Кабель через Днепр

Глава 1

Ночь была чёрная — не просто тёмная, а какая-то маслянистая, густая, в которой тонули даже звёзды. Вода за бортом лодки казалась ещё чернее — она плескалась о деревянные борта, и когда брызги попадали на лицо, они были как ледяные иглы, которые впивались в кожу и оставляли после себя мокрый, холодный след, который не исчезал, а оставался на щеках, на лбу, на губах, и когда он облизывал их, он чувствовал вкус речной воды — пресный, с нотками тины и чего-то ещё, металлического, как будто в воде было железо. Цыбань сидел на дне лодки, прижимая к груди катушку с кабелем, и чувствовал, как её деревянные бока впиваются в рёбра через мокрую гимнастёрку, как она холодит тело, как её тяжесть давит на грудную клетку, мешая дышать. Он не мог дышать полной грудью — каждый вдох был коротким, поверхностным, потому что катушка не давала лёгким расправиться. Но он не отпускал её. Если он уронит её в воду, кабель намокнет, и связь не будет работать. А если не будет связи — плацдарм погибнет. Все эти люди, которые уже переправились или переправляются сейчас, останутся без связи с командованием. И тогда они умрут — поодиночке, не слыша приказов, не зная, куда двигаться. Он держал катушку, как держат ребёнка, — крепко, до боли в пальцах, до онемения в ладонях, чувствуя, как катушка нагревается от его тела, но всё равно остаётся холодной, как лёд.

Он смотрел на свои руки. В темноте он не видел их — только чувствовал, как они дрожат мелкой, сухой дрожью. Не от холода — нет, он уже привык к холоду, он чувствовал его в каждой клетке тела, в каждом суставе, но эта дрожь была не от холода. От напряжения. От того, что он сидел на дне лодки, сжимая катушку, и ждал. Чего? Он сам не знал. Может, ждал, когда они достигнут берега. Может, ждал, когда они утонут. Или когда взорвутся. Он ждал, и это ожидание было хуже самой стрельбы, потому что стрельба — это действие, а ожидание — это пустота, в которой всё, что ты боишься, становится реальным.

Рядом сидел связист, молодой, совсем пацан. Ему было, наверное, лет восемнадцать — не больше. Он тоже держал катушку — вторую, запасную. Но он не мог её удержать. Его руки тряслись так, что катушка стучала о дно лодки, и этот стук был слышен даже сквозь плеск воды, сквозь удары вёсел, сквозь дыхание других бойцов. Катушка стучала — глухо, ритмично, как маятник, отсчитывающий время до смерти.

— Ты как? — спросил Цыбань.

Он не повышал голоса — говорил шёпотом, почти беззвучно, и тот, кто был рядом, слышал его сквозь шум воды и биение собственного сердца.

— Н-н-нормально, — ответил парень. Он стучал зубами так, что слова вылетали толчками, как удары молота, как дробь барабана, которая отдавалась в висках. — Я н-н-нормально.

— Держи катушку крепче, — сказал Цыбань. — Если уронишь — мы без связи. Слышишь? Мы без связи останемся.

— Я д-д-держу, — ответил парень, но его руки всё равно дрожали, и катушка продолжала стучать о дно, и этот стук был как приговор.

Цыбань посмотрел на него. В темноте он не видел лица — только слышал дыхание, частое, рваное, как у загнанной лошади. Парень боялся. Или мёрз. Или и то и другое. Цыбань хотел сказать ему что-то — что всё будет хорошо, что они дойдут, что связь будет. Но он не знал, будет ли. Он не знал, дойдут ли они вообще. Он не знал, есть ли у них шанс.

— Сейчас берег будет, — сказал он.

И сразу понял, что соврал. Он не знал, где берег. Он ничего не видел — только чёрную воду вокруг и свои руки, которые сжимали катушку, и лицо парня, которое было мокрым от воды или от слёз, не разобрать. Он не знал, есть ли берег. Но он должен был сказать это. Потому что если бы он сказал правду — что он не знает, где берег, что он боится, что они не дойдут, — парень бы сломался. Он бы уронил катушку, и они бы остались без связи. А без связи они бы погибли. Все.

Лодка качалась на волнах. Каждая волна поднимала её, и он чувствовал, как она садится обратно, как днище ударяется о воду, и этот удар отдаётся в позвоночник, в кости, в голову. Каждый удар был как толчок, как напоминание о том, что они здесь, в этой воде, в этой ночи. Он слышал, как вода заливается в лодку — сначала по щиколотку, потом выше. Она была ледяной, и он чувствовал, как она забирает тепло из ног, как стопы немеют, как пальцы на ногах перестают чувствовать что-либо, кроме холода. Он чувствовал, как холод поднимается выше — от ступней к лодыжкам, от лодыжек к коленям. Он знал, что скоро он перестанет чувствовать ноги совсем. А потом — что будет потом? Он не знал.

