Избранный

Глава 1

Вечером вторника, двадцать третьего апреля, Илья Петрович Рогаль смотрел под ноги, поэтому Явление проморгал. Илья Петрович не был удручён, а тем паче объят горем. Он просто смотрел под ноги, поскольку в переулке Ежовом иначе нельзя. Если не хочешь, конечно, месяц валандаться по больницам со сложным переломом и хорошо если только лодыжки. Думал Илья Петрович исключительно о том, остались ли в холодильнике куриные котлеты и не выпить ли бутылочку пивка, если остались. Боковым зрением увидел он смутное свечение, но не обернулся. Мало ли у кого где светится. Обернулся, когда окликнули:

– Илья Петрович?

Под козырьком подъезда стоял, улыбаясь, ангел. Точно такой, как на иконах рисуют: златокудрый, тонкобровый, осиянный. Крылья-сугробы над пологими плечами.

– Эд-д-д?.. – забуксовал Илья Петрович, бестолково моргая и пытаясь почему-то сообразить, пора уже падать на колени или ещё что-то перед этим надо сделать.

– Простите, что невольно напугал, – ангел улыбнулся ещё шире, и Илья Петрович внезапно успокоился. Видали таких… улыбчивых. Прям как Санёк из второго прокатного. Тот тоже: сделает пакость и лыбится.

– Ничего-ничего, – вежливейшим образом ответил он. – Это мне надо быть внимательнее. Чем могу помочь?

И изобразил полупоклон. Обойдётся на коленках ползать.

Ангел вострепетал крыльями, выражая полнейший свой восторг.

– Видите ли, Илья Петрович, – молвил посланец небес, когда вставшие дыбом маховые перья улеглись, – вы избраны в мессии. И должны претерпеть муки за грехи людские в ближайшую пятницу на Шестом километре.

– Чего? – прозвучало глупо, но могло и вовсе не прозвучать. В сознании Ильи Петровича что-то сместилось. Будто бы пропал грязный переулок Ежовый, да и весь привычный мир, сменившись пейзажем с известной картины художника Иванова. Запахло ладаном, а в голове учинился форменный кавардак.

Ангел развёл руками.

– Решением Светлейшего Совета от двадцатого ноль четвёртого текущего года, – нежный голос ангела исполнился значимости и благоговения. – Три дня на формальности – и я перед вами.

– И… и что теперь?.. – от казённых формулировок немного полегчало. Во всяком случае, луга и овцы мерещиться перестали. – И вообще – как это?

– Вы можете отказаться, – вздохнул ангел, вызвав завихрения мусора и берёзовых «серёжек» на тротуаре.

– М-могу?

– Конечно. Свобода воли – это постулат. Но тогда… кто же, если не вы?

– А п-подумать можно?

– Конечно, – опять кивнул ангел. – До пятницы. Если в пятницу после работы вы не явитесь на Шестой километр, то мы будем считать неявку отказом. А теперь простите, Илья Петрович, мне пора. Возьмите пропуск. Если решитесь, то сдадите на Шестом.

Ангел суетливо похлопал себя по бокам, но маленький свиток с электрически мерцающей печатью достал из рукава. Вручил избранному мессии.

Процесс истаивания небесного посланника в загустевшем от сумерек воздухе Илья Петрович созерцал в молчании от начала и до конца.

*

Чистилище – вот как это называется.

Придя домой в самом обескураженном состоянии, Илья Петрович бахнул водочки, хотя от котлет в кастрюле остались только крошки промасленной панировки. Жена поворчала, но неубедительно. Видела подруга жизни, что всё не в порядке, но по обычаю в душу не лезла, умница. Яичницу с сосиской пожарила – закусить нормально. Ждала, когда благоверный сам расскажет, ну а что рассказывать-то? Встретил чудика в белой рясе, перекинулись парой слов. Повестку… то есть пропуск, правда, всучили. Но его тоже не покажешь. С отбытием ангела в вышние горы или горние выси (Илья Петрович всегда путал) вместо пергаментного свитка обнаружилась криво выдранная страница из какого-то учётного журнала. В первой графе, где обычно номер по порядку, уголок ободран, а остальные чин по чину: ФИО; время; место. Илья Петрович Рогаль; пятница, 26.04; Шестой километр. Почерк аккуратный, с завитушками. И ещё сбоку, вместо искрящей, как неисправная розетка, печати – лиловый размазанный штемпель, ни слова на нём не разобрать. Как такое показывать, как объяснить?

