Июльская гроза

Глава 1

На остановке слишком душно, даже для июля. Евгений Гринёв позволяет себе пожалеть, что согласился выползти из дома в такое пекло, но только на секунду. Далёкие перекрикивания птиц прерываются скрипучим шелестом проезжающих мимо машин, чуть дребезжащих на неровностях дороги. В этой глуши ничего не меняется. Здесь всё так же, как и сотню лет назад, будто люди не вышли давным-давно в космос и не пережили самую жестокую войну в своей истории. Всё так же стоят маленькие домики, всё так же орёт домашняя скотина, всё так же зеленеет непроходимый лес за деревней. Наверное, местные люди даже не подозревают, каких высот достигло человечество, может и до сих пор верят во всяких знахарок и прочих существ из старых сказок. Стоишь здесь в этой глуши и будто переместился в прошлое. Наверное, хорошо, что такие места ещё остались на Земле.

Интересно, почему именно оно стало местом встречи?

Гринёв отмахивается от настырно лезущей в глаза мухи, своим жужжанием заглушающей даже машины, и не сразу замечает фигуру на той стороне трассы. Она крутит головой по сторонам дороги — ждёт, пока появится просвет, чтобы перебежать. У неё в руках небольшая коробка без крышки, из которой выглядывают зелёные листья. Гринёв ничего не понимает, но улыбается. Что-то, как и эта деревенька, навсегда остаётся неизменным.

Девушка наконец перебегает дорогу и спешит к остановке, чуть припадая на ногу. Это вызывает зуд под веками, но быстро проходит. Что-то всё-таки обязательно меняется, хотим мы того, или нет.

— Йо, Лизк! — машет рукой Гринёв, когда девушка подходит достаточно близко. — Или мне лучше звать тебя коммандер Хромых?

Плохая шутка. Он это понимает, когда та неудачно оступается и шипит под нос ругательства. Грустное совпадение.

— И тебе не хворать, Жень, — отзывается она, когда ставит коробку на лавочку, рядом с рюкзаком Гринёва. — И не надо мне тут этого всякого, я давно в отставке.

Лиза откидывает со лба мокрые от пота прядки волос, выбившиеся из неаккуратного пучка. Отросли. В последний раз он её видел с армейским ёжиком. И одета она была в лётный костюм, а не в походные шорты по колено и выцветшую прадедушкину футболку с логотипом «NASA». Та встреча была так давно, ещё до окончания войны, а кажется, что в другой жизни.

Лизка Хромых в его воображении ну никак не могла стать такой. С серебрящейся на солнце сединой в русых волосах, хотя ей едва ли стукнуло тридцать, с выцветшим серым взглядом, с бугристым шрамом на ноге. Почему она его не убрала?

— Будет дождь, — говорит она, потянув носом.

Подходит нужный им автобус.

Немногие пассажиры их даже не замечают: кто дремлет, прислонившись к окну, кто читает что-то с планшета, кто просто находится далеко в мыслях. Когда они усаживаются на соседние сиденья, Гринёв замечает в коробке садовые инструменты и три небольших кустика в торфяных горшочках, расположившихся совсем рядом, будто в обнимку. Они уже отцвели; только у одного растения где-то в листьях теряется маленький, увядающий небесно-голубой цветочек с золотой сердцевиной.

— Это незабудки.

Лиза расслаблена, даже слишком, тогда как сам Гринёв из-за непонимания теряется. Спросить напрямую куда они едут, и зачем вообще его позвали — отчего-то страшно. Он выуживает из рюкзака бутылку воды и делает несколько жадных глотков, чтобы чуть прийти в себя.

— Успокойся, Жень, мы ненадолго.

— Тебя давно не было на Земле, — спрашивает он, чтобы просто спросить. — Надолго прилетела?

Она пожимает плечами и смотрит сквозь Гринёва ещё более потускневшими глазами. Где та весёлая девочка, которую он помнит? В последний раз Лиза была на Земле несколько лет назад, когда война только закончилась. Вернулась к родителям на несколько дней, ни с кем не встречалась, даже не разговаривала, и улетела на Марс в реабилитационный центр. Только он не особо помог, раз уж она всё ещё хромает. Или дело в ней — к выращенной ноге привыкнуть не просто.

— Как нога? — снова пустой вопрос, лишь бы не было напряжённого молчания.

— Ноет, как видишь, — усмехается беззлобно и переводит взгляд на окно. — Могло быть и хуже.

Могло. Об этом думать даже не хочется.

