

Никто проверить её слова почему-то не захотел.

- Вам всем уже есть четырнадцать, - сказал Егор, который понимал, что долго так не продержится, - кто толкнёт девочку в воду – сядет за покушение на убийство.

- МАААКС!... – рыдал чернявый, чьи пальцы уже и в самом деле начали скользить по куртке Егора, - Дядя Сурен, он вас всех...

- Поставь его, - наконец принял решение старший, - мы пропустим вас.

- Вы уйдёте, - сказал Егор, и главарь банды, глянув на разжимающиеся пальцы Егора, кивнул, – хорошо. И давай помогу; ты сам уже не вытащишь этого.

Он быстрым скользящим шагом вмиг оказался рядом, и рывком поднял почти потерявшего сознание от ужаса толстяка на мол.

- Не зассал, - уважительно сказал главарь местных, - но больше сюда не приходите, – он мотнул головой в сторону чернявого, который, сидя на мокром бетоне, что-то бормотал на своём языке, размазывая по щекам злые слёзы.

Егор кивнул, и схватив Таню за руку быстрым шагом прошёл мимо остальных членов банды, из которых никто не решился заступить им дорогу. Когда они отошли от берега достаточно далеко, Таню натуральным образом затрясло и она, наконец, разрыдалась. И Егор долго утешал её, обнимая, гладя по голове, и говоря, какая она смелая, какая умная и сообразительная, и что если бы не она, то он бы ни за что один не выбрался бы, как он гордится ею и всё прочее, что говорят в таких случаях, пока, наконец, Таня совсем не успокоилась и не начала даже улыбаться на шутки Егора.

- Маме и папе ничего не говорим, - предупредил Егор Таню, и она согласно кивнула, – всё закончилось хорошо, обычная гопота местная. У нас такие же в каждом районе. Просто брали на испуг. Ничего бы они нам не сделали. Так что ни к чему портить родителям отдых. Да и потом, они тогда нас вообще больше никуда не отпустят одних, если узнают.

Следующие два дня прошли спокойно; никто на Таню с Егором больше не нападал, и они занимались обычными делами; Егор практически закончил наконец свой рассказ, и теперь постоянно правил его, обещая Тане дать прочитать лишь после того, как доведёт его до нужной кондиции. А Таня плотно засела за рисунки к рассказам ребят из литературного кружка. Ведь свои обещания Таня всегда выполняла. Но на третий день история, о которой Егор с Таней уже начали забывать, получила неожиданное продолжение.

После ужина, когда взрослые поспешили уйти смотреть фильм, а Таня с Егором, которым этот фильм был неинтересен, задержались с разговорами за чаем, к их столику в небольшом частном пансионате, где Воронцовы снимали семейный номер, внезапно подошёл плотный, но при этом довольно высокий мужчина характерного южного вида.

- Меня зовут дядя Сурэн, - без всяких предисловий сказал он, - и ты, малчик, очень сильно обидел моего племянника.

Он кивком указал на входную дверь, где рядом с ещё одним мужчиной топтался тот чернявый толстун, которого Егор едва не отправил купаться в шторм.

- Ты приехал к нам отдыхать, тэбя приняли как гостя, и что? Ты чуть нэ утопыл нашего малчика! У нас так нэлзя делать и такое у нас нэ прощают. Твоим родителям придётся заплатить, и нэ мало, чтобы загладить твою вину. Иначе и им, и тэбэ, и этой кукле будэт очень плохо. Ты понял?

Говоривший, опёрся обеими руками на стол, и навис над Егором;

- Гдэ твой родитэли, малчик? Пусть дэвочка зовёт их. Давай, шэвэлис, - прикрикнул он на Таню, которая и не подумала шелохнуться, - а то я помогу сэйчас тэбэ; сразу бэгом у мэня побэшишь!

- Эту девочку трогать нельзя, а Ваш племянник хотел, - вежливо сказал Егор.

- Это почэму жэ? -презрительно усмехнулся пришедший, - я здэсь хозяин; кого хочу - того и трогаю.

Егор невозмутимо пояснил:

- По трём причинам; во-первых, ей всего 12 лет. Таких девочек не трогают. Во-вторых, её отец – полковник милиции, а в-третьих, у неё есть я.

