Изолента

Глава 1

Александру Вершинину опять снился космос. Каждая звездочка, искоркой блестевшая на чернейшем фоне, была ему знакома, и он помахал им рукой в огромной и неуклюжей рукавице скафандра для выхода в открытый космос.

Мимо пролетел Пашка, в таком же громоздком скафандре. На самом деле стекло шлема покрыто зеркальной пленкой, сквозь которую не увидишь лица, но Вершинин видел, как Пашка улыбается ему и приветственно машет, пролетая над ним аки ангел в белоснежных одеяниях. Троса, которым обычно прикрепляются космонавты к корпусу, чтобы не улететь в открытый космос, на Пашке не было.

- Эй, ты куда? Пашка, стой! Ты не закреплен! – что было сил заорал Вершинин, понимая, что тот его не слышит.

Пашка уплывал все дальше, беззаботно качая рукой в приветственном жесте. Приглядевшись, Вершинин заметил на рукаве его скафандра заплату из синей изоленты, наклеенную крест-накрест.

- Все нормально будет, Сашка! – неожиданно гаркнул Павел, и тогда Вершинин проснулся.

Вчера Вершинин выгуливал семью в парке ВДНХ. Его дочери, Евгении, недавно исполнилось четыре года. Смышленая девчушка веселила родителей своей детской болтовней, и вдруг неожиданно серьезно сказала:

- Я полечу в космос, как папа.

Жена Маша - красавица, золотисто-русые волосы заплетены в толстую косу, синие глаза в обрамлении густых ресниц, платье в цветочек, морскими волнами обвивавшее ноги при каждом шаге - расхохоталась, оглядываясь на него, приглашая оценить забавную шутку – дочь летчика-космонавта хочет лететь в космос!

Лицо Вершинина превратилось в ледяную маску с жуткой застывшей улыбкой. Никогда. Никогда его Женечка не станет таким же, как он, чудовищем, отравленным черным пространством без тепла, без воздуха… без жизни.

Кажется, он промычал тогда что-то, что сошло за одобрение, и потом всю прогулку по парку ВДНХ молчал, мрачно глядя на самолеты, вертолеты и макет ракеты-носителя «ВОСТОК», пока дочка вместе с мамой обследовала каждый экспонат. Сотрудники аттракционов «соверши настоящий полет в тренировочной кабине пилота» в форменных синих комбинезонах без знаков различия заводили желающих в самолетное выпотрошенное нутро, чтобы показать им иллюзию полета, жалкое подобие того, что происходит на самом деле с человеком, который принимает небо, как наркотик.

- Уже тоскуешь? – с крохотной каплей недовольства спросила Маша, видя, как он пристально следит за белыми росчерками инверсионных следов в небе. Там вспарывала крылом атмосферу огромная стальная птица, а здесь, внизу, была видна лишь крохотная искорка и след как от мела на голубой до боли в глазах доске.

- Еще два дня отпуска, - ответил он. – Я подал рапорт, Маш. Это будет последняя командировка.

И больше никогда он не увидит своими глазами наводящую жуть тьму, которую не в силах разогнать миллиарды солнц.

Парадная форма с наградами была упакована в пленку и сложена в дальний угол кладовки. На двенадцатое апреля приходили сослуживцы и родственники, дети бегали по веранде. Женечка исправно дарила рисунки – голубой земной шарик с пятнами зеленых материков на фоне фиолетового неба и огромных разноцветных звезд и ракета, устремляющаяся куда-то в левый верхний угол листка.

Казалось, время безвозвратно унесло детские фантазии. Женечка пошла в школу, перестала рисовать открытки, вместо этого блестящими цветными чернилами выводила в картонных, типографским способом напечатанных шедеврах чужого художественного таланта «поздравляю с…». Маша укоризненно глядела на очередную стопку коньяка в его руке, а он оправдывался:

- Сегодня можно. Слыхала про Пашку?

