IT-шник на грядках

Как мы сдали квартиру незнакомому человеку и уехали в деревню

Как все начиналось.

Если честно, идея переехать на лето в деревню принадлежала не мне. Она принадлежала Ире. Как и большинство крупных проектов в нашей семье.

Я обычно выступаю в роли человека, который сначала объясняет, почему это невозможно, потом считает расходы, потом всё равно делает именно то, что предложила Ира.

Началось всё весной. Я сидел за компьютером. Работал. Созданный мной ИИ-юрист бодро отвечал на обращения граждан и государственных органов. Нейросеть разбирала жалобы, готовила документы и постепенно заставляла меня задумываться о странной вещи.

Если машина уже умеет делать половину моей работы, то зачем я продолжаю делать вторую половину?

Ради интереса я попросил ИИ проанализировать мои задачи. Ответ мне понравился и не понравился одновременно. По его расчётам получалось, что объём моей работы соответствует примерно четырём сотрудникам.

Я посмотрел на экран. Потом подумал о размере моей зарплаты. Потом мне стало как-то грустно и обидно. Получалась какая-то несправедливая математика. Работают четверо. Деньги получает половина одного (чтобы не разорить управляшку, я работал на полставки, в оставшееся время подрабатывал на генерации картинок для селлеров WB, видеороликов, сайтов).

В этот момент Ира вошла в комнату и произнесла:

– Поехали на лето в деревню.

Я даже не удивился. За годы совместной жизни я привык, что между фразами "доброе утро" и "поехали жить в деревню" у неё обычно проходит секунд пятнадцать.

– А работа?

– Будешь работать удалённо.

– А квартира?

– Сдадим.

– А вещи?

– Сложим.

– А если...

– Не начинай.

Спорить с женщиной, которая уже всё решила, примерно так же полезно, как спорить с прогнозом погоды. Вроде можно. Но результат редко радует.

Сын сопротивлялся дольше меня. Минут двадцать. Для пятнадцатилетнего подростка это почти подвиг.

– Там интернета нет.

– Есть.

– Там друзей нет.

– Есть телефон.

– Там скучно.

– Возьми ноутбук.

– Там комары.

На этот аргумент ответа не нашлось даже у Иры. Потому что комары там действительно были. И, судя по размерам некоторых экземпляров, часть из них вполне могла иметь собственные водительские права. Но постепенно мы его дожали тем, что можно озаботиться о реппелентах. В общем общими усилиями, моими и Иры.

Семейная демократия иногда выглядит очень странно. Два человека долго объясняют третьему, почему решение уже принято.

Квартиру решили сдавать. У нас двушка в сталинке на втором этаже. Одну комнату мы забили своими вещами. Компьютерами. Ноутбуками. Коробками. Проводами. Какими-то загадочными предметами, назначение которых я уже не помнил. Закрыли её на ключ.

А вторую комнату вместе с кухней, коридором, ванной и туалетом сдали жильцу. Отдельная история произошла с посудомойкой. Я честно предупредил квартиранта:

– Есть посудомоечная машина.

Он подумал и сказал:

– Спасибо, но я предпочитаю мыть посуду руками.

Я сразу почувствовал уважение к человеку. Потому что сам поступаю точно так же. Не знаю почему. Возможно, это возраст. Возможно, привычка. Возможно, мне просто нравится видеть результат работы сразу, а не ждать окончания программы. Хотя Ира утверждает, что это обычное мужское упрямство. Вполне допускаю.

Через несколько недель машина была загружена. Часть вещей отправлено через Авито самим себе в областной центр. А что мучаться и забивать машину шмотками?

Квартира сдана. Маршрут построен.Тут мне на ум пришла простая мысль. Мы едем не отдыхать, мы едем реализовывать очередной проект Иры. Просто на этот раз проект занимал целую деревню.

Тогда я ещё не знал, что впереди меня ждут огурцы, септик, ритуальные агентства, соседи-эксперты и десятки ситуаций, в которых искусственный интеллект будет выдавать красивые решения, а обычные деревенские мужики решать проблему двумя словами.

Причём чаще всего эти два слова были:

– Да ладно...

Часть 2. Хлебопечка против балалайки.

Встали мы рано утром. Специально выбрали будний день. За годы жизни в Москве я усвоил простую истину: если хочешь гарантированно испортить себе настроение, попробуй выехать из города вместе со всеми остальными.

Большую часть вещей мы уже отправили заранее. Причём отправили сами себе. Звучит странно, но сегодня это совершенно нормальная практика. Правда, посылки поехали не в деревню. В самой деревне пункта выдачи не было. Поэтому вещи отправились в ближайший областной центр, который находился примерно в пятнадцати минутах езды от нашего дома.

Иногда мне кажется, что современные технологии окончательно победили здравый смысл. Человек живёт в Москве. Отправляет посылку самому себе в другой город. Потом садится в машину и едет её получать. Если бы мне рассказали такое лет тридцать назад, я бы решил, что собеседник перегрелся на солнце.

Последние сумки уже стояли возле машины, когда на пороге появилась Ира. В руках она держала хлебопечку. Причём не маленькую. Такую серьёзную. Основательную. С характером.

Я посмотрел на хлебопечку. Потом на Иру, как она бережно держит её, стараясь не уронить притом, что её держать не очень удобно. Потом медленно перевел взгляд снова на хлебопечку.

– А это зачем?

Ира посмотрела на меня с лёгким удивлением. Так смотрят на человека, который вдруг забыл таблицу умножения.

– Хлеб печь.

– Там магазин есть.

– Мы в деревню едем.

– И что?

– В деревне нужно есть деревенский хлеб.

Логика была железная. Я почувствовал, что спор проигран ещё до его начала. Но Ира решила развить мысль.

– Если бы там была настоящая каменная печь, я бы пекла в ней.

– А она есть?

– Нет.

– Тогда?

– Тогда беру электрическую.

После этих слов мне следовало не задавать лишних вопросов, а помочь донести хлебопечку до машины. Что я и сделал.Поставил её в багажник. Закрыл крышку. Постоял немного. Подумал. Потом вернулся в квартиру. И вышел уже с балалайкой.

Теперь настала очередь Иры смотреть на меня.

– А это зачем?

– Играть.

– Ты умеешь?

– Нет.

– Тогда зачем?

– Мы же в деревню едем.

– И что?

– В деревне нужно играть на балалайке.

Несколько секунд Ира молча смотрела на меня. Потом кивнула.

– Логика железная.

– Именно.

История у балалайки была особенная. Подарил её мне Федорович. Мой старый друг. Тоже моряк. Только он был главным механиком, а я радистом. Федорович вообще человек удивительный. Музыкального образования у него нет. Зато есть какой-то врождённый талант договариваться с любым инструментом. На гитаре играет. На балалайке играет. На баяне играет. На гармони играет. На гуслях играет. Подозреваю, если выдать ему лопату и пару часов времени, он и на ней что-нибудь исполнит.

Балалайку он подарил мне на день рождения. А потом весь год интересовался результатами.

– Ну что, учишься?

– Некогда.

– А сейчас?

– Работа.

– А завтра?

– Тоже работа.

Москва вообще прекрасно умеет занимать всё свободное время. Поэтому балалайка честно простояла целый год без дела. Но теперь появился шанс. Если уж ехать в деревню, то нужно ехать основательно. С хлебопечкой. Балалайкой. И тремя ноутбуками. Последний пункт слегка портил деревенскую романтику, но работа сама себя работать пока не научилась.

Сын посмотрел на весь наш багаж. Потом на нас с Ирой и вынес вердикт:

– Сразу видно серьёзных людей.

– Почему?

– Одна везёт хлебопечку, чтобы печь хлеб, другой везёт балалайку, чтобы когда-нибудь научиться играть.

– И что?

– Хорошо хоть корову пока не купили.

Мы с Ирой переглянулись. Мне показалось, что эта мысль раньше никому из нас в голову не приходила.

Дорога заняла почти шестнадцать часов. Если честно, рассказывать особенно нечего. Ехали. Останавливались. Пили кофе. Снова ехали. Иногда спорили, какую музыку включить. Иногда обсуждали планы на лето. Иногда просто молчали.

К концу поездки мне уже казалось, что я знаю каждую трещину на руле лично. К деревне добрались около часа ночи. И тут я вспомнил про ключи. Дело в том, что осенью, когда уезжал в Москву, я зачем-то забрал их с собой. А потом не пометил. За зиму они перемешались с другими связками. И теперь в кармане лежала целая коллекция металлических изделий весьма сомнительного назначения. Я был почти уверен, что взял нужные. Но именно слово "почти" меня и беспокоило. На крайний случай запасной комплект был у соседей. Они присматривали за домом зимой и время от времени включали отопление, чтобы он не промёрз. Но будить людей в час ночи очень не хотелось.

Подъехали к калитке. Темнота такая, что хоть глаз выколи. Достаю ключ. Пытаюсь попасть в замок. Не попадаю. Ещё раз. Опять мимо. Из машины выбрался сын. Посветил телефоном.

– Пап, ты замок открываешь или просто проверяешь прочность калитки?

К счастью, ключ подошёл. Потом от ворот. Потом подошёл ключ от дома. Я испытал такое облегчение, будто только что успешно прошёл квест повышенной сложности.

Заехали во двор. Закрыли ворота. Ира сразу направилась в дом. Через несколько минут оттуда донёсся голос:

– Постельное бельё нужно стирать.

– Зачем?

– Чтобы было свежее.

– Оно чистое.

– Оно прошлогоднее.

– Оно лежало в шкафу.

– Всё равно.

Сын слушал этот спор секунд двадцать. Потом сказал:

– Мне всё равно, какого года это бельё. Я спать хочу.

На этом дискуссия закончилась.

Утро в деревне.

На следующее утро мы проснулись по московскому времени. То есть в семь часов. Для деревни было уже восемь.

После завтрака началось традиционное семейное планирование. Когда-то давно мне понравились некоторые идеи Макаренко. Особенно та часть, где человек не просто получает указание, что ему делать, а участвует в общем обсуждении, понимает задачу и несёт за неё ответственность. С тех пор у нас каждое утро проходил небольшой семейный производственный совет. Обсуждали, что нужно сделать сегодня, кто этим займётся, сколько времени потребуется, что важнее, а что можно перенести на завтра. А потом начиналось самое интересное — баллы.

