Изменник

Глава 1

Короткий осенний день подходил к своему завершению. В бутылке с недопитым дешевым вином тонуло оранжевое солнце. Два окурка, оставшиеся от тонких сигарет, обнявшись умирали в хрустальной пепельнице. Они источали едва заметный дымок, который растворялся в комнате, и пахло сладким табаком.

- Значит… окончательно ушел? – голос Маринки был сдавленный и какой-то глухой, словно тонул в недрах крошечной квадратной кухни.

- Ушел, - я потянулась за новой сигаретой, и дрожащими руками добыла тонкий синий огонек из зажигалки. – Скотина, - с чувством затянулась и закашляла.

Я не курила три года. Из-за него. Он не любил табачный дым. Мы много ругались из-за этого, но я никак не хотела бросать давнюю вредную привычку, которая давала спокойствие.

А когда он попал в больницу, врачи запретили курить рядом с ним. Они сулили ужасные беды моему и его здоровью.

И я испугалась. Не страшно было гробить себя, но до чертиков страшно угробить его. И я бросила, за один чертов день. Сегодня курила, а завтра уже нет. Сила любви, мать ее дери.

Я разлила по стаканам вино, мы неловко чокнулись, расплескав половину красной жижи на пожелтевшую от времени скатерть. Кислый вкус смешался со сладким табаком и меня затошнило.

- Может… может еще вернется?

Маринка у нас такая наивная мечтательница. А почему ей и не быть такой? Ей везет. Дуракам, как говорится…

Ее предатель вернулся спустя месяц. Побитый, болезненный, стоял и голосил всю ночь под дверью. Пел серенады, орал, просил пустить обратно, всех соседей разбудил. А она что? Ей много не надо, впустила с распростертыми объятиями, побежала в круглосуточный магазин за едой и вином, кровать ему застелила, всю ночь обнимала и плакала... А потом Маринка, кроткая и добрая Маринка, проявила себя с неожиданной стороны: заперла его дома, запретила выходить, буквально привязала к себе. Теперь все гулянки только под присмотром, из дома ни ногой. «Зато, он теперь навсегда со мной. Так ему и самому лучше» - говорит Маринка.

Я видела его недавно, взгляд потухший, голова поникшая, разжирел до невозможности, боится даже голову поднять лишний раз. Давят вина и несвобода. Знает, что Маринка его буквально спасла, а душа просит воли. Я бы так не смогла, запереть, даже если очень сильно любишь.

- Не вернется, - я мотнула плечом и глубже нырнула в тёплый плед. – Пусть идет на все четыре стороны: хочет к друзьям своим, хочет к бабам другим. Меня уже не должно волновать. У него теперь своя жизнь, у меня своя. – В небе стали сгущаться серые тучи, которые принес с собой холодный ветер, и в комнате заметно потемнело. - Я его долго ждала, сама знаешь. Верила, что вернется, что все наладится. А он даже при встрече проходит мимо, будто бы и не знает меня. Будто бы не было этих четырех лет.

Мы с Маринкой отпили из стаканов и закусили крошечными огурчиками, которые неприятно хрустели на зубах. За окном пошел мелкий и колючий дождь. Капли отбивали дробь по стеклу, и тонкими дорожками-линиями стекали вниз.

Выпитое вино и душевные разговоры разморили, и я медленно погружалась в приятную дремоту. Все невзгоды на мгновение стали такими неважными, и мир сузился до размеров моего кресла. На секунду стало казаться, что вот-вот и станет совсем хорошо. Хорошо, как раньше. Маринка включила свет на кухне, и стало уютно.

- А я его видела недавно, - нарочито безразличным тоном сказала подруга.- Не хотела тебе говорить, но думаю мочать… ик… молчать, будет как-то неправильно.

Я встрепенулась.

- Видела… а где? С кем?

- Ну, здесь у нас во дворе. – Маринка подперла рукой голову и смотрела вниз на надкушенный огурец. - Один был.

По телу разлилось приятное тепло. Один. Не нашел никого лучше меня. Не удивительно. С его-то характером, пусть теперь ищет другую такую дуру. Кто еще будет его закидоны терпеть, кто будет его по врачам таскать? Уже не я.

- Один… - повторила я и, напустив на себя флер небрежности, спросила, – а как выглядит? Хорошо?

Маринка немного замялась, и, не поднимая глаз ответила:

- Честно говоря, хорошо.

