Измени меня

Глава 1

Измени меня

Думаю, об этом слышали все, а может, не только слышали, что это очень непросто, просить прощения, особенно когда ты действительно виноват.

Хотя, на самом деле произнести "извини меня" не так уж трудно. Гораздо труднее сделать это от души, осозновая всю степень своей вины перед другим человеком. Чаще всего перед близким, ведь чужому гораздо проблематичнее сделать по-настоящему больно, а вот тому, кто близко, рядом, на расстоянии вытянутой руки, тому навредить куда как проще, даже пускай совсем не намеренно...

Трудно просить прощения, начиная со слов "извини меня". Делать это искренне, труднее. Трудно осознанно сделать выбор и не обижать человека, чтобы потом не пришлось, образно говоря, вынимать гвозди из его души, ведь нанесенные раны залечить словами "извини", "прости", "я нечаянно, я не хотел", невозможно.

Возможно только это понять... Когда испытывал это на себе, когда точно знаешь, что рану нельзя вылечить, нельзя забыть, можно только простить... Я прощал, или думал, что прощал. Но обязательно мстил... А значит, нет, не прощал вовсе, ни до, ни после, ни во время.

Да, доводилось просить другого человека, "Извини меня", но только раз, лишь один раз, взглянув в глаза, смотрящие не осуждающе, а нежно и ласково, я мысленно попросил не прощения у нее (благо, было не за что), а вместо "извини меня", стояли слова, "Измени меня!"

Я неосознанно просил ее об этом, потому что не верил, что могу справиться с этим сам.

Много позже я понял, что, кроме того, что происходит само собой, человек родился, прожил какое-то время и умер, между этими естественными вехами происходят все изменения в его жизни. Вот они происходят по какой-то причине.

Дурное событие может сподвигнуть человека измениться к лучшему, а привыкнув к тому, что люди вокруг балуют и позволяют всё что угодно, человек может измениться к худшему.

Но никакая перемена не происходит просто так. Жизнь же без перемен – стагнация. У кого-то это рутина, привычный образ жизни, зона комфорта...

Моя жена не любит это выражение. Зона комфорта. А я последнее время отношусь к этому словосочетанию спокойно. Ведь, если б не мои грехи, если б не моё исключительно негативное влияние на жизни других людей, встретился бы мне иначе человек, глядя в глаза которого, можно было бы взмолиться всей душой, "Измени меня!"... Жена уверена в том, что да, раз это было нужно мне. Не знаю, но хочу верить, что и в этом, как во всем ином, она наверняка права.

И вот, поэтому, потому что она убеждена в том, что я могу менять чью-то, не только свою, жизнь к лучшему, сижу на скамейке рядом с московским университетом и жду, с трепетом, которого, думаю, не испытывал раньше никогда, и жду решения другого человека. Что с того, что он – мой сын. Мы слишком давно не виделись...

Хотя Аня утверждает, что в жизни человеческой там, где речь о любви, нет такого понятия, "слишком давно".

Но выбор всё равно за ним, а не за мной. Для храбрости пришлось купить пачку самых дешевых сигарет.

Когда-то давно я курил только дорогие кубинские сигары, теперь сигаретки с поганым вонючим табаком внутри, почти что роскошь, точно всё, на что я готов раскошелиться сейчас.

Но вот, избавившись от многих вредных привычек, курить я так и не бросил.

Интересно, он, получив записку, придет или всё-таки мне передадут, что он слишком занят, и ему не до встреч с каким-то непонятным челом из далекого прошлого...

Мои мысли нарушает негромкий мужской голос:

— Здравствуйте! Это Вы просили встречи со мной?

Как странно звучит, "просили встречи"...

Но на вопрос нужно ответить и я киваю:

— Да, я просил. Дело в том, что...

Тут мы встречаемся взглядами, я смотрю в голубые глаза родного сына, и память вышибает воздух из лёгких... Это было ошибкой. Ему это не надо... И всё-таки я осматриваю его с головы до ног, просто чтобы не забыть это мгновение никогда. Теперь ничего уже нельзя изменить, и стоит извиниться, попрощаться, встать и уйти.

Не место мне в его жизни, не стоило пытаться, время никому не удавалось обратить вспять...