Маша вздыхала и прятала глаза – посиделки на двенадцатое апреля как-то незаметно превратились в поминки. Пашка, Павел Семенов, получивший почетное звание летчика-космонавта и ордена за заслуги перед Отечеством, ушел в частную гражданскую авиацию. Подался в предприниматели, хотел организовать общественный воздушный транспорт. Вроде даже московское правительство дало добро, выделили деньги, нашли площадку, уже даже пригнали первые два вертолета, которым суждено было стать воздушным метро. Но… в пробный полет Пашка не утерпел, сам сел за штурвал, и в небе прихватило сердце. Машина рухнула вниз, похоронив Пашку и пять человек из его фирмы – считай, что вся его контора сгинула на корню.

Маша нервно натирала рюмки вафельным полотенцем и думала, что правильно сделала, отговорив мужа от участия в Пашкиной затее. Хоть и деньги тот сулил неплохие, и сманивал, шепча в ухо гнусавым от выпитого алкоголя голосом «Маш, ну пусти ты его… ты же видишь, он у тебя небом шарахнутый, он внизу загнется…» Ан нет, женская интуиция и тут перехитрила судьбу, как и в первый раз.

Машин страх остаться одной стал физически ощутим после той командировки, которая стала сниться Вершинину, поднимая со дна сердца чувство вины и облегчения, что больше не будет повода испытать это еще раз.

Небо оставалось внизу, под брюхом челнока, а над головой, в густой черно-фиолетовой темноте солнце сияло, как голая лампочка без люстры – просто агрессивное свечение, от которого становилось холодно и неуютно.

Вплоть до рапорта об отставке он летал, испытывая этот холод. Космос не ждал людей. Он отпугивал, грозил смертью, глядел на них миллиардноглазым хтоническим чудовищем. Психолог поставил отметку в своем рапорте, но ему, может быть, первому из всех, это было в радость. Освобождало от мук совести и удивленных взглядов сослуживцев.

И вот теперь Женечка… Мало ли что может наболтать несмышленая четырехлетка. Но когда пятиклассница с серьезно сведенными бровками приклеивает над своим рабочим столом плакат с Гагариным – это уже не шутки.

- А что это у нас такое? – испуганно-жизнерадостно спросила мама, глядя на художества дочки – отец, окаменев, как тогда, лицом, предпочел уйти, чтобы не ляпнуть лишнего.

- Я прочитала в книжке, что если каждый день думать о своей мечте, то она исполнится, - настороженно – вдруг отругают! – ответила Женечка, даже не пытаясь оглянуться. Верхний угол плаката никак не хотел приклеиваться к розовым фактурным обоям.

- А ты мечтаешь полететь в космос?

- Я буду космонавтом, как папа, - заявила Женечка и отступила, сдувая со лба вьющийся локон – плакат был побежден и прочно закреплен на стене полосами широкого скотча.

- Ну, думать о мечте еще не все, - Маша решила внести педагогическую лепту в обсуждение темы, хотя внутри себя она не знала, что лучше – выругать за порчу обоев скотчем или приказать употребить силы на более полезное занятие, чем приклеивание плаката на стену. – Папа, прежде чем стать космонавтом, много учился. У тебя должны быть пятерки по всем предметам – и по физике и математике тоже…

Плечи Женечки немного поникли.

- Я буду учиться, - сказала она уже не так уверенно. – А папа мне поможет?

Папа помогал, конечно же. Он боялся за Женю по-своему – что космос разочарует ее, оставив лишь болезненную привычку, от которой отвадить может только еще более сильный животный страх за свою шкуру, недостойный его профессии. Согласитесь, жалкое существо летчик-космонавт, который любит летать и боится этого.

— Это пройдет, - снисходительно объясняла Маша, а в синих, нечеловечески красивых ее глазах плескалась тревога, - ты был для нее кумиром еще с детского сада. Подожди немного, она вырастет, начнутся обычные подростковые проблемы, и она забудет.

Женечкина комната пополнялась тем временем картой звездного неба и вымоленным на день рождения мощным телескопом. Подростковые проблемы обошли стороной – пока ее одноклассницы смотрели на мальчиков, Женя смотрела в ночное небо.