Неприятная дрожь пронзила меня от макушки до пяток, желудок скрутило, а руки взмокли. Выпитое вино неприятно булькало в желудке, и я едва сдержала рвотный позыв.

- Как это хорошо? Он не может хорошо. Сколько он уже без меня, как он может выглядеть прилично? Мне, кажется, если бы я его сейчас увидела, то и не узнала бы вовсе…

- Ну, да… и вот… эээ… я че думаю, есть у него кто-то новый.

- Марин, тебе, пожалуй, уже хватит. Язык вон заплетается, несешь, черт знает что. Не может быть такого, чтобы за такой короткий срок, и кто-то появился. Тебе показалось. Наверное, просто еще мало времени прошло с нашего расставания. И, если честно, то он всегда умел за собой ухаживать.

- Ленка, без женской руки так выглядеть не будешь. Думаю, он другую нашел. – Маринка подняла на меня пьяные глаза. - Просто хочу тебя предупредить, чтобы если ты их вдвоем увидишь… ну, не расстраивалась сильно…

Я отвернулась от Маринки и стала рассматривать цветастые обои на кухни, наследство советского бабушкиного ремонта. Никогда раньше не замечала, как причудливо извиваются невообразимые цветы, как они переплетаются, образуя новый узор, а потом расходятся, и так снова и снова до самой бесконечности, или пока дорожку узора не прервёт плинтус.

Глаза защипало, предательский комочек склизкой боли и разочарования подступил к самому горлу, так что на мгновение стало тяжело дышать.

- Лен, ну не держи в себе. Это вредно, как психолог тебе говорю. Надо проплакать свою… ик… свою потерю. Легче станет. Че, не получается?

Я почти до крови закусила губу и все так же, не поворачиваясь к Маринке лицом, покачала головой.

- Надо… ик… надо поплакать, - не успокаивалась уже совсем захмелевшая подруга, дрожащими руками наливая себе и мне вино. - Ты же ему всю себя, все время свое, всю душу, денег на него никогда не жалела, а он просто паскуда последняя. Мразь! – взвизгнула Маринка и стукнула по столу, так, что стоявшие на нем стаканы жалобно зазвенели. - Кобель… а не, это не то… почувствовал запашок свободы… и… и…и…ик… слинял.

- Не надо Марин… что теперь вспоминать все это… было и прошло. Пора отпустить и забыть. И ему станет легче, и я в каком-то смысле выдохну. Просто знаешь в душе такая вот… боль… такая вот разрывающая… убивающаяяяяяя…- и я заревела, хотя скорее заорала, - за что?! Мариночка, ну за что?! Просто не понимаю, за что ко мне такое отношение? Разве я мало ему дала? Может мало уделяла внимания? Может, любила недостаточно сильно? Что ему надо было?!

- А им всегда всего мало. – Маринка выпила вина и затянулось тонкой сигареткой. – У моей мамы трое было, и всем было мало внимания, любви, еще чего-то там… хотя она на них времени больше, чем на меня тратила. И один тоже сбежал к другой, второй помер от болячки непонятной… ну, он толстый был, я думаю, от ожирения то и помер. А третий, за третьим последним она уж следила, так следила. Хе, а он все равно к соседке ушел. Прям на ее глазах. Сейчас вот приютила одного старичка, этому уже ничего не надо, только сидит на диване и храпит. А она и рада. Может тебе тоже другого завести? Клин клином вышибают, - подруга выпустила дымок изо рта, и развалилась на стуле.

- Нет, пока не хочу. Надо это пережить.

Рыдания все еще душили, тело тряслось, и я жадно рвала ртом воздух. Не зря Маринка психолог, хоть и детский, знает, как успокоить. В душе пронеслась шальная мысль о том, успокаивает ли подруга детей вином и разговорами. Стало смешно и легче. Кухонным полотенцем, которое воняло маслом, я вытерла слезы и размазала по щекам туш.

- Просто обидно, Марин. Обидно! Столько сил на него угрохала. Помнишь, болел, с почками лежал, думали камни, дробить хотели лазером. Я все в клинику бегала, каждый день по пробкам, чтобы домашнее сготовить, принести. С врачами разговаривала, договаривалась, лучшие условия, любые деньги! Думала после этого руки мне целовать будет, а он… – Слезы все катились из глаз непрерывным потоком. - И главное всем ведь, скотина такая, нравился. Даже моей маме. Она с ним больно не общалась, но всегда говорила, как тебе повезло, какой он у тебя ласковый и нежный. А это же он на людях такой был, Марин.