Когда-то я придумал эту систему для сына. В то время он серьёзно увлёкся фотографией и хотел новый фотоаппарат.

— Хорошо, — сказал я. — Двести баллов.

— Каких ещё баллов?

— Трудовых.

— А деньги нельзя?

— Можно.

— Тогда зачем баллы?

— Потому что деньги мои, а фотоаппарат нужен тебе.

Аргумент оказался достаточно убедительным. Мы составили расценки. Помыл посуду — балл. Три раза помыл — три балла. Приготовил обед — три. Вскопал грядку — три. Помог по хозяйству — в зависимости от масштаба бедствия.

Система неожиданно заработала. Двести баллов были набраны, фотоаппарат получен. Казалось бы, на этом эксперимент должен был закончиться. Но система почему-то осталась. Причём постепенно в неё втянулись все.

В то первое деревенское утро я достал блокнот.

— Так. Что у нас сегодня?

Ира ответила первой:

— Разобрать вещи.

— Хорошо. Ещё?

— Посмотреть участок.

— Это работа?

— Конечно.

— В чём именно она заключается?

— Нужно понять, где что будет расти.

— То есть ты будешь ходить по участку и смотреть?

— Не просто смотреть. Планировать.

Сын оторвался от телефона:

— А за планирование тоже баллы дают?

Ира тут же посмотрела на меня. Вопрос внезапно стал принципиальным.

— Пока нет, — сказал я.

— Почему?

— Потому что тогда я могу целый день планировать строительство сарая и к вечеру потребовать десять баллов.

— Если хорошо спланируешь, почему нет?

Я понял, что система начинает развиваться в опасном направлении.

— Хорошо. Планирование учитываем только в составе выполненной работы.

— Жадина.

— Рациональное использование фонда оплаты труда.

— Какого фонда? Ты же денег не платишь.

— Тем более надо беречь.

Сын хмыкнул:

— Пап, у тебя прекрасный бизнес. Работники получают виртуальные баллы, а руководитель экономит реальные деньги.

Я решил не развивать эту тему.

— Так. Дальше. Нужно разгрузить остатки вещей.

— Вы с сыном, — мгновенно определила Ира.

— Почему мы?

— Они тяжёлые.

— А ты?

— Я буду разбирать.

— То есть мы носим, ты руководишь?

— Нет. Я оптимизирую размещение.

Сын снова поднял голову:

— Это планирование или выполненная работа?

Ира задумалась.

— Выполненная.

— Тогда сколько баллов?

— Три.

— Почему три?

— Потому что дел много.

— Отличная система, — сказал сын. — Особенно если самому назначать себе цену.

Пришлось вмешаться.

— Цену назначаю я.

— А почему ты?

— Потому что систему придумал я.

— Диктатура, — констатировал сын.

— Семейное самоуправление.

— Очень похожи.

На этом первое организационное разногласие можно было считать исчерпанным.

Дальше перешли к участку. Нужно было проверить воду, осмотреть грядки, разобраться с тем, что пережило зиму, вынести мусор из сарая и проверить инструмент.

Сын внимательно слушал список, а потом спросил:

— А фотографировать можно?

— Можно.

— За баллы?

— Что фотографировать?

— Деревню.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это твоё хобби.

— А если я сфотографирую результат нашей работы?

Я задумался. Вопрос оказался сложнее, чем казался.

— Тогда можно считать это документированием выполненных работ.

— Сколько?

— Один балл.

— За фотографию?

— За нормальный фотоотчёт.

— А сколько фотографий?

— Несколько.

— А двадцать?

— Не наглей.

Ира поддержала сына:

— А мне кажется, хорошая идея. Потом будет видно, что было и что стало.

Я записал ещё один пункт: «Фотофиксация — один балл».

Сын довольно улыбнулся. Так в нашей системе появилась новая профессия — семейный фотограф.

Потом Ира вспомнила про посуду.

— А кто сегодня моет?

Мы с сыном переглянулись. В Москве этот вопрос обычно решался просто: кто поел — тот и помыл свою тарелку. Но раз уж мы официально перешли на коллективное хозяйство, следовало соблюдать процедуру.

— Дежурный, — сказал я.

— Кто?

— Сын.

— Почему я?

— Потому что вчера я заправлял машину и таскал вещи.

— Это было вчера.

— История должна чему-то учить.

— И чему она сейчас меня учит?

— Не задавать лишних вопросов на собрании.

Ира засмеялась:

— Правильно.

Сын посмотрел на неё:

— А ты чего радуешься? Завтра твоя очередь.

Ира сразу перестала смеяться.

— Почему моя?

— Семейное самоуправление.

Теперь уже рассмеялся я.

После этого распределили оставшиеся дела. Мне достались техника, инструмент и всё, что требовало слов «надо посмотреть». Сыну — разгрузка, помощь мне и фотоотчёт. Ире — разбор вещей и планирование участка. Причём последнее она всё-таки сумела провести как полноценную работу.

— Два балла, — решила Ира.

— Один.

— Три.

— Один.

— Два.

— Ладно.

— Вот видишь, — сказала она сыну. — Главное — уметь договариваться.

— Я заметил.

На этом собрание можно было заканчивать. И тут из соседней комнаты донёсся негромкий механический гул. Через несколько секунд в дверях появился робот-пылесос. Ира привезла его из Москвы. Круглый, чёрный, совершенно безразличный к нашим семейным проблемам. Он немного постоял возле порога, подумал своей электронной головой и поехал дальше.

Сын проводил его взглядом.

— А ему баллы начисляются?

Я сначала хотел сказать «нет». Но задумался. Робот действительно работал. Пол действительно становился чище. Если придерживаться принципов справедливости, игнорировать его труд было неправильно.

— Начисляются.

— Сколько?

— Один за уборку.

Сын возмутился:

— Так он сам ездит!

— И что?

— Мы ему даже помогать не должны.

— Именно.

— И получает столько же, сколько я за посуду?

Ира немедленно встала на сторону техники:

— Он работает.

— Он робот!

— Это дискриминация по способу происхождения работника, — сказал я.

Сын посмотрел на меня.

— Значит, скоро он накопит себе на фотоаппарат?

— Если будет хорошо работать.

Робот в этот момент врезался в ножку стула, отъехал назад, немного подумал и снова врезался примерно туда же.

Сын кивнул:

— Серьёзный конкурент.

Пылесос наконец нашёл свободный проход и укатил в соседнюю комнату.

И вот тут до нас дошла неприятная особенность автоматизации. Раньше уборку делал кто-то из нас и получал за это балл. Теперь ту же работу выполнял робот. То есть технический прогресс только что лишил семью одного рабочего места.

— Отлично, — сказал сын. — Сначала искусственный интеллект забирает работу у папы. Теперь робот отбирает баллы у нас.

Я посмотрел на удаляющийся пылесос.

— Тенденция тревожная.

— Скоро он ещё грядки начнёт копать.

Ира неожиданно оживилась:

— А такие бывают?

Мы с сыном одновременно повернулись к ней.

— Нет, — быстро сказал я.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Хотя на самом деле уверен я не был. Но почему-то совершенно не хотелось, чтобы Ира прямо сейчас полезла в интернет проверять.

Утреннее собрание закончилось. Все разошлись выполнять назначенные задачи. Даже робот. Причём, судя по всему, единственный из нас без всяких возражений.

К вечеру выяснилось, что система действительно работает. Сын сделал фотоотчёт. Я разобрался с инструментом. Ира успела разобрать вещи, осмотреть половину участка и составить список того, что, по её мнению, необходимо было срочно посадить, выкопать, перенести, построить или купить. Робот-пылесос честно заработал свой первый деревенский балл.

Вечером мы подвели первые итоги. Сын фотографировал закат. Я разобрался со струнами и вообще, с какой стороны подходить к балалайке. А Ира стояла посреди прихожей и внимательно осматривала дом. Потом перенесла внимание на стены. Окна были следующими. Потом взгляд снова обратился на стены.

Я слишком хорошо знал этот взгляд. За годы совместной жизни научился распознавать его безошибочно. Обычно после него начинался новый проект.

– У меня появилась идея, – сказала Ира.

Мы с сыном переглянулись. И почему-то одновременно тяжело вздохнули.

— Большая? — осторожно спросил я.

Ира ещё раз посмотрела на дом.

— Пока не знаю.

Сын тяжело вздохнул.

— Ну да. Конечно.

Мы переглянулись и практически одновременно сказали:

— Да ладно...

Глава 2. Воспитание по Макаренковски

Совет дела.

Мы ещё толком не успели разобрать вещи после приезда. Половина машины оставалась загруженной, в доме стояли сумки и коробки, а на кухне среди всего этого хозяйства уже обосновалась привезённая из Москвы хлебопечка.

После завтрака Ира принесла тетрадь и положила её на стол.

— Так. Давайте разбираться, что сегодня делаем.

Сын сразу напомнил, что мы приехали только вчера и после шестнадцати часов дороги вполне заслужили отдых. Я его поддержал и предложил внести отдых в список обязательных дел.

— Отдых тоже дело? — спросила Ира.

— Одно из самых важных.

— Тогда после разгрузки машины.

— Вот поэтому я и не люблю демократию, — заметил сын. — Голосуют все, а решение уже известно.

На самом деле решение ещё не было принято. В этом как раз и заключался смысл нашего совета дела. Сначала каждый озвучивал задачи и проблемы, которые видел. Не предлагал себе работу и не пытался заранее определить, кто чем будет заниматься. Просто собирали всё в один список. Нужно разгрузить машину. Разобрать вещи. Купить продукты. Проверить воду. Осмотреть участок. Приготовить обед. После шестнадцатичасовой дороги желательно ещё и немного прийти в себя.

Когда список был готов, начиналось обсуждение. Все вместе решали, что действительно нужно сделать сегодня, что спокойно подождёт до завтра, а к чему вообще пока лучше не подходить. Потом составляли примерное расписание. Причём в него входила не только работа. Там обязательно были обед, отдых, поездки, вечерний чай, прогулки, а иногда и просмотр фильма. Какой именно фильм смотреть, тоже старались решить утром и заранее скачать его из Интернета.