Но вдруг Толя приседает на корточки, смотря теперь мне в лицо снизу вверх, как в детстве и спрашивает внезапно осипшим голосом:

— Пап, ты? Нет, точно ты... Мне не кажется.

Протянув вперед руку, он щупает меня за плечо.

— Надо же, ты...

В тот же миг он замечает сигаретки.

— Пап, зачем ты куришь эту гадость?

— На более дорогие не могу... не могу себе позволить.

Звучит глупо, но откровенно.

Толя тут же поднимается. Ростом он пониже меня, и на мать теперь еще больше похож, только взгляд у него не ее... мой? Точно мой, жесткий, властный, решительный. Раньше мой.

— Пошли, я хоть и не Рокфеллер, но отцу нормальное курево купить могу.

Давай, идем, тут есть хороший табачный ларек...

— А как же работа...

— Ты про универ? Так мне сегодня назад не нужно, я своё отпреподавал. Сам еще десять лет назад, когда поступал, подумать не мог, что стану тут преподавать.

Сначала хотел учиться на археолога, потом увлекся старославянскими текстами, теперь вот на факультете преподаю старословянский...

— А от нас недалеко большой монастырь, — брякнул ни к селу ни к городу, сам не знаю, зачем сказал это.

— Красивый?

— Да...

— Так, сейчас только сигареты куплю, покурим. Девушка, синие, Мальборо, вон те. Спасибо.

Давай, пап, угощайся. Не так, чтоб шикарное приветственное угощение, но лучше, чем та отрава.

— Спасибо...

Странно, но я вроде как не знаю, как правильно обращаться к этому красивому, взрослому, состоявшемуся человеку.

— По-моему, ты не знаешь, как обращаться ко мне, — с кривой усмешкой, совсем моей, заметил Толя. — А всё же просто, ты мой папа, я твой сын. Чего уж проще...

Кивок в ответ. Мы оба знаем, почему это не просто.

— Раз уж могу теперь, я спросить хотел... Пап, а почему мне ты не давал о себе знать? Писем не писал? Забыл обо мне? Но тогда ты бы не пришел. Значит, не забыл. Так почему же?

Он ждет ответа, сейчас время говорить правду, и не заставлять его тянуть ее из меня клещами.

— Толь, ты пойми, они бы всё равно не стали их передавать тебе... А вот навредить тебе это могло.

Толя молчит. Смотрит внимательно, пристально, а потом говорит:

— Ну, я тоже виноват. Знаешь, поняв, интуитивно, что говорить с ними, с матерью, с дедом, с отчимом, о тебе не стоит, хуже будет, я молчал. Научился приспосабливаться, открыто не кофликтовать... с ним.

Даже, уходя из дома в общагу при факультете, я не стал спрашивать ее о том, давал ли ты о себе знать. Скандалы так изматывают эмоционально.

Кивок в ответ. Я знаю, о чем он говорит.

— Мне было двадцать два, в аспирантуре познакомился с девушкой, она еще была студенткой. Сирота. Мы начали встречаться. Ее звали Маша. Теплая, добрая, отзывчивая, ласковая. Я грезил, что она станет моей женой.

Познакомил с... со своей семьей.

Маша говорила мне, что мечтает, чтобы моя семья приняла ее. Чтобы у нее была любящая семья.

Он глубоко затянулся, выпустил дым через нос, и продолжил:

— Я был уверен, что мои примут Машу, полюбят ее. Но дед сказал, что она "слишком простая", а отчим и вовсе читал мне лекцию про то, что эта "лимита"... Мать сидела молча, и ни во что не вмешивалась.

Маша не простила, ушла. Ушла к молодому пацану с паралельного потока, чья семья приняла и полюбила ее, хотя он из интеллигентной и очень обесченной семья. Я по сравнению с ним – босяк, хоть у меня богатый дед.

На деньги да, а так-то просто мужик без рода и племени. Сам лимита...

Хочется положить руку сыну на плечо, но можно или нельзя, не знаю...

Тут он сам прижался ко мне.

— В общем, Маша ушла из универа, вышла замуж. А перед этим прислала мне кассету с песней. Старенькая песенка, "Ветер перемен"...