Когда вопрос об определении профессии встал так, что его уже нельзя было обойти, Женя поссорилась с родителями. Скандал вышел чудовищный по меркам ее семьи, может, потому что тлел подспудно несколько лет. Вершинин был против, внезапно заявив, что это «не женское дело», мама удивленно хмурила брови и поддакивала из согласия только по одному пункту – она не считала, что Жене нужно именно то, что ей хотелось.

Женя в летное училище не прошла. Обидевшись на родителей за отсутствие поддержки, она ушла в какой-то экономический колледж, выучилась на бухгалтера и продала телескоп, на вырученные деньги купив ноутбук.

Устроив, как им казалось, спокойную судьбу Жени, родители взялись за свою. Много чего серьезного и по мелочи накопилось, и ссора с дочерью открыла ворота для взаимных упреков, словно они получили разрешение на выяснение отношений. Дочь давно жила своей жизнью, делить было нечего. Синеглазая красавица Маша ушла от своего летчика-космонавта, а тот перебрался в скромную однокомнатную квартиру в полуразвалившейся хрущевке, доживать свой век с осознанием того, что его страх останется только с ним.

Женя приходила его навещать. Тревожно косилась на пустые бутылки под столом на кухне, самозабвенно готовила и мыла посуду, всем своим видом молча упрекая за развод с матерью.

- Ты как тут? – спрашивала она, пока отец, осторожно дуя на ложку, пробовал ее борщ и довольно щурился «вкусно, лучше маминого».

- Потихоньку. Что мне делать на пенсии? Гуляю в парке, соседние школы приглашают – рассказывать детишкам, как летал. Я теперь звезда – без меня ни одно мероприятие в школе не обходится.

Пока он рассказывал, Женя осматривала холостяцкую кухоньку. Чисто, но не ее стараниями. Отец все же военный, к порядку приучен. Вздрогнула, заметив на стене между прошлогодним календарем и пожелтевшей от времени газетной вырезкой свой рисунок – ракета, покидающая Землю. Альбомный лист, уже порядком перетерпевший на кухне среди жара и влажности, держался на кусках изоленты синего цвета.

- Как мама?

- Тоже… - неопределенно сообщила Женя. – Соседка уговорила ее ездить с ней на дачу, теперь все разговоры о помидорах и персиках.

- Зайду к ней на днях, - пообещал отец, - жаловалась, что кран на кухне течет…

«Высокие отношения», как насмешливо называла Женя тот неожиданный лад и мир, которые возникли между ее родителями после развода. Словно им только это и надо было, чтобы все стало хорошо. Мама принципиально не приходила к отцу в гости «вдруг у него есть кто-нибудь…», папа безропотно откликался на малейшую просьбу помочь по дому. И то, что они оба больше не приставали к ней с вопросами, как она будет жить дальше и чем будет заниматься, ее более чем устраивало.

Отец понял, что заинтересовало Женю и смущенно отложил ложку в сторону:

- А, это… Недавно вещи разбирал, которые от матери привез, нашел.

- Я думала, мама все выбросила, - задумчиво сказала Женя. – Откуда ты изоленту взял? Такая разве сейчас продается?

- Такая – не продается. Эту изоленту мне Пашка Семенов дал. Храню ее до сих пор. Вот и пригодилась.

Женя тактично смолчала. Спрашивать, по какому случаю отец получил такой необычный подарок, не стала – это повлекло бы лавину воспоминаний, которые в итоге свелись бы к ее застарелой обиде на его слова про не женское дело. Сейчас ее жизнь полностью соответствовала представлениям о женской доле – спокойная, стабильная работа, с хорошей зарплатой и перспективой безболезненного ухода в декрет, и никаких фантазий о полетах в космос.

- Ты только, папа, не пей, - напутствовала Женя, прощаясь. Отец конфузливо кивал, не обещая ничего, коря себя за то, что не успел убрать с глаз долой следы его недавнего срыва. Пашке Семенову пятнадцатый год все так же сорок пять лет, и двенадцатое апреля в этом году он отмечал совсем один.