До этого мы однажды уже совершили ошибку, написав в плане просто: «Вечером посмотреть кино». Вечером выяснилось, что эта короткая фраза означает примерно сорок минут споров о том, что именно смотреть. С тех пор фильм выбирали заранее.

Эту часть системы мы тоже взяли у Макаренко, хотя для домашнего применения заметно её упростили. Мне нравилась сама идея: человек не должен всё время оставаться только начальником или только исполнителем. Сегодня ты отвечаешь за других и за общее дело, а завтра уже выполняешь решение другого командира. У Макаренко воспитанники входили в разные рабочие и сводные отряды, а командование было не пожизненным почётным званием, а конкретной ответственностью за конкретную работу.

Мы решили пойти ещё дальше и сделали командование ежедневным и по очереди. Сегодня командир я, завтра Ира, послезавтра сын, потом всё начинается сначала. Так каждый регулярно оказывался по обе стороны баррикады. Вчера ты возмущался, что командир слишком строго следит за временем, а сегодня уже сам сидишь с тетрадкой и объясняешь остальным, почему обед должен начаться ровно в два.

При этом командир не решал, чем семье заниматься. Это мы уже определяли вместе на утреннем совете. Его задача начиналась после того, как общий план был утверждён: распределить ответственность, назначить помощников, следить за расписанием и вовремя вмешаться, если становилось понятно, что утром мы неправильно рассчитали силы.

Допустим, посуду сегодня моет сын — здесь он справится один. Обед готовит Ира, но сын помогает ей почистить картошку. Если нужно копать что-нибудь серьёзное, этим занимаемся мы с сыном вдвоём. В магазин за продуктами едем втроём. Если запланирована прогулка, поездка или какой-нибудь культпоход, значит участвует весь коллектив.

Отдельной обязанностью командира было следить за временем. Если обед назначен на два часа, значит к двум желательно не только вспомнить о существовании еды, но и действительно сесть за стол. За соблюдение таких контрольных точек командиру полагались дополнительные баллы. Обед начался вовремя — плюс один. Все вовремя собрались к выезду — тоже повод для премирования. Если весь день в целом прошёл примерно так, как его утром запланировали, командир мог считать, что свой пост отстоял не зря.

Разумеется, расписание не было высечено в камне. Если становилось видно, что кто-то не укладывается, командир мог перераспределить силы и подключить помощника. Почему-то чаще всего этим помощником оказывался сын.

Я называл это оперативным управлением трудовыми ресурсами.

Сын формулировал проще:

— Опять меня куда-то назначили.

Отдых в расписании тоже был обязательным. Это правило особенно активно отстаивала Ира. Она утверждала, что если отдых отдельно не записать, мы с сыном обязательно найдём какую-нибудь доску, лопату или недокрученную гайку и вместо положенного часа снова займёмся хозяйством.

Сначала я с этим спорил, но потом несколько раз действительно обнаруживал себя в свободное время то с доской, то с лопатой, то возле какой-нибудь конструкции, которую совершенно необходимо было «быстренько доделать». После этого возражать перестал.

Вечером проходил второй совет. Подводили итоги дня, смотрели, что сделали, что не успели и почему. А потом начиналось самое интересное — начисление баллов. Считали, кто сколько сделал, кто кому помогал, кто справился самостоятельно, кто участвовал в общем деле и можно ли считать пятнадцать минут полезных советов из тени под яблоней таким же трудом, как пятнадцать минут работы лопатой.

По последнему пункту у нас иногда возникали особенно серьёзные разногласия. Как правило, с Ирой.

Макаренко, Ира и семейная демократия.

Вся эта система появилась ещё в Москве. И, разумеется, благодаря Ире.

Как-то вечером Ира в очередной раз перечитывала «Педагогическую поэму» Макаренко. Ира педагог (причем хороший педагог, так как все её воспитанники поступали в престижные начальные школы и колледжи), поэтому книги про воспитание периодически появлялись у нас в самых неожиданных местах. На столе, на диване, на кухне. Однажды я обнаружил Макаренко рядом с хлебопечкой и некоторое время пытался понять, не собирается ли Ира теперь воспитывать ещё и хлеб.

В тот вечер она дочитала очередную главу, закрыла книгу и заявила:

— Мне не нравится анархия, которая творится у нас в семье.

Я сначала решил, что речь идёт о какой-то конкретной бытовой проблеме.

— Какая ещё анархия?

— Обычная. Каждый делает что хочет.

Сын не увидел в этом ничего плохого и сообщил, что именно так примерно и собирался прожить оставшуюся жизнь.

Ира сказала, что вот это как раз и является лучшим доказательством необходимости перемен.

— У Макаренко был коллектив, — объяснила она. — Они вместе работали, были командиры, распределялась ответственность.

— Ира, у Макаренко была колония.

— И что?

— А у нас квартира.

Принципиальной разницы она не увидела.

Сын зато заинтересовался другим:

— А кто тогда у нас воспитанники?

— Вы.

— Оба?

— Конечно.

Тут уже вмешался я:

— Подожди. Меня-то за что?

— А ты думаешь, тебя воспитывать не надо?

— Мне вообще-то уже шестьдесят с хвостиком.

— И?

На этом мой возраст неожиданно перестал выглядеть серьёзным аргументом.

— А ты тогда кто? — спросил сын.

— Педагог.

— Удобно устроилась.

Ира снова открыла "Педагогическую поэму" и начала рассказывать, что у Макаренко всё было не только про воспитательные беседы. Колонисты занимались вполне настоящим хозяйством, работали на земле, выращивали урожай, развивали сельское хозяйство.

Тут я уже не удержался.

— Прекрасно. Осталось найти сельское хозяйство в Москве.

— Можно начать с дачи.

— У нас нет дачи.

— Значит, с балкона.

— На балконе сельское хозяйство получится максимум на два помидора и три пучка укропа.

Сын предложил поставить туда корову. Я сообщил, что соседи снизу могут неправильно понять нашу педагогическую систему.

Ира какое-то время слушала наши шутки, потом совершенно спокойно сказала:

— А вообще можно уехать в деревню.

Мы сначала даже не поняли, что она говорит серьёзно.

— Куда?

— В деревню.

— Зачем?

— На лето.

— На сколько на лето?

— На всё.

Вот тут стало ясно, что разговор неожиданно свернул куда-то не туда. Я напомнил про работу. Ира ответила, что работать можно через Интернет.

Напомнил про квартиру.

— Сдадим.

Сын уже насторожился:

— А я?

— А ты поедешь с нами.

— Зачем?

— Воспитываться.

— За что?

— Для профилактики.

Я поинтересовался, означает ли это, что и меня тоже планируют увезти подальше от цивилизации в воспитательных целях.

— Конечно, — сказала Ира. — Буду воспитывать своих любимых мужчин.

Сын после этого заметил, что мы, похоже, очень зря начали спорить про Макаренко. Тогда мы ещё посмеялись и решили, что на этом тема закончена. Как выяснилось, закончилась она только для нас. Ира продолжила думать. Через некоторое время оказалось, что она уже выясняет, за сколько можно сдать квартиру на лето, как организовать удалённую работу и что нужно взять с собой в деревню.

А потом однажды просто сказала:

— Поехали.

И вот теперь мы сидели за деревенским столом, подальше от цивилизации, с хлебопечкой, балалайкой, тремя ноутбуками и семейной системой коллективного управления. Судя по всему, воспитательный эксперимент начался.

Командиром в тот день был я. Наверное, на правах главы семьи.

Когда общий список дел утвердили, я расписал день по времени. У нас это было обязательной частью системы: мало решить, что именно делать, нужно ещё понимать, когда начинать и сколько на это отводится. На разгрузку машины заложили полчаса. На разбор вещей — час. Осмотреть участок решили за двадцать минут. Обед назначили на два часа дня и отвели на него полчаса. После обеда — отдых до четырёх. Сын этот пункт поддержал особенно горячо.

— Вот это я понимаю, нормальная организация труда.

В 16:15 собирались ехать в областной центр за продуктами и планировали вернуться к половине шестого. До шести — свободное время. Потом ещё час оставался без обязательных дел, а в семь вечера — ужин.

После ужина с 19:30 до 20:00 была общая уборка. Кто-то моет посуду, кто-то пылесосит комнаты и кухню, кто-то моет полы. Распределение зависело от того, кто чем был занят в течение дня и у кого оставалось больше сил.

С восьми вечера начиналось уже настоящее свободное время. Можно было смотреть кино, идти на рыбалку, читать, сидеть за компьютером, гулять или вообще ничего не делать.

В девять часов собирались ещё раз — на вечерний совет дела. Подводили итоги, смотрели, что выполнено, что сорвалось, почему сорвалось и кому сколько начислить баллов.

В десять вечера наступал мягкий отбой. Это не означало, что все обязаны немедленно лечь и уснуть. Просто с этого момента дом переходил в тихий режим. Кто хотел спать — ложился. Кто не хотел — занимался тем, что не мешало другим: читал, играл на компьютере, сидел во дворе или любовался звёздами.

Мне вообще нравилась эта часть системы. День не превращался в бесконечную гонку по списку дел. В расписании заранее существовали и работа, и еда, и отдых, и свободное время. И если всё проходило примерно по плану, командир получал свои заслуженные дополнительные баллы.

Правда, уже тогда я подозревал, что с Ирой слово «примерно» в расписании нам ещё не раз пригодится.

На этом совет дела закончился.

Мы с сыном вышли во двор и открыли багажник. Только теперь стало понятно, сколько вещей нам удалось привезти из Москвы. Коробки, сумки, пакеты, пластиковые контейнеры — казалось, что мы не приехали на лето, а эвакуировали небольшое предприятие.

Особенно меня заинтересовали небольшие коробочки, занимавшие почти половину багажника.

— Ира, а это всё что?

— Семена.

Я ещё раз посмотрел на их количество.

Если судить по объёму, складывалось впечатление, что наше семейное перевоспитание действительно собирались начинать с сельского хозяйства.

Причём сразу в промышленных масштабах.

Минут через десять я заметил, что коробки мы с сыном носим уже вдвоём.

Любимый кот Гоблин Борис

Ира исчезла.

— Серёжа! Борис пришёл! — раздался радостный голос из-за сарая.