- Ты?! Вай! От ты самый грозный, да? – пришлый расхохотался и обернувшись к сидящим в зале, простёр к ним руку в извечном и почти карикатурном жесте, - вы всэ слышали? Этот сопляк мнэ ещё и угрожает! За это...

Егор изо всех сил ударил по руке, которой говоривший опирался на стол, и схватив «дядю Сурена» за волосы, крепко приложил его лицом об стол, а Таня, не колеблясь ни секунды, воткнула ему вилку в жирную ляжку. Визжал «дядя Сурен» ничуть не хуже своего племянника, когда рухнул на пол, и оказался под опрокинувшимся на него столом с посудой. К нему на помощь рванул пришедший с ним мужчина, а следом уже бежали охрана, хозяин пансионата, а за ними родители Егора.

Потом было много шума и крика; толстый Сурен кричал, что кто-то за всё это ему теперь сильно должен, хозяин пансионата, не стесняясь посторонних, кричал в свою очередь, что кому положено давно заплачено, и что его постояльцев никто трогать не имеет права у него на территории, а Сурен кричал что это дело личное, а потом были люди в фуражках и люди в кепках, а Павел Михайлович тыкал в нос какому-то майору своё удостоверение, и обещал сюда приезд «особых людей». Нина Михайловна всё это время сидела, запершись с Егором и Таней в номере, откуда Павел Михайлович запретил им всем выходить по любому поводу, и слушала от Егора краткую версию предшествующих событий. Таня ни малейшего испуга не выказывала, и даже не собиралась плакать, как в прошлый раз (о чём Егор, естественно, умолчал, заслужив от неё благодарный взгляд). Напротив, она в каком-то радостном возбуждении вышагивала по номеру, а когда Егор укоризненно покачал головой, даже попыталась что-то рисовать. Но, разумеется, у неё ничего не вышло, и в результате она просто подсела под бок Нины Сергеевны, и обняв её, наконец успокоилась.

Павел Михайлович вернулся уже за полночь, когда Таня, не выдержав нервотрёпки, всё же уснула на коленях своей приёмной матери, а Егор, поглядывая на них, тоже начал клевать носом. Пока Нина Сергеевна осторожно, стараясь не разбудить, укладывала Таню и укладывалась сама, Егор на лоджии рассказал отцу полную историю конфликта со всеми подробностями. После чего, Павел Михайлович, не говоря ни слова, крепко обнял Егора, и затем уже в комнате поведал жене и сыну, что дело замяли со всех сторон, но хозяин пансионата попросил их немедленно уехать. Т.е. прямо завтра. Деньги он за неиспользованные дни вернёт, билеты на самолёт обеспечит. Но мы должны уехать завтра утром.

Однако, дождаться утра им не дали; ночью пансионат загорелся.

* * *

Из-за вечернего скандала постояльцы легли спать поздно, а потому большинство из них проснулось лишь тогда, когда пламя, а главное дым, охватили уже большую часть здания. Едва выглянув за дверь, Павел Михайлович тут же захлопнул её, и велел проложить под дверью мокрые тряпки.

- Там сплошной дым, и от пластика похоже, что ядовитый; мы не добежим. Я видел чьи-то ноги в коридоре.

- Надо же помочь человеку, - вскинулась было Нина Сергеевна.

- Это сделают спасатели, если ему ещё возможно помочь, а я не стану рисковать ни вами, ни собой, потому, что у меня другая задача, - ответил Павел Михайлович ледяным тоном, – Сейчас все на лоджию; спускаться будем по простыням, сколько хватит, а потом прыгать. Вещи не брать. Лицо замотать мокрой тряпкой, любой, хоть половой. Егор – связывай простыни. Морской узел, не забудь! И делай на протяжении обычные узлы. Я посмотрю, к чему надёжнее привязать их.

Пансионат не был рассчитан на холодное время года, а потому никаких батарей парового отопления в нём не было. К счастью, на лоджии из-за отвалившегося куска отделки обнажилась металлическая арматура, к которой Павел Михайлович и прикрепил их импровизированный «шторм-трап».

- Егор – первый. НЕ ВОЗРАЖАТЬ! Проверишь собой крепость простыней, если что - сможешь спрыгнуть, и примешь остальных, если сорвутся. Таня – следующая. Не бойся, Егор тебя поймает. Пошли! Не тяните. Мы уже надышались дымом и скоро начнём терять силы и сознание. Быстрее!