Тогда и изоленту он вспомнил, и нашел ее там, где она лежала все эти годы – в кармане парадного кителя. Пашка сунул этот тоненький моток на память. Вершинин уже не мог припомнить, что было причиной, но отчего-то они с Пашкой поспорили прямо перед самым выходом. Даже потолкались немного, пока залезали в скафандры, и от неловкого движения Пашка зацепился за что-то и ободрал рукав. Формально скафандр стал неисправен, но, махнув рукой со словами «да все нормально будет!», он крест-накрест заклеил маленькую прореху изолентой, прихваченной с Земли.

Снаружи она, конечно, отклеилась. Умная ткань скафандра нового поколения «Грифон» уже могла не только контролировать микроклимат внутри него, но и сообщать о повреждениях. За выход в открытый космос в неисправном скафандре Пашке влетело так, что Богданов Василий Степанович, руководитель полета, выгнал Павла из группы, фактически закрыв ему путь в космос.

Вершинин чувствовал себя виноватым, но Пашка оправился быстро. Пока тот просыпался в холодном поту от видений Павла, улетающего в открытый космос без страховочного троса, сам Павел уже сидел за штурвалом гражданского самолета и дарил улыбки красивым стюардессам.

Женечке уже исполнилось тридцать. Она давно не посвящала своих родителей в перипетии своей взрослой жизни. Заезжала в гости как по расписанию – к матери на выходных, к отцу – по праздникам: на Новый Год, день космонавтики и на день рождения. Привозила с собой дочку, тоже Женю, вяло отмахиваясь на вопросы о муже – не может, занят, уехал… ушел, развелись.

Женечка вторая, «Женя-маленькая», как любовно называл ее Вершинин, росла бойкой, рисовала открытки на двенадцатое апреля, гуляла в парке ВДНХ вместе с мамой и дедом, но к его вящей радости, интереса к «ВОСТОКУ» и музею космонавтики не проявляла. Внучка взрослела быстро, так же серьезно супила брови на вопрос «кем станешь, когда вырастешь?», но отмалчивалась, пока мама не спасала ее:

- Папа, отстань. Ей еще рано об этом думать.

Прогулки давались Вершинину все труднее, но от обычного своего моциона он решил не отступать. Пройти весь парк ВДНХ от центрального входа до космического музея всегда с лихвой хватало для покрытия лимита физической активности за день. В этот раз в боку закололо немного раньше, и пришлось плюхнуться на скамейку, жадно вдыхая влажный теплый воздух. В динамиках пел Магомаев, и розы склоняли бутоны в такт его голосу «эти слова о тебе, Москва!»

- Ба, какие люди!

Он поднял глаза на человека, голос которого был ему смутно знаком. Тот смотрел на него и широко улыбался, и только эта улыбка позволила узнать его, ведь все остальное решительно изменилось – фигура, лицо, волосы словно принадлежали другому человеку.

- Василь Степаныч, наше вам с кисточкой, - крякнув, приветствовал он бывшего коллегу. Когда Пашка занялся воздушным метро, а он сам сидел дома и учил уроки с Женей, Василий Степанович Богданов стал преподавать. Кажется, ушел в МАИ, и в последний раз они виделись на похоронах Семенова.

- Поздравляю, - сказал Богданов тоном, которым сообщают неожиданные и не всегда приятные новости.

- С чем? – удивился он.

- Основал-таки династию, - Богданов продолжал улыбаться, - твоя внучка, Женечка, успешно прошла подготовку. Может, распределят в твою часть. Хочешь, посодействую?

Сначала Вершинин не мог ничего сказать. В голове ураганом неслись мысли – вроде, и отрицать глупо, и соглашаться не с чем. Ах, Женя, Женя, всех обхитрила… То-то он замечал, какой строгой и подтянутой она стала в последнее время. Шок прошел, и теперь поднималась злость на дочь – она наверняка знала и ничего ему не сказала. Предала… Они обе его предали.