Ну конечно. Первым делом нужно было встретить старого знакомого. Из-за угла дома неторопливо появился местный кот. Для Иры и сына он был Борисом. Для меня — Гоблином.

Так получилось ещё в прошлом году. Один глаз почти не открывался. Второй смотрел так, будто видел в жизни абсолютно всё и теперь его уже ничем не удивить. Уши напоминали старую географическую карту с постоянно меняющимися границами, нос был покрыт боевыми шрамами, а выражение морды казалось таким, будто кот лично наблюдал распад Советского Союза и до сих пор не мог его простить.

Судя по всему, местные коты уважали Бориса настолько, что предпочитали выяснять отношения где-нибудь подальше. При этом сам он оказался удивительно спокойным.

Когда я впервые увидел этого красавца, то честно сказал:

— Это настоящий Гоблин.

Ира с сыном тогда возмутились так, будто я смертельно оскорбил близкого родственника.

— Не называй его так! Он хороший!

С тех пор официально это был Борис. А Гоблином я называл его исключительно про себя.

Иногда, правда, забывался.

— Ну что, Гоб...

— Серёжа!

— Всё, всё. Борис.

Сам кот, к счастью, участия в семейных спорах не принимал. Подозреваю, ему было совершенно безразлично, как его называют, лишь бы кормили и гладили. Чем Ира немедленно и занялась. Она присела рядом с ним, начала чесать за ушами, разговаривать и расспрашивать, как он прожил этот год, словно встретила старого друга.

Мы с сыном в это время продолжали разгружать машину.

Любовь Иры к животным вообще не знает никаких границ. Она просто не умеет пройти мимо любого живого существа.

Любая собака на улице автоматически становится её другом. Причём совершенно не важно, огромный это алабай или крошечный шпиц. Самое интересное в этот момент наблюдать даже не за собакой, а за её хозяином. По выражению лица можно безошибочно определить все стадии происходящего: сначала «Почему незнакомая женщина идёт прямо к моей собаке?», потом «Она что, её знает?», затем «Сейчас её укусят...» и наконец «Нет, кажется, они уже лучшие друзья».

Не меньше удивляются и сами собаки.Они явно не понимают, почему какая-то незнакомая женщина начинает их гладить так, словно они вместе выросли. Иногда мне кажется, что если бы посреди улицы лежал крокодил, Ира всё равно подошла бы к нему. Хотя нет. Сначала обняла бы.

А уже потом спросила:

— Он точно не кусается?

И основания так думать у меня есть. Подруги Иры рассказывали, как однажды они были на экскурсии по страусиной ферме. Экскурсовод только начал рассказывать о птицах, как один особенно любопытный страус подошёл к ограждению. Это была его главная ошибка. Через секунду Ира уже обнимала его за длинную шею. Страус испытал такой шок, что на несколько секунд вообще перестал понимать происходящее, потом опомнился и начал отчаянно вырываться. Когда Ира наконец отпустила бедолагу, он стрелой умчался метров на десять, остановился и долго смотрел в сторону группы. Наверное, решил, что всё это ему просто показалось. Потом осторожно подошёл обратно. Зря. Через секунду снова оказался в тех же самых объятиях. После второго раза страус уже не оглядывался. Думаю, если сейчас показать ему фотографию Иры, он до сих пор побежит.

Не меньше досталось одному очень смелому гусаку. Мы гуляли по парку, где важно расхаживало целое гусиное семейство. Завидев Иру, вожак расправил крылья, вытянул шею и решительно пошёл в атаку. Я уже приготовился вмешиваться. Но вмешиваться пришлось бы разве что психологу. Через секунду атакующий гусь оказался крепко обнят. Он застыл. Кажется, природа просто не предусмотрела подобного сценария. Он собирался победить в честном бою, а оказался в объятиях.

Когда Ира наконец отпустила своего пленника, тот молча развернулся и с максимально возможной скоростью бросился бежать. Всё стадо, не задавая лишних вопросов, побежало за своим командиром. С тех пор я почти уверен, что среди гусей передаются из поколения в поколение страшные рассказы о женщине, которая нападает с объятиями.

Когда Борис был поглажен, накормлен и отпущен по своим важным кошачьим делам, настала очередь выполнять следующий пункт нашего утреннего плана — осматривать участок.

Ира медленно прошлась вдоль забора, остановилась, оценила заросшую целину и сказала:

— Здесь будут грядки.

В принципе, почему бы и нет.

Потом показала ещё на один участок.

— И здесь тоже.

Тоже логично.

Но затем её рука медленно повернулась в сторону площадки перед воротами. Туда, где стояла наша машина.

— И здесь.

Вот теперь стало интереснее.

— Подожди. А машину куда?

— За ворота.

— Совсем?

— А зачем ей во дворе стоять?

— Например, потому что это двор.

Ира не оценила силу аргумента.

Через минуту её взгляд остановился на старом сеннике.

— Ну или из него сделать гараж.

Мы внимательно изучили сенник. Идея в целом имела право на жизнь. Была только одна небольшая проблема: чтобы превратить сенник в гараж, его сначала требовалось практически полностью перестроить.

— Ну так перестроим, — легко решила Ира.

— Это не один день работы.

— И что?

Сын решил оценить ситуацию с практической точки зрения:

— Пока закончим гараж, будет уже середина лета. Даже редиска не успеет вырасти.

— Редиска зреет восемнадцать дней, — безапелляционно сообщила Ира.

Наступила пауза.

Вот что мне всегда нравилось в наших семейных спорах: иногда ты тщательно строишь аргументацию, рассчитываешь сроки, пытаешься логически обосновать невозможность проекта, а потом выясняется, что твой оппонент точно знает срок созревания редиски. И всё приходится начинать сначала.

К счастью, после дополнительного осмотра сенника Ира всё-таки решила отложить строительство гаража. Именно отложить. Не отказаться. Разница принципиальная.

На вечернем совете мы подвели итоги первого полноценного деревенского дня. Машину разгрузили. Вещи частично разобрали. За продуктами съездили. Участок осмотрели.

Бориса Ира погладила без всякого решения совета дела, но потребовала засчитать это как общественно полезную деятельность.

Мы с сыном проголосовали против.

— Почему?

— Потому что в плане этого не было.

— А если работа возникла внезапно?

— Борис — не работа.

— Это вы так думаете.

Спор закончился ничем. Зато как командир дня я получил дополнительный балл за то, что обед состоялся почти точно по расписанию. Сын заработал свои баллы за разгрузку и помощь. Ира — за разбор вещей и приготовление еды.

После подсчёта она ещё раз напомнила, что завтра надо начинать грядки.

— Только площадку возле машины пока не трогаем, — предупредил я.

— Хорошо.

Ответ прозвучал слишком легко. Я уже знал, что в переводе с Ириного языка слово «хорошо» далеко не всегда означает согласие. Иногда оно означает всего лишь: «Сегодня спорить не буду».

Сын, похоже, подумал примерно о том же.

— Пап, а машину на ночь точно во двор поставим?

— Конечно.

— А утром она ещё будет стоять на том же месте?

Я посмотрел в сторону Иры. Она сидела за столом и совершенно невинно листала пакетики с семенами.

— Да ладно, — сказал я. — Что с ней за одну ночь случится?

Как позже выяснилось, в нашей семье это была одна из тех фраз, которые лучше вообще никогда не произносить.

Глава 3. Борис, Белка, Пеструшка и кошкина радость

С Борисом читатель уже знаком. Для Иры и сына он был замечательным котиком, для меня по-прежнему оставался Гоблином, хотя вслух это имя я старался употреблять пореже. Семья к подобной фамильярности относилась болезненно.

Но довольно скоро выяснилось, что Борис появился у нас не один. Вслед за ним возле дома начали появляться две соседские кошки — Белка и Пеструшка.

Борис и его дамы

Белка довольно быстро решила, что наш участок вполне подходит для постоянного проживания. Она могла целыми днями валяться под навесом, сидеть возле двери или устраиваться где-нибудь в тени так уверенно, словно всю жизнь платила здесь налог на землю. Пеструшка вела себя иначе. Она приходила время от времени, проникала на участок со стороны забора, получала свою порцию внимания, еды и общения с Борисом, после чего снова исчезала по каким-то своим кошачьим делам.

Сам Борис относился к обеим совершенно спокойно. Более того, довольно быстро обнаружилась неожиданная особенность его характера.

Ира обычно ставила возле двери одно блюдце с едой. Первым к нему, как правило, подходил Борис. Это было логично. Всё-таки хозяин территории, ветеран многочисленных дворовых конфликтов и вообще человек… то есть кот серьёзный.

Но стоило рядом появиться Белке или Пеструшке, как Борис отходил в сторону.

Просто вставал, освобождал место и садился рядом ждать.

Первый раз я решил, что случайность. Второй раз уже заинтересовался. На третий понял, что перед нами не простой деревенский кот, а настоящий джентльмен.

Причём распространялась эта воспитанность исключительно на дам.

С чужими котами всё было ровно наоборот.

Как только какой-нибудь незнакомый представитель мужского пола появлялся поблизости, Борис мгновенно переставал быть спокойным старым котом и превращался в начальника пограничной заставы. Чужаков он с участка гонял методично и без малейших попыток договориться.

Иногда ночью из-за сарая раздавались такие звуки, будто там проводились финальные переговоры двух враждующих государств.

Ира сразу начинала переживать.

— Серёжа, они опять дерутся!

— Не дерутся. Борис проводит профилактическую беседу.

После очередного вопля следовал грохот, шорох в траве, а затем всё стихало.

Утром Борис являлся к блюдцу совершенно невозмутимый. Иногда с новой царапиной.

— Боречка, ну кто же тебя опять обидел? — причитала Ира.

Мне в таких случаях очень хотелось уточнить, кто именно кого обидел, но я предпочитал не вмешиваться в семейную версию событий.

В какой-то момент у меня вообще появилось подозрение, что Борис охраняет не столько нашу территорию, сколько собственную личную жизнь. Потому что чужих котов рядом с домом он не терпел категорически, а вот Белка и Пеструшка могли не только спокойно разгуливать по участку, но и есть из его собственной тарелки.