Через несколько секунд Егор был на козырьке первого этажа, откуда уже можно было спуститься по приставленной кем-то обычной лестнице. Следом сразу скользнула Таня. К чести девочки надо сказать, что она не паниковала и не упиралась. Павел Михайлович под мышки перенёс её за край лоджии, и держал, пока она не кивнула, что готова. Нина Сергеевна не смогла удержаться, но Егор был наготове, а Павел Михайлович ещё сбросил сумку с документами и деньгами, и лишь затем спустился сам по уже начавшими трещать и расползаться простыням.

Во дворе пансионата царил настоящий хаос. В лучах фар автомобилей метались кричащие и плачущие люди в одежде и без, растерянно топтались пожарные с неработающими гидрантами в руках, стояли две машины «Скорой», в которых через несколько минут закончились запасы бинтов и валерьянки, милиция, отдававшая бессмысленные приказы в мегафон, которые никто не слушал. И вся эта адская какофония звучала на фоне зарева поджара и мелькания мигалок спецмашин.

В такой обстановке не трудно было потеряться. А потому Егор не сразу обнаружил, что Тани рядом нет.

- Девочку? Парень, ты что не видишь, что здесь происходит?! Какую девочку? Здесь самого себя потеряешь через минуту. Сейчас все кого-то ищут; вот и ты ищи.

- В пижаме? Все в пижамах, не видишь, что ли?

- Ищи, парень, ищи! Сестра? Вот, возьми маску; смотри сам не задохнись. Удачи!

Егор метался по двору, пока кто-то не сказал ему:

- Какая-то сумасшедшая побежала внутрь. Все оттуда, а она туда. Девочка? Да разве сейчас поймёшь, кто. Но волосы длинные, точно, длинные.

- Да, - сказал Егору пожарный у входа в здание, - кто-то пробежал внутрь. Мы как раз проливали вход, вот он или она вместе с водой туда и нырнула. Мы ни сказать, ни сделать ничего не успели. Нет, внутрь пока никто не входил. И оттуда тоже никто... Эй, парень, ты что? Жить надоело? Стой, нельзя же...

Но Егор уже не слышал; стараясь дышать как можно реже, он нёсся по коридору и лестнице. Пожар понемногу стихал; но здание начинало опасно трещать. Дыма в коридорах было уже гораздо меньше, да и хорошо помогала маска, которую отдал Егору пожарный. По пути Егор видел два или три тела, одно с чемоданом в руке, но не стал даже останавливаться, с ужасом ожидая увидеть где-нибудь так же лежащую Таню. Но её не было нигде; ни в коридорах, с потёкшим пластиком стен, ни в их номере, дверь в который была открыта. Значит Таня была здесь! ЗАЧЕМ?! Егор бросился на лоджию, жадно хватая воздух; Тани не было и там, как не было и под ней. Треск нарастал, и оставаться далее в доме было самоубийством. Главное, что здесь не было Тани. Егор уже перенёс ногу через бортик лоджии, но затем, вспомнив кое-что, бегом вернулся в номер, и схватив Танину сумку с её альбомами, также бегом вернулся на лоджию, прихватив по пути Танин сарафан, валявшийся на полу. Затем он сбросил всё это на козырёк первого этажа, и повторил уже известный ему маршрут вниз. На пол пути простыни всё же не выдержали, но эта высота была для Егора не страшна. Подобрав вещи Тани, Егор так же быстро спустился на землю, где был подхвачен отцом, который, не говоря ни слова отвесил ему полновесную оплеуху, и так же молча повлёк за собой.

- Папа, папа, Таня пропала! – пытался вырваться Егор, но Павел Михайлович держал его крепко. – Может она где-то ещё там, надо вернуться. Отец!

- Идиот! – наконец сказал ему Павел Михайлович, когда они отбежали на достаточно безопасное расстояние, - Дурак! Безответственный молокосос – вот ты кто! Истеричка. Ты подумал о матери, о Тане, обо мне? Что было бы с нами всеми, если бы ты, неврастеник...

- Но папа, как ты можешь?! Отпусти меня! Там же Таня... – Егор не мог успокоится. Он злобно мотнул головой, вытряхивая слёзы ярости, которые, от осознания собственной беспомощности, стояли в его глазах. Душивший его гнев не давал говорить и туманил разум. Поэтому Егор не сразу почувствовал, как кто-то дёргает его сзади;

- Егор, Егор, я здесь, - Таня осторожно тянула друга за рукав, - не кричи, пожалуйста, не надо. Я здесь, я живая, все живы...

