К Асе

Глава 1

Когда Ася умерла, я сидела в неудобном кресле самолёта и краем глаза посматривала в соседский планшет: девочка рядом смотрела какую-то дораму и время от времени радостно сжимала кулаки. Купленную для полёта книгу читать было невозможно, музыка и подкасты раздражали, а от игр начинали болеть глаза.

О смерти Аси я узнала с опозданием в три часа, когда самолёт приземлился в аэропорту и на телефон пришло несколько уведомлений: первое — от мамы, второе — от Асиного брата, третье — от Асиного отца.

Из самолёта я вышла последней. Ко мне подошла бортпроводница и спросила, всё ли было в порядке, а я не смогла ей ответить — только кивнула, схватила сумку и пулей вылетела из салона. Я плохо помнила, как забрала чемодан и как вышла с ним к встречающим. Я даже не заметила приехавшего отца. Ему пришлось несколько раз окликнуть меня: я шла быстро и ни на кого не обращала внимания, а мой грузный отец за мной не поспевал.

— Куда поедем? — спросил он после крепкого объятия. От него знакомо пахло одеколоном и мятной жвачкой.

— К Асе.

Отец взял чемодан и повёл меня на улицу. Ехали мы молча, с полчаса простояли в пробке, а потом минут десять искали, где припарковаться. Я ненавидела каждую минуту этой задержки, судорожно сжимая телефон в руке.

Аси в палате не было — конечно, её уже забрали. Не было и Асиного отца, Николая Дмитриевича. Я зашла внутрь и первым делом обняла маму, а потом с опаской поглядела на Асиного брата, не решаясь подойти. Женя поймал мой взгляд и кивнул — только тогда мы обнялись и шепнули друг другу что-то утешительное. Он потерял младшую сестру, а я — лучшую подругу.

— Она плохо себя чувствовала в последние дни, — признался Женя. — Не как обычно, а как… как бывает перед смертью.

Я кивнула. Женя с отцом прекрасно знали, как приходит смерть.

— Твоя мама была с нами всю ночь. Поддерживала и молилась. Без неё папа бы сорвался.

Николай Дмитриевич, сколько я его знала, был человеком крепким, но иногда… иногда он терял контроль и уходил туда, куда мы не могли пойти. Куда нельзя было идти.

Когда мне было восемь, мама объяснила, что горе — это такая комната, в которой всегда темно и совсем нечем дышать. Иногда люди не могут справиться с потерей — тогда они закрываются в этой комнате и начинают медленно в ней угасать. Даже сейчас я сравнивала горе с тёмной и душной комнатой и понимала, что вскоре сама в ней окажусь.

Глубоко внутри я знала, что Ася умрёт. Мы все знали, даже сама Ася. Иногда она шутила и говорила, что Бог так любит её, что хочет поскорее вернуть к себе на небеса, а иногда ударялась в слёзы и признавалась во всех страхах.

— Я так не хочу умирать, — сказала Ася неделю назад, в нашу последнюю встречу. — Я ведь ещё ничего не сделала.

Странно, но в тот момент, когда Ася слабыми руками утирала слёзы, я не ощутила ничего дурного. Я не ощутила приближения смерти и попрощалась с подругой, а в последующие дни присылала ей фотографии с фестиваля, которые Ася никогда не оставляла без ответа. Интересно: некоторые люди и вправду способны почуять беду или они делятся своими откровениями тогда, когда беда уже произошла? Могла я узнать заранее, что та встреча была последней? Были ли особые знаки, на которые я не обратила внимания?

— Аня! Хорошо, что ты здесь.

Голос Николая Дмитриевича выдавал жуткую усталость. Он сказал, что в больнице нам больше нечего делать, нужно ехать по домам и набираться сил перед похоронами.

— Коль, давай я вас довезу, — предложил мой отец. — Нечего тебе за руль сейчас садиться.

Николай Дмитриевич и Женя одновременно мотнули головой.

— Спасибо, дядь Саш, но мы сами, — сказал Женя и поглядел на отца. — Я поведу.

Николай Дмитриевич кивнул. Мы забрали Асины вещи и вышли на улицу. Мужчины пожали друг другу руки на прощание, а затем две уставшие фигуры сели в чёрный «Фольксваген». Я долго смотрела им вслед, а потом уныло побрела к машине. Во время долгой дороги до моей съёмной квартиры я не могла не думать о подруге.

Ася очень не хотела ложиться в больницу, особенно после рецидива. Она вообще не любила больницы, не любила их с детства, с той самой поры, когда туда положили её маму. К Елене Андреевне она всегда приезжала с красным от слёз лицом: у Жени уходил целый час на то, чтобы уговорить и собрать сестру. Я знала это, потому что иногда сидела в той же комнате и вместе с Женей уговаривала Асю навестить маму.

Точно так же мы уговаривали Асю весной. Она спорила, ругалась, переходила порой на крик, но нас было больше: Николай Дмитриевич и Женя, я, мои родители. Мы объясняли Асе, что нельзя терять веру и сдаваться, что нужно бороться до победного. Ася сдалась и сделала то, о чём её просили.

— Жаль, что мы тогда не дошли до дома, — сказала она мне в машине. — Поленились.

— Дойдём в следующий раз, — пообещала я.

Ася фыркнула:

— Ну да. Конечно.

Под «домом» мы имели в виду старинный дом в центре города — красивый и ухоженный, похожий на расписной пряник. Окна в нём были высокими и выходили на солнечную сторону, и в комнатах наверняка всегда было светло и приятно. Это был особенный дом, к которому мы с Асей приходили раз в несколько месяцев. В его стенах мы представляли себя и свою жизнь, с ним были связаны наши мечты и желания. Мы просматривали объявления об аренде и надеялись когда-нибудь там поселиться, пожить в одной из квартир хотя бы пару месяцев. Правда, когда нам всё-таки приходило уведомление о свободной квартире, мы ничего не предпринимали: цена была такой высокой, что даже вдвоём мы не смогли бы платить аренду.

В последний раз мы навестили дом зимой. Я тогда рассталась с Женей и боялась, что прогулка с Асей выйдет ужасно неловкой, но это было не так. Мы пили кофе, чтобы согреться, смеялись и делились новостями. Ася ругала брата за то, что он наверняка всё испортил и посмел упустить меня.

— Неправда. Никто ничего не испортил. Мы просто поняли, что не подходим друг другу.

— Значит, всё прошло спокойно? Вы не будете друг друга избегать?

— Не будем. Всё хорошо.

— Ну ладно.

Прогулка вышла славной, чему мы обе только радовались: после школы, когда мы с Асей разошлись по разным университетам и зажили своей жизнью, поддерживать дружбу стало сложнее. Мы старались видеться хотя бы раз в месяц, но получалось, увы, не всегда. В школе с этим было гораздо проще: мы жили в соседних домах, одиннадцать лет проучились в одном классе, а познакомились и того раньше — в детском саду.

Я никогда не забуду нашу первую встречу. Некоторые моменты почему-то навсегда врезаются в память, даже если детали со временем немного искажаются. Я не помню ни лиц, ни имён воспитательниц, не помню других детей, но помню, как сидела на маленьком стульчике и ревела из-за того, что кто-то сломал мою любимую игрушку. Ася тогда подошла ко мне, обняла крепко и предложила своего красивого зайца.

— Это моя мама связала, — сказала она. — Если захочешь, она и тебе свяжет.

Ася этих слов не помнила, но верила моим воспоминаниям, потому что в квартире моих родителей до сих пор хранилась связанная Еленой Андреевной игрушка. Игрушка, с которой и началась наша долгая дружба.

Я разрыдалась прямо в машине.