Он сунул руку за борт и начерпал воды шлемом. Выплеснул. Ещё раз. Рука замерзала, но он продолжал черпать, потому что если лодка наполнится водой, они утонут. Он слышал, как шлем стукается о борт, как вода плещется, как кто-то рядом черпает точно так же. Каждый звук был отчётливым, как удар колокола, и он не мог их не слышать — они врезались в его сознание, как гвозди.

— Вычерпывайте! — крикнул он. — Быстрее!

Он слышал, как другие черпают, как вода летит через борт, как кто-то ругается — матом, зло, отчаянно. Он не разбирал слов, только интонацию. Она была как удар — злая, безнадёжная. Он сам хотел ругаться. Но не мог. Не было сил.

Потом — взрыв.

Снаряд упал в воду метрах в десяти, и лодку подбросило вверх. Он ударился спиной о борт, и боль пронзила его от плеч до поясницы, как будто его ударили молотом. Он закусил губу — и сразу почувствовал вкус крови. Солёный, металлический, он разлился по языку, и он проглотил его, чувствуя, как кровь смешивается с водой, которая уже была в лодке. Вода в лодке была теперь не просто холодной — она была тёплой от его крови. Он сплюнул в воду, и тёмное пятно растворилось в ней, исчезло.

Он поднял голову. Рядом с ним, там, где сидел молодой связист, было пусто. Только катушка валялась на дне лодки — мокрая, перевёрнутая. А парня не было.

— Куда? — крикнул он. — Куда он делся?

Никто не ответил. Только вода плескалась, и вёсла стучали, и кто-то рядом дышал тяжело, с хрипом. Он понял: парень упал за борт. Или его выбросило взрывом. Или он сам упал — от страха, от холода, от того, что не выдержал. Он упал в воду и утонул. Или его убили — он не знал. Не знал и не хотел знать.

Он схватил вторую катушку — запасную. Она была мокрой и тяжёлой. Он прижал её к груди, рядом с первой, и почувствовал, как они обе давят на рёбра, как они впиваются в его тело, как они становятся частью его. Он держал их обе — две катушки, два кабеля, две жизни. И он не мог их уронить.

— Гребите! — крикнул он. — Гребите, мать вашу!

Вёсла ударили по воде. Он слышал, как они стучат о борта, как дерево скрипит, как вода плещется. Кто-то рядом дышал тяжело, с хрипом — каждый вдох был как последний. Он сам дышал так же. Грудная клетка сжималась, и в груди было что-то, что мешало дышать — не вода, не страх, а что-то другое. Как будто воздух стал густым и липким, как будто он превратился в воду, и он не мог его проглотить, не мог вдохнуть полной грудью.

Он смотрел вперёд. Там, в темноте, ничего не было. Только вода. Чёрная, бесконечная. Он не знал, есть ли берег. Он просто верил, что он есть. Потому что без этой веры нельзя было грести. Без веры можно было упасть на дно лодки и закрыть глаза.

Потом — удар. Лодка ткнулась во что-то твёрдое. Илистое дно, которое было как грязь, липкая, холодная, которая засасывала ноги. Он перевалился через борт и упал в воду. Она была по пояс, ледяная, и он почувствовал, как она сжимает его ноги, как мышцы сводит судорогой. Он сделал шаг — и провалился в ил по колено. Он не мог идти, не мог бежать — только тащить ноги, выдёргивать их из этой липкой грязи, и каждый шаг был как удар, как вспышка боли в пояснице. Он чувствовал, как грязь заполняет сапоги, как она холодная и скользкая, как она прилипает к коже и не отлипает.

Он тащил катушки на плече. Две катушки — тяжёлые, мокрые. Они давили на плечо, и когда он перехватывал их, чтобы снять боль, они били по спине, по рёбрам, по пояснице. Он не видел, куда идёт — только чувствовал, как грязь хлюпает под сапогами, как вода плещется вокруг, как пули свистят над головой. Пули свистели — тонко, коротко, как осы, которые пролетают мимо уха. Одна из них ударила в воду в метре от него — и он почувствовал, как вода дрогнула, как брызги ударили по лицу, холодные и острые. Он не остановился. Нельзя было останавливаться.