Егор молниеносно обернулся, сгрёб Таню в охапку;

- Таня, ну как ты могла?! Ты не смеешь так делать! Ты же мне обещала, а ты всегда выполняешь свои обещания! Не смей больше никогда так поступать, ты слышишь? - говорил он, одновременно, и уже не скрывая слёз, целуя её покрытые копотью волосы, - или я в конце концов научусь сердиться на тебя.

Таня обнимала Егора, и счастливо шмыгала носом где-то у него на груди.

- Так, сопливая команда, - скомандовал Павел Михайлович, - прекратить телячьи нежности. У нас много дел, и все неотложные. Бегом за мной!

Павел Михайлович припустил в хорошем темпе, Егор с Таней, держась за руки, бежали следом. За территорией пансионата толпились люди, но на бегущих детей и одного взрослого во всеобщей суете внимания никто не обратил. Так они добежали до одинокой машины, рядом с которой нервно ходила Нина Сергеевна.

- Егор, Таня! – кинулась она к ним, - родные мои! Ну разве так можно! Я же едва не умерла от страха за вас! Егор, ты же вроде взрослый, а ты, доча? Ну зачем ты вернулась в дом? Ну зачем?

Переживания последних часов в конце концов смогли сломить даже железный характер Нины Сергеевны, и она расплакалась, обнимая всё своё семейство.

- Таня, а что с твоими волосами? – вдруг опомнился Егор, запустив пальцы в Танину шевелюру. В тусклом свете фонарей он наконец смог рассмотреть Танину голову. – Вернее сказать, ГДЕ твои волосы, Таня?! Где краса и гордость девичья? Это же семейное достояние!

Танины волосы обгорели, и остатки их печальными колечками едва прикрывали ей уши.

- Где мой любимый «водопад»?! – горестно возопил Егор, – это ведь даже не «ручеёк», Таня! Это же козлиное копытце! Сахара! Это же сколько труда насмарку! Как теперь всё это растить?!

- Пустяки, - беззаботно махнула рукой Таня, - ты же сам говорил, что мои волосы пришли в негодность и никуда теперь не годятся. Ну вот и вырастишь их заново от самых корней, как захочешь, - и Таня засмеялась, размазывая копоть и сажу по голове ещё сильней.

- Но ты теперь совсем не похожа на девочку! А зачем я тогда этот сарафан тебе притащил? Все будут смеяться; скажут, зачем мальчишку в платье нарядили?

- Смеяться?! – сверкнула глазами Таня, - ты вроде видел, что бывает с теми, кто пытается смеяться надо мной. – Давай сюда мой любимый сарафан! И хоть одну улыбку я увижу... А что это ты в него завернул?

Таня ахнула:

- Это же мои альбомы! Ты бегал за ними?

- Я искал тебя, но конечно же, я не мог не взять и твои рисунки. Ведь ты сама говорила, что в них вся твоя жизнь. Как же я мог оставить их там?

Таня вновь бросилась обнимать Егора, а тем временем Нина Сергеевна улыбаясь принесла из машины, с терпеливо ожидавшим водителем, две толстые тетради;

- На, держи! Это то, ради чего рисковала жизнью Таня. Цени и береги её. Другой такой сестры ты не найдёшь больше нигде и никогда.

- Я знаю, мама, я знаю, - растеряно проговорил Егор, прижимая к груди тетради со своим летним рассказом и прочими заметками. – Таня, ты ради этого полезла обратно в пекло? Но зачем?! Так рисковать ради чего?

- Ради тебя, - ответила Таня, - ведь тебе, наверное, до́роги эти рассказы; здесь твой труд не за один месяц!

- Для меня самое дорогое – это ты, а не какие-то тетради с моими глупыми писульками! И я... я ещё раз напомню тебе, что ты кое-что мне обещала. А потому, чтобы больше – ни-ни! – Егор погрозил Тане пальцем. - Хотя я рад, конечно же я рад, что ты принесла тетради. Но ведь ты же могла вместо них взять свои альбомы?

- У меня не было времени. Так и ты же не стал искать свои записи; и к тому же, - улыбнулась Таня, - я спасала кое-что и для себя.