Женская дружба не состоялась

И всё было бы прекрасно, если бы существовала только одна проблема.

Белка и Пеструшка друг друга не переносили.

Особенно Белка.

Каждый приход Пеструшки сопровождался таким протяжным завыванием, что первое время я выбегал проверять, не произошло ли чего-нибудь серьёзного.

Произошло.

Пришла Пеструшка.

Белка садилась напротив неё, прижимала уши и начинала сообщать всё, что думает о сопернице, её происхождении, моральных качествах и праве находиться на нашей территории.

Пеструшка отвечала примерно тем же.

Борис обычно сидел неподалёку и сохранял поразительное спокойствие.

Судя по выражению его морды, происходящее вообще не имело к нему никакого отношения.

Особенно тяжело эти сцены переносила Ира.

Она любила всех кошек сразу и никак не могла принять мысль, что сами кошки совершенно не обязаны отвечать ей взаимностью.

— Ну почему они не могут нормально жить вместе?

— Потому что они кошки.

— Борис же может.

— Борис мужчина. У него другая задача.

— Какая ещё задача?

— Судя по всему, сохранить хорошие отношения с обеими.

Моя теория Ирине не понравилась.

Очередной приход Пеструшки начался особенно громко. Белка уже находилась возле дома и встретила соперницу таким воем, что стало понятно: дипломатические отношения снова разорваны.

— Серёжа, ну сделай что-нибудь! — потребовала Ира.

Моё миротворчество

Я некоторое время пытался придумать, что именно должен делать мужчина, оказавшийся свидетелем конфликта двух чужих кошек. Потом понял, что переговорщик из меня сейчас всё равно не получится.

Зашёл в дом, набрал ковш воды и вернулся во двор.

Кошки продолжали выяснять отношения.

Я выбрал ближайшую и выплеснул воду.

Ближайшей оказалась Белка.

Она сорвалась с места так, словно её подключили к электричеству. Пеструшка от неожиданности подпрыгнула и тоже рванула в противоположную сторону.

Один Борис остался сидеть на месте.

Даже не шелохнулся.

Несколько секунд он наблюдал за происходящим совершенно невозмутимо.

Мне показалось, что в этот момент я окончательно понял этого кота.

Жизнь научила его главному.

Если две женщины выясняют отношения, мужчине лучше сидеть тихо.

Ира, правда, мою методику урегулирования конфликта не оценила.

— Ты Белку зачем водой облил?

— Я не выбирал. Она ближе стояла.

— Можно было их просто разогнать.

— Я и разогнал.

— Водой!

— Зато эффективно.

После этого случая Ира решила подойти к проблеме системно. Возле нашей двери появилось одно блюдце, а второе она поставила ближе к забору, откуда обычно приходила Пеструшка.

По замыслу каждая кошка должна была питаться на своей территории и не создавать международных осложнений.

Некоторое время система действительно работала.

Белка считала пространство возле дома своим. Пеструшка чаще подходила к блюдцу возле забора. Борис пользовался обоими в зависимости от обстоятельств и, похоже, вообще не видел в происходящем никакой проблемы.

Белка выходит на рыбалку

Постепенно Белка окончательно освоилась у нас и неожиданно стала моей постоянной спутницей на рыбалке.

Речка находилась буквально за забором, метрах в двадцати от дома. Стоило мне взять удочки, как Белка каким-то образом узнавала об этом раньше всех.

Она могла только что спать под навесом или вообще находиться неизвестно где, но через минуту уже крутилась возле калитки.

На рыбалке она вела себя серьёзно.

Устраивалась рядом и внимательно следила за поплавком.

Причём иногда внимательнее меня.

Я мог отвлечься, посмотреть по сторонам или перекинуться словом с сыном, а Белка продолжала смотреть на воду так, будто от результата рыбалки зависело её материальное благополучие.

В каком-то смысле так оно и было.

За сопровождение полагалась рыбка.

Но довольно быстро выяснилась одна проблема.

Когда я вытаскивал добычу из воды, Белка моментально переходила от наблюдения к активным действиям и начинала пытаться зацепить рыбу лапой.

Первое время мне приходилось буквально отбивать у неё улов.

Потом я представил, что однажды она вместе с рыбой зацепит ещё и крючок.

После этого в моём рыболовном хозяйстве появился сачок.

Теперь пойманную рыбу я старался подхватывать ещё в воде и уже потом спокойно вытаскивать на помост.

Белка относилась к нововведению без особого восторга. Её лишили возможности самостоятельно участвовать в заключительной стадии вылова.

Но однажды она доказала, что никакой сачок настоящему специалисту не нужен.

Кошкина радость

Мы ловили вместе с сыном с деревянного помоста. В какой-то момент у него клюнуло.

Он подсек и вытащил совсем маленькую рыбёшку.

— Браконьер, — сказал я.

— Почему сразу браконьер?

— Посмотри, кого поймал.

— Нормальная рыба.

— Она ещё в школу не ходила.

Сын обиделся.

— Белка будет рада.

— Белка всему будет рада. Ты её отпусти.

Кошка к этому моменту уже прекрасно поняла, что происходит, и начала тереться о его ноги.

Положение становилось морально сложным.

С одной стороны — отец требует отпустить рыбу.

С другой — возле ног стоит существо, которое совершенно очевидно считает подобное решение преступлением против кошачьего народа.

Сын немного поколебался и как-то не очень уверенно бросил рыбку на деревянный настил.

Видимо, всё-таки хотел дать ей шанс.

Рыбка запрыгала.

Белка бросилась к ней.

Но в самый последний момент добыча совершила очередной кульбит и свалилась обратно в воду.

Правда, далеко уйти не успела.

Она упала прямо возле края помоста.

То, что произошло дальше, я запомнил надолго.

Белка прыгнула за ней ласточкой.

Передняя часть кошки почти полностью ушла в воду. Морду она опустила чуть ли не до половины головы.

На секунду я даже решил, что сейчас придётся спасать уже кошку.

Но Белка поднялась сама.

И уже с трепещущейся рыбкой в зубах.

Она неторопливо выбралась обратно на помост, отошла подальше от края, улеглась и начала спокойно поглощать добычу.

Мы с сыном несколько секунд молчали.

— Ну вот, — наконец сказал он. — Я же говорил, что Белка будет рада.

— Ты тут вообще почти ни при чём.

— Я её поймал.

— А потом упустил.

— Но сначала поймал.

— Финальный вылов произвела Белка.

Сын решил вернуться к этому вопросу вечером.

Балл для Белки

Во время семейного совета он совершенно серьёзно заявил:

— Мне один балл за рыбу.

Я даже не сразу понял, о чём речь.

— Какую ещё рыбу?

— Которую я сегодня поймал.

— Кошкину радость?

— Почему сразу кошкину радость?

— Потому что ты поймал рыбку размером с палец, потом она от тебя сбежала, а по сути поймала её сама Белка.

— Но клюнула-то она у меня.

— Это её ошибка.

— Всё равно я участвовал.

— У нас баллы начисляются за полезные дела для семьи.

— Я Белку накормил.

— Белка не член семьи.

Тут вмешалась Ира.

— Очень даже член.

— С каких это пор?

— Она у нас живёт.

— Это ещё не основание.

— Она полезная.

— Чем?

— Мышей гоняет.

Я оглядел дом.

— Покажи мне хотя бы одну мышь.

Ира победно развела руками.

— Вот именно! Потому их и нет, что у нас кошки живут.

Возразить было непросто.

Сын сразу оживился.

— Значит, балл?

— Нет.

— Почему?

— Потому что рыбу всё равно поймала Белка.

— Тогда балл Белке.

Вот тут я задумался.

Если продолжать семейную систему в таком направлении, очень скоро придётся заводить отдельную таблицу на Бориса, Белку и Пеструшку.

Причём Борис наверняка потребует надбавку за охрану территории.

А Белка — за борьбу с мышами, которых никто никогда не видел.

— Никаких баллов кошкам, — постановил я.

— Жадина, — сказала Ира.

Сын поддержал.

— Однозначно.

В этот момент возле двери появилась Белка.

Села.

Посмотрела на нас.

И по выражению её морды было совершенно ясно: она тоже не согласна с решением комиссии.

Да ладно…

Глава 4 Ирочка, придумай себе бесполезное дело

Опасное состояние — Ира без дела

После нескольких дней деревенской жизни я начал замечать одну закономерность. Если Ира ничем не занята больше пятнадцати минут, это ещё не значит, что она отдыхает. Скорее всего, в этот момент она уже мысленно перестраивает сарай, переносит грядки или придумывает, как улучшить то, что ещё вчера прекрасно работало.

Поэтому однажды после обеда, увидев её под навесом с чашкой чая и совершенно без дела, я насторожился.

— Ирочка, ты чего делаешь? — Чай пью. — А ещё? — Ничего.

Вот это «ничего» мне особенно не понравилось.

— Может, тебе занятие какое-нибудь придумать? — Какое? — Бесполезное. — В смысле? — В прямом. Такое, чтобы после него не требовались доски, трубы, цемент, шурупы и поездка в Новоузенск.

Сын, услышав разговор, сразу поддержал:

— И чтобы ничего не надо было копать. — И строить, — добавил я. — Вы хотите, чтобы я вообще ничего не делала? — Нет. Делай что угодно. Только чтобы результатом твоей деятельности не становилась наша деятельность.

Ира задумалась и неожиданно легко согласилась.

— Хорошо. — Правда? — Правда. — И что будешь делать? — Пока не знаю. — Вот и отлично.

Тогда мне казалось, что я придумал гениальное решение. У меня впереди несколько часов нормальной работы, у сына — свои дела, у Иры — поиск бесполезного занятия, которое никому не мешает и ничего не стоит.

Эта идиллия продержалась до вечера.

Лягушачья перепись населения

Когда жара начала спадать, мы пошли к речке. Я взял удочки, сын прихватил фотоаппарат, а Ира пошла просто погулять. У воды было тихо. В камышах возились птицы, над травой носились стрекозы, а с противоположного берега вдруг раздалось протяжное:

— Ква-а-а.

Почти сразу ответили справа, потом слева, потом ещё откуда-то из камышей. Через несколько минут вокруг нас уже работал полноценный лягушачий хор.