Он сам писал статью о той ситуации, когда её шаттл с дипломатами чуть не сбили свои же, решив, что негоже брататься с врагом. Сбили бы — война бы продолжилась, при том что и начата она была из-за подобной глупости. И неизвестно, оправилось бы человечество тогда. Всё-таки эти инопланетяне, братья по космосу, как вещали теперь политики, несколько дальше продвинулись в области космического вооружения. Но всё обошлось, только какой ценой?

Лиза говорила, что к смертям несложно привыкнуть, когда ты на передовой. Пехотинцам сложнее — они пачкают кровью свои же руки; на их же руках испускают последний вздох товарищи. А пилоты истребителей видят только короткую вспышку взрыва и разлетающиеся обломки. Никаких тел, никаких ран, никаких оторванных конечностей. А пустые стулья в корабельной столовой рано или поздно займут новые лица.

Гринёв часто бывал на линии фронта в качестве военного журналиста. Ни в первый год она особо не изменилась, ни после пяти лет на передовой. Взгляд мрачнел иногда, да слова стали короче, грубее. Но улыбки оставались такие же, искренние. И шутки глупые, как давным-давно, когда они жили в одной многоэтажке.

После той ситуации всё пошло наперекосяк. Она будто выцвела вся, стала тенью. Та самая седина появилась в висках. И затворничество. Зачем проходить реабилитацию на Марсе, если на Земле клиники не хуже?

Видимо, для неё цена того боя оказалась неподъёмной.

Гринёв закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Лучше заснуть, чем думать обо всём этом. Работа и так заставляет снова окунаться в то страшное военное время. И зачем он согласился встретиться? Чёртова вежливость.

***

Лиза растолкала его и буквально отконвоировала, полусонного, к выходу. Гринёв заметил, что они вышли посреди леса только тогда, когда автобус скрылся за поворотом. Он хотел было возмутиться, как Лизка хрипло хохотнула и бодро зашагала в сторону едва заметной тропинки, почти не прихрамывая.

— Ну и лицо у тебя! Спокойствие, Жень, у меня же в этих краях бабушка с дедушкой жили, я здешние леса как себя знаю.

Не то, чтобы это особенно успокаивает, но деваться некуда: уже согласился, уже приехали. А под тенью деревьев хотя бы не так жарко. Вот бы ещё комары не сожрали. Во избежание Гринёв просит подождать и опрыскивает себя с головы до ног древним баллончиком от насекомых, найденным на родительской даче перед поездкой. Лиза смотрит на это с добродушной издёвкой.

— Да, такого большого тебя просто обязательно сожрут маленькие мошки! А у нас на кораблях ты таким смелым казался.

В её голосе слышатся прежние весёлые нотки, как в детстве, и от этого становится легче. Всё возвращается на круги своя, даже самые глубокие раны со временем становятся только полосками шрамов.

Они идут довольно быстро и молча, не решаясь нарушить какую-то магическую тишину. Ни чириканья птиц, ни шелеста листьев на ветру, будто всё застыло, как картинка-пейзаж в хрустальном шаре. Лиза шагает, уверенно расправив плечи, однако, чем дальше они заходят, тем больше она уходит в себя — перестаёт оглядываться на Гринёва и будто нашёптывает себе что-то под нос, не разобрать.

Когда они выходят на небольшую поляну, Гринёву как никогда сильно хочется уйти. Потому, что это слишком личное, его не должно здесь быть.

В центре, огороженная простым кованным заборчиком с облупившейся чёрной краской, находится одинокая могила с двойным надгробием.

— Подожди, Жень, я быстро, — говорит Лиза, не оборачиваясь, и подходит ближе.

Она очень бережно оглаживает фотографию на гранитной плите и застывает ненадолго с таким тоскливым взглядом, какого Гринёв у неё никогда не видел. Не знал бы её, подумал бы что вот-вот расплачется. Но она просто отходит на шаг, достаёт из коробки инструменты и принимается высаживать цветы. Если присмотреться, видно, что у неё трясутся руки.

На небо медленно заползают тучи, закрывая солнце, из-за чего становится ещё темнее. И холоднее. Лес уже не кажется приветливым спасением от июльской жары, а видится прибежищем для призраков. Сколько их таких здесь, одиноких захоронений, неизвестных никому? Гринёву становится отчаянно не по себе, и он начинает мерить шагами поляну.

Во время очередного круга он цепляется взглядом за фотографию, щурится, и подходит ближе, чтобы рассмотреть. Лиза не обращает на него никакого внимания.