- И что же это? – удивился Егор

- Она нам не говорит, - вмешалась в разговор Нина Сергеевна, - она прячет это в кармане и не говорит, что это. Какой-то клочок бумаги.

- Таня? – изумился Егор, - Что это? Ты не скажешь нам?!

- Хорошо, - согласилась вдруг Таня, - но ты сам вряд ли этого захочешь.

Таня достала из кармашка пижамы листок, И Егор моментально понял, о чём говорила Таня.

- Убери, убери! Мама, я знаю, что это. Вам с отцом это не интересно, попытался Егор выхватить листок, но Таня была проворнее.

- Это только моё! Я же говорила, что ты сам не захочешь, чтобы я это показала.

- Ещё как интересно, ещё как, - откликнулся, подходя Павел Михайлович, который до этого о чём-то договаривался с водителем, и потому не принимавший участие в разговоре.

- Да что же это, в самом деле?! – изумилась Нина Сергеевна, - Что это за великие тайны, из-за которых девочки прыгают в огонь? Листочки, какие-то обещания...

- Это первое стихотворение, - звенящим голосом сказала Таня, знакомо вздёрнув нос, и глядя на всех с вызовом, - которое написал для меня мой будущий муж. Как же я могла дать ему сгореть?

- Муж?? Какой муж? Дочка, ты о чём? – Нина Сергеевна ухватилась за руку мужа, который стоял довольно улыбаясь. – Паша, ну ты что молчишь? Егор, Таня! Я не понимаю... что происходит?

- Таня, скажи нам, что именно ты обещала Егору, - подсказал Павел Михайлович, обнимая супругу.

- Пусть лучше он сам скажет, - ответила Таня, беря Егора под руку.

- О, Господи! – простонал Егор, хватаясь за голову и потирая виски, - Таня сказала это ещё в тот вечер, когда я впервые её встретил.

- На качелях, - уточнил Павел Михайлович, и Егор послушно за ним повторил: - На качелях. Тогда эта мокрая курица попросила меня взять её с собой, пообещав, что за это, когда она вырастет, она станет мне верной женой.

- «Верной женой»?! – не веря своим ушам повторила за сыном Нина Сергеевна. Она смотрела то на взъерошенного Егора с отчаянно ухватившейся за него девочкой, то на улыбающегося мужа, и вдруг почувствовала, как непрошенные слёзы вновь покатились у неё по щекам.

- Но дети, вы же ведь ещё совсем дети, - прошептала она.

- Так мы же вырастем, мама. Ну не плачь, не надо, - Таня подбежала к Нине Сергеевне, и обняв, заглянула снизу ей в лицо, - тебе не о чем волноваться. Ведь вы же все хорошо знаете, что свои обещания я всегда выполняю!

Павел Михайлович рассмеялся, Егор беспомощно развёл руками, а Нина Сергеевна крепко обнимала свою вновь обретённую дочь, которая счастливо улыбалась, глядя на всех.

Эпилог

Егор в сотый, наверное, уже раз раскрыл книгу, и в сотый раз сделал то, что делали до него сотни тысяч раз такие же как он – с наслаждением вдохнул запах свежей типографской краски.

- Прекрати, стыдно смотреть, - пихнула его локтём в бок Таня, но в уголках её рта таилась улыбка, - тебя сейчас уже позовут.

- Нас позовут, -поправил её Егор, с сожалением захлопывая обложку, на которой были написаны два имени, потому, что ведущий объявил:

- А теперь мы приглашаем сюда, занявших третье место в конкурсе дебютантов, - он сверился с бумажкой, - Воронцовы Татьяна и Егор. Прошу вас.

Одёрнув тщательно наглаженную форму курсанта Академии МЧС, Егор, взял Таню за руку, и легко взбежал вместе с ней на невысокую сцену. При этом многие в зале восторженно- завистливыми взглядами оценили роскошные волосы девушки, которые, словно сплетающиеся струи водопада, ниспадали ей на спину до самых лопаток в немного небрежной причёске. (Впрочем, профессионал - визажист, случись он среди присутствующих, смог бы оценить по достоинству эту кажущуюся небрежность).