Снился поход по магазинам, ну, знаете, типовой такой сон, когда ходишь мимо бесконечных полок с разным барахлом, глазеешь, прицениваешься, не находишь того, что нужно, а потом вообще забываешь, что искал.

В среду Илья Петрович работал как зверь. Такую гору перелопатил, что иногда за месяц не справишься. Целый день он убеждал себя, что в переулке была галлюцинация на почве давления или приплыл заблудившийся мираж из Сахары, или показали голографию, которой злокозненные рептилоиды из тёщиного телевизора пугают честных людей. Почти преуспел, но домой-то пошёл опять через Ежовый, и всё в голове сызнова, как только что случилось. А дома повестка проклятая. Нет, не привиделось.

Снилось детство.

В четверг был злобно-весел, агрессивен и по любому поводу посылал куда подальше всех подряд, начиная от стажёра и заканчивая заместителем директора. «Критические дни у Петровича», – ворчали коллеги, покручивая пальцами у висков. Но тоже не лезли, ибо пуд соли на солидоле вместе, друг друга знают, как облупленных. И если критические – значит критические. В четверг Илья Петрович твёрдо решил никуда не ходить, потому что явно же шутка, причём дурацкая, может, всё придумал тот же Санёк по прозвищу Западло.

На ночь читал тёщину Библию. Зря. Снился Великий Потоп в гравюрах какого-то немца. Проснулся глупой ночью и крутился до рассвета.

Больше всего, все три дня адовых, мучил Илью Петровича незаданный вопрос: «Почему именно я?».

Ну какой, даже если чисто гипотетически, из Ильи Петровича мессия? Никакой и самой отдалённой святости он за собой не замечал. Родился в нормальной семье, на батю походил – как левый сапог на правый, а от мамки только уши достались. Детство в целом счастливое. Разве что из-за фамилии страдал в садике и младшей школе. Но как выучился драться – так уже и не страдал особо. Шкодил, окно как-то мячом разбил, курил втихаря с пацанами с шестого, что ли, класса. На учёте у участкового не был, но соседи ругать приходили регулярно. Школу закончил, как все, потом техникум, а потом и к заводу прибился. С женой Татьяной познакомился на танцах, она его ждала из армии, писала письма. После армии поженились, по любви. Может, и не всегда у них гладко было, но за двадцать семь лет всё притирается, главное, чтобы было желание притираться, причём взаимное. У них с Танькой было. Два сына – взрослые, живут отдельно, но звонят-приезжают часто. Скоро дедом сделают. Нормальная жизнь, не пустая, но и без особых каких-то задач. Чудес не творил, грядущего не прозревал. В бога не верил, разве что тёщу водил в церковь на Пасху, Рождество и Яблочный Спас, стыдливо крестясь на строгие лики в блестящих окладах. А если батюшка не смотрел, то и не крестясь. Грехи перебирал – тоже ничего солидного. Не за бухту же списанного и утащенного домой медного провода «претерпевать мучения» и сдохнуть, как водится, поганой смертью?!

Почему он?!

Почему в мессии? Вот так, как кота с моста?..

*

Пятницы Илья Петрович толком не запомнил. Из-за недосыпа часто задрёмывал на рабочем месте, но тут же вскидывался: тонущие чёрно-белые, густо заштрихованные младенцы тянули к нему ручки и беззвучно молили о спасении. Что ел? О чём с людьми разговаривал? Очнулся только в четыре пятнадцать на проходной.