— А сколько их здесь? — спросила Ира. — Кого? — Лягушек. — Не знаю. — Много? — Судя по звуку, у них районное собрание. — А можно ведь посчитать. — Зачем? — Ты же просил придумать бесполезное дело.

С этим спорить было трудно.

— Ладно. Считай.

Ира устроилась поудобнее и начала прислушиваться.

— Эта отсюда. — Какая? — Которая сейчас квакнула. — Очень точная система идентификации.

Через несколько секунд снова раздалось кваканье.

— А вот эта другая. — Почему? — Голос другой.

Сын тоже прислушался и подтвердил, что голоса действительно отличаются. Через десять минут у них уже существовала собственная классификация. Одна лягушка была «бас», вторая — «хриплая», третья — «маленькая», а та, что отвечала с противоположного берега, получила название «заграничная».

— Почему заграничная? — Потому что с того берега. — Ира, там до другого берега метров двадцать. — Всё равно заграница.

В какой-то момент сын предложил записать хор на телефон. Мне идея уже не понравилась, потому что я слишком хорошо знал, как у нас появляются новые проекты.

— Зачем записывать? — Интересно же. — Мы и так слышим. — Потом дома послушаем. — Сейчас слушаем. — Серёжа, не занудствуй.

Телефон положили поближе к воде и несколько минут старались не шуметь. Лягушки сначала затихли, но потом снова начали перекличку. Одна тянула низкое «ква-а-а», другая отвечала коротко, третья явно старалась перекричать обеих. Получалось настолько складно, что сын даже сказал:

— Они реально как будто друг другу отвечают. — Я же говорила, что разговаривают, — обрадовалась Ира. — Ты пять минут назад их просто считала. — Одно другому не мешает.

Доставка еды по интернету

Запись получилась неплохой. Вернувшись домой, мы включили её на ноутбуке. Из динамиков раздался наш вечерний концерт, и тут появился Борис. На первое «ква» он насторожился, подошёл к столу и начал искать источник звука. Когда лягушка проквакала второй раз, Борис заглянул за ноутбук.

— Он их ищет, — засмеялся сын. — Конечно, — сказала Ира. — Для него это доставка еды по интернету.

Не найдя обещанных лягушек, Борис потерял к нашей технике всякий интерес и ушёл по своим делам.

А я зачем-то открыл программу обработки звука.

Это и была моя главная ошибка.

— Что делаешь? — сразу спросила Ира. — Просто хочу посмотреть запись. — А что с ней можно сделать?

Вот тут надо было закрыть ноутбук и сказать: «Ничего». Но во мне проснулся бывший радист и нынешний любитель всяких цифровых игрушек. Я начал объяснять, что можно убрать шум, вырезать лучшие фрагменты, наложить музыку, а при желании вообще попробовать сделать из этого песню.

— Давай, — сказала Ира. — Что давай? — Песню. — Я просто рассказал, что это возможно. — Ну вот и попробуем. — Мы же договаривались, что ты найдёшь бесполезное занятие. — Так песня и будет бесполезная.

Формально она была права.

Как лягушки начали музыкальную карьеру

Так появилось название «Лягушачий хор».

Слова решили тоже придумать с помощью нейросети. Первый вариант получился слишком умным. Во втором лягушки почему-то рассуждали почти как философы. Ира оба текста забраковала.

— Лягушки так не разговаривают. — А ты теперь специалист? — Я их сегодня полчаса слушала.

Пришлось объяснять нейросети задачу ещё раз: деревня, летний вечер, речка, лягушки перекликаются между собой, всё должно быть просто, весело и без высокой поэзии.

Потом мы открыли Suno. Начали подбирать стиль, менять темп, пробовать разные варианты. И где-то примерно через час я вдруг понял, что утром сам предложил Ире найти занятие, которое не потребует моего участия, а теперь сижу за компьютером и сочиняю песню для саратовских лягушек.

Сын это тоже заметил.

— Хорошо получилось с бесполезным делом. — Не начинай. — Нет, я просто уточняю. Ира лягушек посчитала минут за двадцать. А ты сколько уже работаешь?

Я решил на часы не смотреть.

Наконец запустили генерацию. Через некоторое время из колонок заиграла музыка, а потом вступил голос. В припеве появилось такое бодрое «ква-ква», что мы все рассмеялись.

Прослушали первый вариант, потом второй. Первый оказался лучше.

И тут Ира сказала:

— А давайте настоящий лягушачий хор туда добавим. — Нашу запись? — Конечно. — Ира, мы начинали с того, что этим занимаешься ты. — Так я и занимаюсь.

В результате остаток вечера я чистил запись, вырезал наиболее удачные «ква» и пытался аккуратно встроить их в песню. Ира выполняла обязанности художественного руководителя.

— Здесь лягушку погромче. — Какую? — Бас. — У меня файлы называются frog_01, frog_02 и frog_03. — Frog_03 — бас. — Откуда я должен это знать? — Ты же звукорежиссёр.

К концу вечера песня была готова. С музыкой, припевом и настоящими лягушками из нашей речки, которые совершенно не подозревали, что только что начали музыкальную карьеру.

Бесполезное дело оказалось не таким уж бесполезным

— Ну что, бесполезное дело получилось? — спросила Ира. — Не совсем. — Почему? — Потому что ты занималась бесполезным делом минут двадцать, а потом несколько часов работал я. — Зато песня есть. — Есть. — Лягушки есть. — Есть. — И было весело. — Было.

На следующий вечер мы опять пошли к речке. Я взял удочки, сын — фотоаппарат, а Ира снова прихватила телефон.

— Зачем? — Вдруг сегодня другой состав хора будет.

Я хотел напомнить ей, что у нас полно нормальных дел, но передумал. По сравнению с её обычными идеями считать и записывать лягушек было почти безопасно.

Сын усмехнулся:

— Пап, а ведь это ты сам попросил Иру придумать себе бесполезное дело. — Просил. — И теперь у нас есть песня, три версии припева и каталог лягушек по голосам. — Есть такое.

Он немного помолчал и подвёл итог:

— Да ладно…

Глава 5 Посудомойка как двигатель прогресса

Когда роботы отбирают баллы

Утро началось с подсчёта вчерашних баллов. Вообще-то итоги мы обычно подводили вечером, но накануне все так устали, что совет дела единогласно перенесли на утро. Насколько семейный совет вообще может считаться единогласным, когда один человек уже зевает, второй лежит на диване, а третий говорит: «Давайте завтра», — вопрос спорный. Но возражений не последовало, поэтому решение было принято.

После завтрака я достал блокнот.

— Так. Вчерашний день. Кто что делал?

— Я поливала, — сразу сказала Ира.

— Записано.

— И готовила.

— Записано.

— И посуду мыла.

Сын поднял голову.

— Один раз.

— Два.

— После обеда я сам мыл.

— А после завтрака?

— После завтрака ты.

— Вот. Значит, два раза.

— Хорошо. Два балла.

Ира посмотрела на меня.

— Почему два?

— Потому что два раза.

— А готовка?

— Отдельно.

— А полив?

— Отдельно.

— Тогда нормально.

Сын начал перечислять свои работы, я записывал. Потом дошла очередь до меня. И тут в комнату совершенно невозмутимо въехал робот-пылесос. Прокатился вдоль стены, что-то задумчиво пожевал щётками, развернулся и поехал обратно.

Сын проводил его взглядом.

— А ему сколько?

— Нисколько.

— Почему?

— Потому что он робот.

— Но он же убирал.

— Он для этого куплен.

— Несправедливо.

Ира немедленно поддержала:

— Конечно несправедливо. Если работа сделана, должен быть балл.

— Кому?

На несколько секунд возникла пауза.

— Мне, — сказала Ира.

— Почему тебе?

— Я его включила.

Сын возмутился:

— Тогда папе надо начислять баллы каждый раз, когда он включает насос.

— Нет.

— Почему?

— Потому что насос — это другое.

— Чем?

Ира задумалась.

— Насос не убирает.

Я понял, что ещё немного, и наш семейный совет займётся вопросами правосубъектности бытовой техники.

— Роботу баллы не начисляем.

Сын вздохнул.

— А зря. Он уже и так у нас рабочие места отбирает.

В этом была доля истины. Раньше уборка пола считалась вполне нормальной работой и приносила баллы. Теперь значительную часть этой деятельности выполняла круглая машинка, которая ни на что не жаловалась, не торговалась и не требовала повышения расценок. Иногда только застревала под кроватью, но даже это делала молча.

— Вот видишь, — сказал сын. — Раньше на уборке можно было заработать.

— А теперь нельзя, — поддержал я. — Автоматизация.

— Ничего страшного, — сказала Ира. — Зато полы чистые.

— Конечно. Сегодня пылесос баллы забрал. Завтра ещё что-нибудь появится.

Ира почему-то улыбнулась. Мне эта улыбка сразу не понравилась.

— Что?

— Ничего.

— Ира.

— Ну что ты сразу?

Сын тоже насторожился.

— Она что-то придумала.

— Ничего я не придумала. Я просто хотела сказать, что посуду тоже можно автоматизировать.

Я посмотрел на неё.

— Это ты сейчас про посудомоечную машину?

— Про неё.

— Ещё один конкурент.

— Какой конкурент?

— По баллам. Посуду сейчас кто моет?

— Мы.

— И получаем за это баллы.

— Ну.

— А будет мыть машина.

Сын серьёзно кивнул.

— Папа прав. Сначала робот-пылесос. Теперь посудомойка. Так скоро нам вообще нечем будет зарабатывать.

Ира одарила нас выразительным взглядом.

— А стиральная машина вас почему-то не беспокоит.

— Причём здесь стиральная?

— При том. Вы же не расстраиваетесь, что она у вас баллы отнимает?

Я задумался. С этой стороны вопрос мы действительно никогда не рассматривали.

— Если бы стиральной машины не было, кто бы стирал? — продолжила Ира.

Сын осторожно сказал:

— Ну…

— Вот именно. «Ну». Я бы меньше чем за пять баллов за стирку вообще не взялась.

— За одну стирку?

— Конечно.

— Пять баллов?

— А что ты хотел? Рассортировать бельё, замочить, постирать, прополоскать, отжать, развесить.

— Стирка вообще-то не вручную.