- Эти, безусловно талантливые молодые писатели, порадовали нас в этом году своим дебютным сборником, я бы сказал, «полудетективных» историй под названием «Необычное в обычном», - председательствующий поднял такую же книжку, как и ту, что держал в руках Егор, - написанным в относительно новом, но быстро набирающем популярность жанре «фантастического реализма». Авторы награждаются вот этой большой, красивой и приятной глазу грамотой, которая чудесно подойдёт к любому интерьеру, и, увы, не такой большой, но тем не менее также весьма приятной глазу суммой, - в зале послышались смешки и отдельные хлопки, - которая, как мне кажется, послужит хорошей мотивацией для этих юных дарований продолжать совершенствоваться в своём писательском мастерстве. В будущем, надеюсь, они не раз ещё порадуют читателей своими творениями. Молодые люди, пожалуйста, скажите нам пару слов.

- Я хочу внести ясность, - сразу завладела инициативой Таня, - я – совершенно не писатель, хотя моё имя и указано на обложке в качестве соавтора. Но весь текст написан моим братом Егором. Я лишь иллюстрировала эту книгу.

- Да, товарищи, - снова взял слово председательствующий, - я хотел бы сразу заметить, что успехом на конкурсе, а также у тех читателей, кто уже успел ознакомиться с этой книгой, она во многом обязана именно своими удивительными иллюстрациями. Что же касается имени автора на обложке, то, вероятно, произошло какое-то недоразумение.

- Никакого недоразумения, - решительно вступил Егор, - без творчества моей сестры книга не то, что не произвела бы впечатления на уважаемых членов жюри, а, скорее всего, просто не существовала бы. Я попробую пояснить, - поднял он руку в ответ на недоумённый гул в зале. - Когда у меня в голове лишь зарождаются пока что ещё лишь смутные, неясные образы будущего рассказа

- Мыслеобразы, - вставила любимое слово Таня, и довольно заулыбалась.

- Мыслеобразы, - повторил Егор, - Так вот, когда у меня эти мыслеобразы ещё только формируются, моя сестра уже в состоянии создать из них целый мир, который мне остаётся лишь описать словами. Поэтому я считаю её полноправным соавтором, и её имя на обложке находится абсолютно заслуженно.

- Ну с этим разобрались, - сказал ведущий церемонии, - а может вы немного расскажите нам о себе? Надо признаться, у вас довольно необычный творческий дуэт. Как он вообще сложился? Вероятно, ещё в раннем детстве?

- Мы не могли сложиться в раннем детстве, потому, что, когда я был в раннем детстве Таня ещё не умела говорить. А когда у Тани наступило раннее детство, то у меня оно было уже среднее, но тогда мы с Таней ещё не были знакомы. А когда мы познакомились, то ещё не были братом и сестрой, хотя тогда у Тани детство наступило уже среднее, а у меня позднее, которое вот сейчас у Тани уже тоже позднее, а я так и вовсе вышел из детства, но зато теперь мы уже брат и сестра.

- Стоп, стоп, стоп, - замотал головой ведущий, - у меня сейчас мозг закипит, - в зале многие засмеялись, - Давайте тогда лучше о теме вашей книги. Что самое «необычное в обычном» вы находили в жизни?

- Самое необычное в обычном была наша встреча с братом, - сказала Таня, - который тогда ещё мне не был братом, но уже был будущим мужем, а я ему верной женой. Тоже будущей, конечно.

- Наверное, это есть тот самый фантастический реализм, о котором тут говорилось, - тяжело вздохнул ведущий, - потому, что я ничего не понимаю, хотя, казалось бы, мы говорим об обычных и реальных вещах. Слова понимаю, а смысл нет; просто магия какая-то, - развёл он руками.

Сидящие в зале смеялись уже в голос.

- Дело в том, - решил внести ясность Егор, глядя на слегка обалдевшего после его и Таниных слов, ведущего, - что самое необычное, что я нашёл в жизни, - это действительно моя сестра Таня. Она и есть то самое необычное, что многие ищут, но не видят даже у себя под носом. Хотя, конечно, не так-то просто обнаружить в незнакомой девчонке под дождём свою будущую сестру.

- И верную жену, - вновь вставила Таня, явно наслаждаясь происходящим.

- И верную жену, - вновь послушно повторил за ней Егор.

Зал откровенно веселился, и ведущий буквально простонал:

- Но вы так и не сказали нам, где же следует искать таких необычных девочек, и где вы сами нашли свою...хм... эм-м..?

- На качелях, - пожал плечами Егор, обнимая Таню, - на самых обычных дворовых скрипучих качелях.