На троллейбусной остановке толпился народ, возбуждённый перспективами уже, считай, наступивших выходных.

Почему он должен за них умирать? Чем они лучше?..

От жизнерадостного гомона у Ильи Петровича стучало в висках, поэтому он бездумно побрёл по тротуару прочь, но отошёл недалеко. Тут же, буквально в двадцати метрах от остановки, сиротливо притулился серый микроавтобус без номера, но с маршрутом на табличке:

«Западная проходная – Шестой километр».

Сердце у Ильи Петровича с уханьем провалилось в какую-то не предусмотренную анатомией скользкую яму.

Дверца микроавтобуса была приоткрыта. Чуть-чуть, на кулак. В самый раз, чтобы и салон проветрить, и прохожим не мешать. Так, чтобы можно было просто открыть и залезть в душноватое, провонявшее бензином нутро. Так, чтобы можно было пройти мимо, сделав вид, что ничего не заметил.

Последнее напоминание. Просьба? Ультиматум?..

Но последнее.

И после этого – что? Мор и глад? Саранча железная? Или ничего?.. Всё как обычно – дом, работа, куриные котлеты под «Жигулёвское», дети по субботам, совещания по вторникам… Илья Петрович открыл дверцу и забрался в душноватый, воняющий бензином салон микроавтобуса. Чихнул мотор, и колёса зашуршали по асфальту.

Шестой километр – на самом деле никакой не шестой. То есть от чего-то он, несомненно, шестой, но абсолютно ничего примечательного в означенном радиусе не наблюдалось. Может, раньше было. Чёрт знает, почему так назвали.

Просто остановка на пригородной трассе, перекрёсток. Дощатый навес, кособокая лавочка и две дороги. Левая – на Бахмаковку, правая – на Козявчики. Илья Петрович часто здесь ездил, места знал. У родителей дача через две остановки. До рейсового автобуса ещё часа полтора, поэтому – ни души.

Разве что сидел на лавочке ангел, освещённый низким розовым солнцем.

– Здравствуйте, Илья Петрович, – сказал он радостно. – Вы пришли. Спасибо.

Будто бы речь шла о походе на рыбалку, а не…

– И что теперь? – без приязни поинтересовался Илья Петрович. Мерзкий привкус пыльной, тряской поездки лишил происходящее налёта инфернальности.

Но ангел не спешил с инструкциями.

– Могу спросить, почему всё же вы приехали?

Илья Петрович хотел послать ангела куда подальше, но почему-то ответил по делу. Наверное, хотел сам сказать это вслух:

– А вдруг всё правда? Я не верю до конца, но вдруг всё-таки. И как потом?

– Прекрасно, прекрасно, Илья Петрович, – чуть ли не мурлыкал ангел, снова поражая сходством с Саньком Западло. – И не спросите, почему именно вы?

– А иди ты… – не выдержал Илья Петрович.

– Прошу за мной, – ухмыльнулся ангел.

– Это здесь?

Холм этот Илья Петрович знал прекрасно. Хороший холм, ничуть не лысый. И Бахмаковку видно, и Козявчики. И даже край родного дачного кооператива. Низкие, багряные от заката облака, казалось, были готовы расплакаться кровью. Ветер гнул кустарник на склонах, вызывая ассоциации с «волной», которую болельщики устраивают на спортивных стадионах.

– Да, Илья Петрович.

Ангел не смотрел на него. Вдаль смотрел. Гораздо дальше Козявчиков, Бахмаковки и даже дачного кооператива «Соль земли». Именно в этот момент Илья Петрович окончательно понял, что никаких шуток не предвидится. Всё всерьёз.

– А где крест? – глупо спросил он.

– Вы неверующий, вам можно и без, – рассеянно ответил ангел. – Готовы?