— Сейчас — не вручную. А без машинки ищите себе в деревне прачку.

Ира немного подумала и добавила:

— Рабыню.

Сын рассмеялся.

— Желательно бесплатную.

— Вот именно. А я вам не рабыня.

— Ира, никто тебя рабыней не называл.

— Пока стиральная машина работает — не называете.

Я попытался вернуть разговор в деловое русло.

— Хорошо. Допустим, стиральная машина действительно экономит пять баллов.

— Не вам.

— А кому?

— Мне.

— Почему тебе?

— Потому что стирала бы я.

Сын пожал плечами.

— Пап, тут сложно спорить.

— Почему сразу она? Ты тоже можешь стирать.

— Могу. За шесть баллов.

— Почему за шесть?

— Инфляция.

Ира победно улыбнулась.

— Вот видишь. Так что посудомоечная машина тоже будет экономить баллы.

— Чьи?

— Наши.

— Интересно получается. Стиральная экономит твои, а посудомоечная вдруг наши.

— Потому что посуду моют все.

Сын задумался.

— Логично.

Я посмотрел на него.

— Ты сегодня подозрительно часто с ней соглашаешься.

— Я за объективность.

— Тогда объективно скажи: зачем нам вторая посудомойка? Одна уже в Москве стоит.

— Потому что мы не в Москве, — ответила Ира.

Аргумент был сильный.

— Хорошо. Допустим. Но сначала её ещё купить надо.

Ира почему-то отвела глаза.

Вот этого я уже не любил.

Посудомойка, которую мы ещё не успели захотеть

— Что?

— Ничего.

— Ира.

— Я её уже купила.

Несколько секунд мы с сыном молчали.

— Когда?

— Сегодня.

— Сегодня только утро.

— Вот именно.

— В каком смысле «вот именно»?

— Я рано проснулась.

Сын посмотрел на часы.

— Насколько рано?

— Часов в шесть.

— И ты в шесть утра покупала посудомоечную машину?

— А что ещё делать, если вы спите?

Мне показалось, что вариантов ответа на этот вопрос слишком много, поэтому я выбрал самый безопасный.

— И когда она приедет?

— Скоро.

— В область?

— Нет. Сюда.

— В смысле сюда?

— Я сегодня обнаружила, что Озон есть прямо в деревне.

Теперь удивился уже сын.

— Где?

— В магазине. Он в одном здании с рестораном.

Сын посмотрел на неё ещё внимательнее.

— У нас в деревне ресторан есть?

— Есть.

— Настоящий?

— А какой ещё?

— Ну… ресторан-ресторан?

— Ресторан. Только там чаще праздники отмечают. Свадьбы, юбилеи, всякое такое.

Сын переварил новую информацию.

— Ничего себе деревня.

— Вот именно, — довольно сказала Ира. — А вы всё: «в область надо ехать». Тут цивилизация рядом.

Я уточнил:

— И Озон прямо там?

— Да.

— Далеко?

— Да вообще недалеко. Пешком можно сходить. Или на велосипеде.

Сын сразу возразил:

— Посудомойку велосипед не выдержит.

— Почему?

— У нас в Москве не посудомоечная машина стоит? Ты её туда впихнула вместо ящиков, где у нас посуда хранилась. А посуда переехала в шкаф-купе в коридоре.

Ира сразу обиделась.

— Во-первых, не «впихнула». Всё там прекрасно встало.

— А ящики?

— А что ящики?

— Их больше нет.

— И что?

— Посуда теперь в коридоре.

— Там посуда для праздничных обедов, когда гости приходят! А на каждый день у нас посуда в навесных шкафах, в сушилке.

Сын немного подумал.

— Всё равно странно. Обычно в шкафу-купе куртки висят.

— У нас и куртки висят.

— Рядом с тарелками?

— Не рядом. На другой стороне.

Я решил не вмешиваться в обсуждение нового направления мебельной логистики.

— Так какую ты посудомойку заказала?

— Настольную.

Сын посмотрел на неё с подозрением.

— Маленькую?

— Конечно.

— Насколько маленькую?

— На стол поставить можно.

Он прикинул размеры.

— Тогда, наверное, на багажник велосипеда влезет.

Ира оживилась.

— Вот! Я же говорила. Привяжем и привезём.

Я представил Иру на велосипеде, за спиной которой покачивается новенькая посудомоечная машина. Картина была живописная. До первого поворота.

— Нет.

— Почему?

— Потому что развяжется.

— Не развяжется.

— А если развяжется?

— Хорошо привяжем.

— А если всё-таки грохнется?

Ира задумалась.

Сын тоже.

Потом предложил:

— Можно на тележке съездить.

— На какой?

— На нашей. Пункт недалеко. Дойдём пешком, положим коробку на тележку и привезём.

Тележка у нас была обычная хозяйственная. На ней уже возили землю, доски, мешки и вообще всё, что в деревне неожиданно требовало перемещения из точки А в точку Б.

Я подумал.

— Вот это уже похоже на план.

Ира довольно улыбнулась.

— Отлично. Значит, вопрос решён.

— Какой именно?

— Как забрать посудомойку.

— Нет, Ира. Мы пока решили только, как её дотащить до дома.

— А что ещё?

Вот тут утренний совет дела окончательно превратился в инженерное совещание.

Две машины, один бак и один септик

Со стиральной машиной у нас уже существовала рабочая схема. Вода поступала из бака, установленного на крыше летней кухни, а слив до сих пор уходил под абрикос. С одной стиральной машиной абрикос как-то справлялся. Иногда мне даже казалось, что технический прогресс пошёл ему на пользу. Но теперь рядом собиралась поселиться посудомойка.

— Воду можно через тройник, — сказал сын.

— Можно. Только на каждую машину нужен отдельный кран.

— Зачем?

— Чтобы можно было отключить одну и оставить вторую.

Ира посмотрела на меня.

— А обе сразу включить можно?

Я представил себе наш бак.

— Теоретически можно.

— А практически?

— Практически я бы не стал.

— Почему?

— Потому что воды может не хватить. И давление у нас не водопроводное.

Стиральная машина и без того иногда относилась к нашей системе водоснабжения с подозрением. А теперь мы собирались убедить её поделиться водой ещё и с соседкой.

— Значит, сначала стираем, потом моем посуду? — спросила Ира.

— Или наоборот.

— А как понять, сколько воды осталось?

Этот вопрос я пока отложил.

Потому что обнаружилась проблема посерьёзнее.

— Со сливом что делать будем? — спросил сын.

Мы втроём посмотрели в сторону абрикоса.

— Под него обе машины сливать нельзя, — сказал я.

— Почему? — спросила Ира.

— Потому что одна стиральная машина — это ещё полив. Две машины — уже мелиорация.

Сын поддержал:

— К концу недели там лягушки заведутся.

— У нас и так лягушки есть.

— Тогда заведутся утки.

Ира посмотрела на абрикос.

— А если сделать слив в другое место?

— И через неделю получить второе болото?

Она задумалась.

Теперь решение было очевидным.

— В канализацию, — сказал сын.

Я кивнул.

Септик у нас уже был. Канализация тоже. Значит, оставалось перестать выливать использованную воду на участок и подключить обе машины к общей системе.

На словах всё звучало просто. В деревне это всегда плохой признак. Я взял лист бумаги и начал рисовать схему. Бак. От него линия подачи воды. Тройник. Два крана. Стиральная машина. Посудомоечная. Потом два сливных шланга. Общая труба. Канализация.

Сын заглянул через плечо.

— Это что?

— Схема.

— А вот это?

— Канализация.

— Похоже на червяка.

— Инженерные схемы не обязаны быть красивыми.

Ира тоже придвинулась.

— Значит, нужно сделать один общий слив?

— Да.

— От обеих машин?

— Да.

— И соединить его с канализацией?

— Именно.

Она обрадовалась.

— Ну так всё просто.

Мы с сыном переглянулись.

— Пап, мне кажется, это опять опасная фраза.

Я был с ним согласен.

В переводе с Ириного языка «всё просто» обычно означало, что следующие несколько часов мы проведём с рулеткой, трубами и вопросом: «Почему эта штука опять сюда не подходит?»

— Нужен тройник на воду, — начал перечислять я. — Два крана, переходники под шланги. Потом нужно нормально объединить два слива и врезаться в канализацию.

— А может, просто два шланга в одну трубу засунуть? — предложила Ира.

Мы с сыном посмотрели на неё.

— Что?

— Я просто спросила.

Сын дипломатично заметил:

— Засунуть можно почти всё.

— Но?

— Потом обычно начинается вторая часть проекта.

— Какая?

— Как это оттуда вытащить.

На этом утренний совет можно было заканчивать. Ещё час назад мы просто считали вчерашние баллы. Теперь у нас была уже купленная посудомоечная машина, которую предстояло привезти на тележке, и новый инженерный проект по объединению двух машин с водоснабжением и канализацией. Причём самой посудомойки во дворе ещё даже не было.

Доставка по-деревенски

Когда пришло сообщение, что заказ доставлен, мы с сыном взяли тележку и пошли за покупкой. Ира хотела отправиться с нами, но мы решили, что кто-то должен остаться дома. На самом деле я просто опасался, что по дороге обратно она увидит в пункте выдачи ещё что-нибудь полезное.

До магазина дошли быстро. Заодно сын внимательно изучил ресторан.

— И правда ресторан.

— А ты думал, Ира придумала?

— Нет. Просто неожиданно.

— Что именно?

— Посудомойку получать в ресторане.

— Не в ресторане. В магазине.

— Который в ресторане.

— В одном здании.

— Всё равно красиво.

Коробка оказалась заметно меньше московской машины, но всё-таки достаточно тяжёлой, чтобы я окончательно утвердился во мнении: велосипед был плохой идеей. Мы поставили её на тележку. Сын оценил груз.

— На велосипеде точно было бы интереснее.

— Особенно на повороте.

— Можно было бы привязать.

— А потом писать новую главу: «Как мы купили посудомойку и донесли домой детали».

Тележка победила.

Через некоторое время новая техника стояла под навесом рядом со стиральной машиной.

Ира была счастлива.

Я смотрел на две машины.

Потом на бак.

Потом на трубы.

Сын посмотрел на меня.

— Начинается?

— Начинается.