Еще записала свой голос, желавший мне любви и счастья. Простила меня за трусость... А я выкинул кассету в мусорное ведро... Трус!

— Ты не трус! Толь, ты был молодой мальчишка...

— Да, пап, молодой желторотый идиот! Малодушный.

Закончил аспирантуру и пошел преподавать. Зарплата небольшая, но... есть рычаги влияния и источники не совсем чистого дохода. Купил себе однушку неподалеку и машинку... Какая-никакая, но крыша, двигатель, и четыре колеса.

Слушай, так а тебе есть, где жить?

Смотрю в голубые глаза прежде чем ответить:

— Я с тобой увидеться приехал в Москву. А потом уеду домой.

— Погоди, ты ж и так дома, в Москве.

— Я родился в Москве, но дом у человека там, где его любят...

— Значит, — подумав, спросил Толя, — у тебя он есть, да? Дом? Люди?

— Есть...

— Это хорошо! Нет, это замечательно! А кто?

Руку за пазуху, достать кошелек, старый, ношеный, кожзам, а там фотография.

— Вот...

Он долго рассматривает ее, потом спрашивает:

— Как ее зовут?

— Аня. Для меня Аннушка, а так просто Аня.

— Твоя женщина! Вон как жмется к тебе. А кто фотку делал?

— Дочка наша, Наташа.

— Дочка...

— Приемная.

— Ааа, ясно. Расскажешь?

— Толь, я тебя даже позвать никуда не могу, денег лишних нет, а на поезд надо успеть...

— Подожди, пап, ты это, у меня ж машина, на работу не надо... Давай я тебя подвезу. По дороге поговорим.

— До вокзала?

— До дома, пап.

— Так почти триста километров...

— Вот и поговорим. Пошли, машина рядом, вон там.

И мы пошли. Пять часов болтали без умолку, и никак было не наговориться нам.

Приехали, когда смеркалось. Вышли из машины, тут из дома вышла Аннушка, руки в муке, пекла что-то, о передник их вытирает и улыбается.

Я смотрю на женщину отца и думаю, что от нее и правда веет теплом, уютом домашнего очага и домашней пищи, а потом рядом с ней появляется девушка... буквально неземной красоты. Ореол ее волос цвета золота — словно солнышко взошло, а не смеркается, и тепло ее серых глаз внутри как горячий источник разливается, и руки будто ко мне тянутся.

— Пап, а что в таких случаях говорят? — шепотом спрашиваю отца, а он мне тихо так, на ушко, — Всего два слова, "Измени меня!"

Вот теперь я знаю, что Маша была права. Кажется, теперь я понял, та семья и не могла принять ее потому, что не приняла меня. Теперь же я – дома.

— Спасибо, что пришел, пап!

***

Аня рассказала за ужином, узнав, что я знаю старословянский, про монастырь и его библиотеку, где Наташа работает архивариусом.

Им, сказала Аня, точно такой специалист как я, жизненно необходим.

Потом показала комнату на втором этаже, и смеялась в ответ на глупейший вопрос о том, сколько мне это будет стоить.

Позже она зазвала меня в их библиотеку, и отдала коробку с письмами. Сказала, что, даже если письма нельзя отправлять, это не значит, что нельзя их писать. Я понял. И спросил её:

— Ань, а разве так бывает, чтобы один взгляд в глаза другого человека изменил всю жизнь?

— Отчего ж не бывает, бывает. У нас так было с твоим отцом. Немая просьба и моё согласие.

— Какая просьба?

— Измени меня!

Бегом на кухню, где Наташа лепила пельмени.

— Измени меня!

Серые глаза смотрят ласково, она кивает. Простое согласие стать всем для меня.

Вдруг она спрашивает:

— А ты папины письма к себе читал?

— Аня мне только отдала... В смысле, мама, твоя... В общем...

— Еще не читал. Если боишься, я могу сидеть рядом. Хочешь?

Теперь уже киваю я.

Теплое касание ее ладошки обжигает щеку.

Вот и всё, я просил, она изменила.

Мысленно я благодарю за это отца.

Всю ночь мы читаем письма. А на утро я понимаю, что изменился я. Словно в жизнь мою вошла безусловная любовь.

Теперь у меня семья настоящая. Дом там, где она.