- Да-да, на людях они совсем другие… - подтвердила подруга, не открывая плотно сомкнутых глаз.

- Вот совсем! С другими он такой вежливый, интеллигентный. А когда мы оставались одни знаешь, какие финтиля выкручивал? И орал, и нападал, и придушить даже пытался, да что там! кусался! Представляешь себе? А я все терпела. Думала возраст такой, кризис, стресс… пройдет, и заживем, душа в душу.

- Не трави душу, Ленка, - речь Маринки становилась все более несвязной и протяжной, а движения размашистыми и неловкими. – Но ты знаешь мое мнение. Ты сама тоже виновата. Тшшш... не спорь. Мой тоже такой был, ушел. Сбежал! Но я за него боролась. Потому и вернулся. И я его уже никуда не пущу. Он теперь навсегда ко мне привязан.

- Какими методами...

- А что на войне все методы хороши… думаешь, я хотела его кастрировать? Но, это эффективный метод. Нет желания и гулять не будет...

Ключ тихо провернулся в дверном замке, и скрипнула входная дверь.

На пороге появился Дима. Он пристыженно смотрел вниз, не поднимая глаз, и как-то неловко переминался с ноги на ногу, как нашкодивший ребенок. В тусклом желтом свете коридорной лампы он выглядел бледным и болезненным. К себе он прижимал большую охапку мелких колючих роз.

- Марина, ты еще здесь что ли? Ладно... Лена... – Дима картинно выпятил руки вперед, прошел на кухню и протянул мне приторно пахнущие цветы. – Лена... ты прости меня.Ты что плачешь? Не надо, это того не стоит. Что мне сказать, чтобы ты меня простила? Я виноват. Я не хотел, все получилось случайно.

- Случайно… - как легко это оказывает и просто: «Случайно!» - Уйди с глаз моих, - прошипела я.

- Ленка, ну че ты? Дима, ты это… - Маринка поднялась на ватных ногах и, кое-как доковыляв до моего мужа, положила тонкую ладонь на его плечо. – Сейчас не то время. Ленке надо с девочками посидеть, поговорить. Ты это… давай сюда букек… бекук… тьфу… цветы свои давай и иди спать. Завтра все будет лучше. Ты лучше скажи, у тебя вроде коньячок был. Может, угостишь?

- А может вам хватит. – Дима многозначительно посмотрел на недопитую бутылку вина на столе и допитую под столом. – Завтра не выходной…

- Ой, какие мы, - Маринка хотела ущипнуть Диму за щеку, но помазала и попала тому в глаз. Муж жалобно взвыл и оттолкнул ее. – Изиззините…

- Дима, тебе же сказали, иди спать. Пока в дом пускаю, - процедила я, сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы не отхлестать его принесенным букетом.

Он вздрогнул, набрал в легкие воздуха, словно был готов разразиться гневной тирадой, но потом выдохнул, так ничего и, не сказав, и ушел, вручив розы Маринке.

- Смотри, каики цветы принес. – Маринку уже совсем разморила, она положила цветы на край стол, и те тут же рассыпались по полу. – Хороший он у тебя мужик, прости его.

- Нужно время. Пойми, это не случайность, – я напротив как-то отрезвела, и почувствовала необыкновенную ясность в голове.

- Ну, ты еще… ик… скажи, что он это специально.

- Конечно, специально. Он его никогда не любил. Ты мне Марин скажи, это каким же нужно быть идиотом, чтобы забыть закрыть дверь? Понятно было, увидел свободную щелку и бежать… зараза…

- А я тебе давно говорила, его надо было кастрировать. Вот я своего кастрировала и все. Теперь не гуляет, никуда не ходит, дома сидит, ласковый стал и…и…и нежный. Вот.

- Видела я его. Спит и жиреет. Думала, он оценит, что я всю его природность оставила.

Маринка гоготнула:

- Природность!

- Да-да, не смейся. Хотела, чтобы он жизни радовался.

- Ну, вот порадовался, - хмыкнула Маринка, но улыбка тут же сошла с ее лица. - А я тебе говорила, все коты одинаковы. Ты им всю душу, а они туда насрут. Увидел открытую дверь, и наутек.