- Ты, Василь Степаныч, вот что мне скажи, - хрипло сказал он, и от этого широкая улыбка того погасла, - можно как-нибудь ее туда не пускать? Ну ведь не справится же, потом всю жизнь себя корить будет. Ты говоришь – поможешь с распределением. Ну так распредели ее так, чтобы она близко к ангарам не подошла. Одна она у меня…

- Брось, она справится. Я видел ее результаты, не хуже прочих. Ну а то, что одна… это ты уж сам с ней решай.

- Не поможешь, значит? – глухо отозвался тот.

- Права не имею, - по-казенному сухо ответил Богданов и попрощался, - бывай.

Он сидел на лавочке и удивлялся, как пять минут разговора могут погасить солнце в жизни. Он прикидывал, каких знакомых он может поднять, к кому обратиться, чтобы не дать Жене сесть за штурвал. И плевать, что сейчас техника стала еще совершеннее, и что челноки уже совсем не те, на которых он летал. Холодная тьма, от которой отделяет лишь ненадежное покрывало облаков, не знает пощады.

- Вот, значит, как… - шипел он, выдыхая сквозь зубы, пытаясь успокоить свое сердце. Внезапно пришедшая мысль о грядущем инфаркте отрезвила его – кто остановит Женю, если его накроет здесь, на скамейке?

Женя уезжала к месту учебы на поезде. Впереди было еще много чего сложного и интересного, но самое главное – она сберегла мечту. Поезд отбывал поздно ночью, и она в нетерпении, от которого сладко сжималось нутро, запрокидывала голову к темноте, которую не застил яркий солнечный свет, обещавшую исполнение давнего зарока.

Мама, вызвавшаяся провожать, зябко куталась в кофту и отчаянно зевала. Женя смотрела на нее с нежностью, временами тревожно оглядываясь – Богданов рассказал ей о встрече с дедом.

- Ой! – Женя-старшая подавилась зевком и уставилась на военного в парадном кителе, который приближался к ним. Планки вместо медалей тускло блестели в свете фонарей на перроне.

- Дед, - Женя-маленькая улыбнулась так, словно ждала его.

- Решила? Насамовольничала? – сурово высказал он, оглядываясь на соучастницу-дочь.

- Да. Решила. Сама. – Женя спрятала улыбку и взглянула на деда жестко, без страха и сожаления. Два одинаковых взгляда столкнулись в противостоянии.

- Смотри у меня, - он сжал кулак и погрозил ей, - чтоб я от Богданова на тебя ни одной жалобы не слышал! И чтоб сама не ныла! Даже матери не жалуйся, поняла?

Женя скомкала ухмылку и потупилась, стараясь не глядеть на дедов кулак. Мать ухватила его за руку и, приговаривая «ну что ты тут устраиваешь, люди смотрят», попыталась увести его в сторону. Он отмахнулся, вырвался из цепких женских объятий и снова подошел к Жене.

- На вот, - буркнул он, вытащив из кармана брюк моток синей изоленты. – Мало ли, пригодится.

Женя ошеломленно приняла подарок и без раздумий спрятала его в своем кармане.

Проводник с лязгом выдвинул ступеньку на входе в вагон, локомотив издал пронзительный гудок. В глубине состава загрохотало железо, вагоны судорожно дернулись и встали.

- Пора, - скомандовал он и схватил Женин рюкзак, и охнул, подивившись его тяжести. Женя легко приняла у него ношу и ловко вскочила на подножку и исчезла в вагоне.

- Место какое у нее? – спросил он у подошедшей к нему дочери.

- Восемнадцатое, у окна, - торопливо ответила Женя-старшая, украдкой вытирая неожиданно набежавшие слезы.

Поезд стронулся, грохоча и лязгая, двинулся вперед, наводя необъяснимую тоску мерным перестуком колес.

- Все нормально будет, - шепнул Вершинин, - все нормально…