Он упал. Споткнулся о что-то — может, о корягу, может, о тело. Он упал лицом в воду и захлебнулся. Ил попал в рот, он чувствовал его вкус — гнилой, пресный, с нотками железа. Он поднялся на колени, закашлялся, выплёвывая грязь. Катушки были всё ещё с ним — он прижимал их к груди, как ребёнка, и чувствовал, как они холодит его сквозь мокрую гимнастёрку.

Он встал. Пошёл.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Время растворилось в этой темноте, в этой воде, в этом холоде. Он шёл, падал, вставал и снова шёл. Катушки давили на плечо, и он перехватывал их снова и снова, чувствуя, как мышцы горят от напряжения. Он чувствовал, как натирается плечо, как кожа слезает, как под гимнастёркой становится мокро и липко от крови. Он не знал, кровь это или вода — просто чувствовал боль, которая не проходила.

Он слышал, как где-то рядом стреляют. Слышал, как пули прошивают воздух над головой. Одна из них ударила в катушку — он почувствовал удар, как будто его толкнули в плечо. Он посмотрел на катушку — там была дыра. Пуля пробила дерево, но не задела кабель. Он выдохнул. Если бы пуля перебила кабель, всё было бы зря. Всё — его путь через эту воду, через этот ил, через эту боль. Он сжал катушку крепче и пошёл дальше.

Где-то сзади кто-то закричал — коротко, отчаянно. И замолчал. Он не обернулся. Нельзя было оборачиваться.

Он продолжал идти.

Он дошёл до берега, когда уже не чувствовал ног. Они просто несли его — сами, как будто не его, а чужие. Он упал на мокрый песок лицом вниз и лежал, не шевелясь. Грудь поднималась и опускалась — тяжело, с хрипом. Он слышал, как сердце колотится где-то в горле, глухо, часто. Оно стучало о рёбра, как молот, как будто хотело вырваться наружу.

Он лежал на песке и чувствовал, как он мокрый и холодный, как прилипает к щеке, как песок забивается в рот, в нос, в уши. Он не мог встать. Не мог даже пошевелиться. Только лежать и дышать. И думать о том, что он сделал. Что он переплыл Днепр. Что он донёс катушки. Что он почти у цели.

Но потом он услышал голос. Свой? Чужой? Он не разобрал. Голос был далёким, как будто из другого мира. Но он понял: надо вставать. Надо тянуть кабель дальше. Связь не ждёт.

Он встал. Опираясь на колени, на руки — встал. Катушки были всё ещё с ним. Он поднял их, перекинул на плечо и пошёл. Мокрый кабель волочился за ним по песку, оставляя след, как змея. Он смотрел вперёд, в темноту, и видел огни. Вспышки выстрелов, которые освещали небо. Свои. Он шёл к ним.

Он шёл, пока не увидел окоп. Темный провал в земле, откуда доносился голос. Свой. Русский.

— Кто?

— Связист, — ответил Цыбань. Голос его был хриплым, чужим. Он не узнавал его.

Он спрыгнул в окоп. Колени подкосились, и он упал на сырую землю, чувствуя, как она мягкая и холодная, как пахнет травой и прелью, как этот запах смешивается с запахом пороха и дыма. Катушки выскользнули из рук и упали рядом. Он потянулся к ним, начал подсоединять провода. Пальцы не слушались — дрожали, тряслись, не могли удержать контакты. Он зачищал жилы зубами, чувствуя, как металл холодит губы, как изоляция скрипит на зубах. И соединял.

Он взял трубку. Нажал на кнопку и услышал — голос. С того берега. Глухой, сквозь треск, но он был. Он услышал его и понял: он сделал это. Он доплыл. Он донёс. Он подключил. Связь есть.

— Докладываю, — сказал он, и голос его сорвался на хрип. — Связь установлена.

С того берега ответили. Коротко, по-военному. Он услышал голос командира батальона — родной, как будто он был здесь. Связь работала.

Он опустил трубку и сел на землю. Привалился спиной к брустверу, закрыл глаза. Дышал тяжело, открыв рот, и чувствовал, как воздух холодный, как он обжигает горло. Он слышал, как его тело дрожит. Зубы стучали, и он не мог их остановить. Он слышал, как где-то рядом стреляют, как рвутся снаряды, как земля дрожит. Но он уже не боялся. Он сделал своё дело.

Рядом, на дне окопа, лежали катушки. Пустые. Он размотал весь кабель до конца. Он провёл его через Днепр. И подумал: «Теперь мы не одни. Теперь мы слышим их». Он улыбнулся — одними губами, не разжимая их, чувствуя, как они сухие и потрескавшиеся. Улыбнулся и закрыл глаза.