Странное возбуждение охватило Илью Петровича. Страх исчез, осталось только чувство высоты. И даже не в холме дело… не та высота. Внутренняя. Любовью наполнился Илья Петрович – ко всем тварям живущим, жившим и будущим жить на земле. Любовь подняла его выше кровавых туч, выше горы Эверест, выше орбитальных спутников, следящих за всеми по приказу тёщиных рептилоидов… Он любил всех – творящих и пресмыкающихся, добрых и коварных, презренных и восславленных. Захотелось вдруг плакать – просто так, от великой любви и жалости. Разве может погибнуть вся эта огромная, невероятная любовь?..

– Да, – сказал Илья Петрович.

Злое солнце Иерусалима взвилось в зенит, и в голову полетела гнилая смоква.

*

– … твою ж мать ё… – еле выдавил Илья Петрович, держась за проткнутое сердце. Оно стучало бешено, как колёса ночного экспресса на ровном перегоне. Но было абсолютно целым.

– С возвращением, Илья Петрович, – ласково поздоровался ангел.

Стало темнее, но закат ещё не отполыхал.

– Что это на х… было?! – Только дрожащие от пережитого конечности помешали Илье Петровичу ухватить эту гниду за рясу и как следует потрясти.

– Гуманизация, – безмятежно пояснил ангел. – Светлейший совет ещё лет сто пятьдесят назад постановил, что сосредотачивать Искупление только на одной персоне нецелесообразно. Просвещение ведёт к преумножению грехов, а научно-технический прогресс – к обвальному размножению, соответственно, грешников. Да одиночка такого просто не выдержит. Вот и разбили, значит. По районам, скользящий график. И без летального исхода, как вы заметили. – Глаз у ангела дёрнулся, будто собираясь подмигнуть, но так и не подмигнул. – Вы прекрасно держались, Илья Петрович. – И без перехода, не слишком натурально спохватился: – Ох, ну и разиня я! Пропуск! Вы не потеряли?

Илья Петрович онемевшей рукой похлопал себя по карманам и по шороху обнаружил искомое. Бумажка измялась окончательно, но ангела это не смутило. Он жадно схватил разграфлённый листок, бережно разгладил на колене. Илья Петрович ожидал, что хотя бы печать засияет, но лиловый штемпель не изменился.

Бормоча что-то смутное, ангел достал из воздуха амбарную книгу с лохматыми углами. Книга зависла перед ним и распахнулась на нужном месте. Ангел приложил листок к корешку, и они послушно срослись. Теперь порядковый номер был на месте. Видно было уже совсем плохо, но Илье Петровичу показалось, что номер трёхзначный.

– Теперь порядок, – удовлетворённо сказал ангел и сунул книгу под крыло. – Был рад знакомству.

– И всё? – недоверчиво уточнил Илья Петрович. За эти минуты боль успела отделиться от тела и уйти в область воспоминаний.

– Всё.

– И что, всё как было, так и останется?

Ангел выразительно пожал плечами. Ничто, мол, не вечно в этом мире.

– Может, хоть гастрит у меня пройдёт? – продолжал допытываться Илья Петрович, потихоньку наливаясь четверговой злостью. Чувствовал он себя круглым дураком. – За труды, так сказать?

– Будете лечиться – обязательно пройдёт, – заверил ангел. На тонком лике застыла скука. – Рейсовый в город остановится на Шестом через четырнадцать минут.

Илья Петрович прикинул, что четырнадцать минут – это только-только добежать до остановки, махнул рукой на ангела и потрусил под горку. Что с ним, крылатым, лаяться? Тоже небось птица подневольная.

А потом пришлось на время перестать думать и только смотреть под ноги, напряжённо выискивая коварные колдобины и корни. Если в переулке Ежовом можно до утра пролежать со сломанной ногой, то на этом холмике можно и до лета остаться. А Танька свиную рульку с чесноком обещала запечь…

Он больше не оборачивался. А даже если бы и обернулся, то не разглядел бы в сумерках, с какой тоскливой, безнадёжной завистью смотрит ему вслед ангел.