На выгравированном снимке изображены трое: двое смутно знакомых мужчин и Лиза вместе с ними. Они стоят в ангаре рядом со своими истребителями, всё ещё в лётных костюмах, счастливо улыбающиеся. Они обнимаются.

Гринёву становится дурно, и он сглатывает. Он знает этих людей. Он знает эту фотографию. Он сам её сделал.

— Это Малик и Крис, — говорит внезапно Лиза, не отрываясь от работы. — Ты скорее всего не помнишь, но я говорила, что прошла с ними двумя всю войну. С самого первого боя и до последнего.

Она тихонько шмыгает носом и замолкает. Гринёву становится внезапно холодно, и дело вовсе не в поднявшемся ветре, играющем с могучими раскидистыми кронами над поляной. Он знает номера этих истребителей. Лизин разбился, а она сама отделалась лишь ампутированной по колено ногой. Поэтому её с временным протезом в той стычке пересадили за руль дипломатического шаттла. Два других — те, что приняли на себя удар, предназначавшийся ей. Он же писал об этом. Как только сразу не догадался?

— К смертям на передовой легко привыкнуть, если это не смерти важных людей. Не у всех такие появляются во время войны. Им везёт, — шепчет Лиза, не поднимая головы, хотя все три кустика уже посажены. — Малик с колонии на Ганимеде, Крис с Цереры. Они оба мечтали побывать на Земле, а не рассматривать её с экранов. Мы мечтали, что, когда война закончится, мы вернёмся сюда втроём, стребуем с правительства дом в похожей глуши, и будем жить, как захотим.

Гринёв кивает потеряно, хотя она никак не может увидеть этого жеста. С неба начинают падать первые капли, неожиданно тёплые, даже обжигающие. Они ручейками стекают по надгробию, расползаются тёмными пятнами по земле и оседают бусинами на листах только что высаженных незабудок, слишком ярких зелёных пятен на фоне помрачневшего окружения.

— Зачем ты меня позвала с собой?

Вопрос застывает звоном в воздухе. Небо на мгновение освещает вспышка молнии, и спустя несколько долгих секунд рокочет гром. Лиза встаёт и вытирает перепачканные в земле руки о шорты.

— Будь я одна, Жень, я бы не смогла отсюда уйти.

Она не оборачивается и Гринёв благодарен. Он не уверен, что смог бы вынести эмоцию на её лице, какой бы она ни была. Боль? Тоска? Смирение? Жажда умереть вслед? Он не хочет видеть вечно весёлую подругу детства такой. Достаточно того, что уже увидел. Пусть он запомнит её покалеченной, но не сломленной, всё-таки улыбающейся и подшучивающей, почти как много лет назад.

— Пойдём, нам пора. Гроза скоро усилится.

Лиза поднимает с земли коробку и направляется к выходу из леса. Когда она проходит мимо, Гринёв видит, что лицо её заметно посветлело, а губы тронула лёгкая улыбка. Весь её вид сияет облегчением, будто она сбросила со своих плеч немалый груз. Наверное, так и есть; и все страшные воспоминания той ужасно долгой войны остались у могильной плиты без дат и имён, с одним только фото. Наверное, она оставила всю тяжесть с кустиками незабудок, которые переработают за год всю боль и расцветут в следующем мае.

— Куда ты теперь?

— Вперёд, — пожимает плечами Лиза. — Малик с Крисом отдали жизни не для того, чтобы я хоронила себя.

Гринёв выдыхает облегчённо и шагает следом. Всё-таки не зря он съездил.

Хорошо, что он не видел её покрасневших глаз.

***

Они уже промокшие до нитки, когда ловят попутку. Водитель — весёлый мужичок-пасечник — болтает за троих. Гринёв с Лизой не роняют ни слова за всю поездку. Когда они выходят в ближайшем городе, гроза уже стихает. Небо темнеет не только из-за пелены туч — день подходит к концу. Они не прощаются нормально, только обнимаются неловко и расходятся в свои стороны.

Через несколько недель Гринёву приходит письмо. С Луны.

«Меня вернули в армию и дали капитанское кресло на дипломатическом корабле. Скоро впервые покину родную систему, а всё из-за тебя, Жека! Если бы не ты, осталась бы я на Земле разводить незабудки.

P.S. Спасибо, что съездил тогда со мной.

Капитан HSS «Янус» Елизавета Хромых»

Он улыбается и, недолго думая, отправляет ответ:

«Дай знать, когда снова будешь на Земле.

P.S. Если буду в той глуши, то присмотрю за цветами.»