На этот раз поездки в магазин избежать не удалось. Потребовались тройники, краны, переходники, кусок канализационной трубы и ещё несколько мелочей, существование которых обычный человек обнаруживает только в тот момент, когда решает самостоятельно подключить бытовую технику.

К вечеру система была собрана. От бака вода расходилась на две машины. Каждую можно было перекрыть отдельным краном. Сливы тоже объединили и завели в канализацию. Абрикос официально вышел на пенсию.

Сын посмотрел на него.

— Всё. Лишили водоснабжения.

— Переживёт.

— А если урожайность упадёт?

— Будем поливать обычной водой.

— Как дикари.

Ира уже загружала посудомойку.

— Можно включать?

Я посмотрел на бак. И вот тут вспомнил про вопрос, который утром отложил.

— Подожди.

— Что опять?

— А сколько там воды?

Ира тоже посмотрела наверх.

Бак стоял на крыше летней кухни.

С земли его содержимое видно не было.

— Ну… есть.

— Сколько?

— Не знаю.

— Полный?

— Наверное.

— А если половина?

— Тогда половина.

— Ира, я это понимаю. Я спрашиваю, хватит ли её на посудомойку.

— А откуда я знаю?

Вот теперь наша система была почти идеальной.

Две машины. Общая подача воды. Общий слив в септик. Отдельные краны. Не хватало одной мелочи. Мы понятия не имели, сколько воды осталось в баке.

Космические технологии против рыболовного поплавка

Раньше эта проблема была не такой заметной. Работала одна машина — перед стиркой можно было проверить уровень воды и при необходимости наполнить бак. Теперь всё усложнилось. Если стиральная машина только закончила цикл, можно ли сразу запускать посудомойку? Или сначала нужно дать насосу наполнить бак? А если Ира захочет включить обе? Последний вариант мы решили пока даже не обсуждать.

— Можно каждый раз наверх залезать и смотреть, — предложила Ира.

Сын моментально возразил:

— Нет.

— Что «нет»?

— Я туда каждый раз лазить не буду.

— А кто сказал, что ты?

— Я заранее.

Я тоже не испытывал желания несколько раз в день проверять бак вручную.

— Можно палкой по нему стучать, — предложил сын. — По звуку определять.

Ира посмотрела на него.

— Сейчас. У меня больше дел нет, как ходить вокруг бака и палкой его обстукивать.

— Зато бесплатно.

— Очень смешно.

Пришлось искать решение, достойное человека, который приехал в деревню с ноутбуками и искусственным интеллектом.Я открыл компьютер. Описал задачу: бак примерно на сто литров, нужно дистанционно контролировать уровень воды, желательно без постоянного доступа к ёмкости.

Через несколько минут у нас уже была система уровня воды XXI века.

Датчики. Контроллер. Провода. Индикатор. При желании всё это можно было подключить к Wi-Fi и смотреть количество воды чуть ли не с телефона.

Сын заглянул через плечо.

— И сколько стоит это счастье?

Я назвал примерную сумму.

Он присвистнул.

— За такие деньги она должна сама воду набирать.

— Можно сделать.

— И машинки включать.

— Тоже можно.

— И голосом сообщать.

— Что сообщать?

Сын выпрямился и механическим голосом произнёс:

— Бак полный, хозяйка. Можете стирать. Посудомойка ожидает своей очереди. Всё под контролем системы Зет-Зет 386.

— Почему Зет-Зет? — спросил я.

— Не знаю. Звучит технологично.

— А 386?

— Пап, ну что ты придираешься? Всё равно мы это не купим.

Он был прав.

Мы продолжали обсуждать датчики, контакты и способы вывести индикатор хотя бы под навес, когда во двор зашёл его приятель.

— На рыбалку идёшь?

— Сейчас.

В руках у него была удочка.

Ира в это время стояла рядом и слушала наш разговор вполуха.

Потом вдруг сказала:

— Вот же решение.

— Где?

— Да вот.

— Что «вот»?

Она показала на удочку.

Мы с сыном проследили за её рукой.

На леске покачивался самый обычный рыболовный поплавок.

Некоторое время мы молчали.

— Эх вы, инженеры, — сказала Ира. — Полчаса обсуждаете датчики, контроллеры и телефоны. А рыбаки уже давно всё придумали.

Сын посмотрел на поплавок.

— Вообще-то…

— Даже не начинай, — сказал я. — Я уже понял.

Идея оказалась настолько простой, что даже немного обидной. Нужно было сделать внутри бака поплавок, который будет двигаться вместе с уровнем воды, а его положение передать наружу. Настоящий рыболовный поплавок для этого подходил почти идеально. Через некоторое время сын уже искал подходящую пластиковую бутылку.

В неё насыпали несколько гвоздей, чтобы она получила нужный вес.

— Ты наша золотая рыбка, которая вместо червей гвоздей наглоталась, — торжественно произнёс сын. — Служи нам верой и правдой.

К бутылке привязали леску. Леску пропустили через отверстие в крышке бака. Снаружи закрепили рыболовный поплавок. Оставалось только подобрать длину. Когда бак наполнялся, бутылка поднималась вместе с водой, леска опускалась вниз, а поплавок-индикатор опускался. Когда вода расходовалась, груз опускался, вытягивал леску и поднимал поплавок вверх.

Получился механический индикатор уровня воды. Никаких датчиков. Никакого контроллера. Никакого Wi-Fi. И главное — теперь не нужно было залезать на крышу и открывать бак.

Мы несколько раз проверили систему. Включили насос. Поплавок медленно пошёл вниз. Отключили. Открыли воду. Через некоторое время поплавок начал подниматься.

Сын стоял рядом и наблюдал.

— Работает.

— Работает.

— А система Зет-Зет 386?

— Закрываем проект.

Ира выглянула из-под навеса.

— Ну что?

Сын указал на поплавок.

— Полный бак — внизу. Воды мало — поднимается.

— И всё?

— Всё.

— А на телефон ничего приходить не будет?

— Нет.

Ира немного подумала.

— Даже лучше.

Я посмотрел на неё с подозрением.

— Почему?

— Телефон ещё доставать надо. А тут вышла и сразу видно.

С этим было трудно спорить.

Вечером состоялся очередной совет дела. Теперь нужно было решить самый важный вопрос. Баллы.

— За получение посудомойки, — начал сын, — нам по одному.

— Согласен.

— За подключение воды?

— По два.

— За канализацию?

— Ещё по два.

Ира вмешалась:

— А мне?

— А тебе за что?

— За идею с поплавком.

Мы с сыном переглянулись.

Аргумент был неоспоримый.

— Один балл, — сказал я.

— Два.

— Почему два?

— Потому что вы собирались потратить деньги на датчики.

Сын задумался.

— Вообще-то она нам бюджет сэкономила.

— Вот!

— Хорошо. Два.

Ира довольно улыбнулась. Я посмотрел на список. Удивительная всё-таки получалась экономика. Утром мы переживали, что посудомоечная машина отберёт у нас возможность зарабатывать баллы. К вечеру благодаря её покупке мы заработали на доставке, сантехнике, канализации, монтаже и даже на рыболовном поплавке.

Похоже, технический прогресс не уничтожал рабочие места. В нашей семье он просто создавал новые.

Я уже собирался закрыть блокнот, когда Ира посмотрела сначала на стиральную машину, потом на посудомоечную, потом на указатель уровня воды.

— Теперь всё нормально.

Опыт подсказывал, что после таких слов особенно важно не задавать никаких вопросов.

Но сын не удержался.

— Что нормально?

Ира улыбнулась.

— Да ничего. Просто думаю, что ещё можно подключить к баку.

Я закрыл блокнот.

На сегодня технического прогресса было достаточно.

Глава 6 Как мы зарабатывали двадцать тысяч

— А здесь можно веранду пристроить, — сказала Ира.

— Нет.

— Что нет?

— Веранда — нет.

— Почему?

Сын оторвался от телефона.

— Пап, она ещё даже не рассказала, какая веранда.

— Мне достаточно самого слова.

— Между прочим, я просто предложила, — возмутилась Ира.

— Вот именно. С унитазом тоже всё начиналось с того, что ты просто предложила.

— Я хотела нормальный туалет в доме.

— А закончилось всё тем, что мы с сыном два дня из ямы не вылезали.

Сын уточнил:

— До этого ещё были ритуальные агентства.

— Вот! Человек помнит, чем заканчиваются простые Ирины идеи.

Ира рассмеялась.

— Зато туалет теперь есть.

С этим спорить было трудно. Но раз уж разговор снова зашёл о строительстве, самое время рассказать, какой путь пришлось пройти от совершенно безобидной фразы «хочу нормальный туалет» до двухметровой ямы во дворе.

Найти копателя

На словах задача выглядела элементарно.

Нам требовалась яма примерно метр сорок на метр сорок и глубиной около двух метров. Ни проект, ни высокие технологии для этого вроде бы не требовались. Нужен был человек, лопата и некоторое количество свободного времени.

Оставалось найти копателя.

В деревне люди, способные копать землю, конечно, были. Но летом у каждого свой огород, хозяйство, работа, сенокос и ещё десяток причин, почему именно сейчас лезть на два метра в чужую землю ему совершенно незачем.

Мы спрашивали соседей.

— Может, знаете кого-нибудь, кто яму выкопает?

Знали. Один уехал на заработки. Другой вроде бы мог, но неизвестно когда. Третий обещал зайти. До сих пор, наверное, идёт.

Ира искала объявления в интернете. Я подключился. Выяснилось, что экскаваторов вокруг значительно больше, чем людей с лопатами.

— Экскаваторов полно, — сказала Ира.

— А толку? Он к нам на задний двор не попадёт.

— Значит, ищем человека.

Искали.

Сын некоторое время слушал наши разговоры, а потом неожиданно сказал:

— А могилы кто копает?

— В смысле? — спросила Ира.

— Ну папа же рассказывал, что когда-то могилы находили, где людей вертикально хоронили. Значит они ямы выкапывали глубокие и узкие. Как раз как нам нужно под септик.

Я ему когда-то рассказывал, что археологи находили довольно странные захоронения. На Борнео людей хоронили сидя ещё несколько тысяч лет назад, во Франции находили целые группы таких могил, а в Испании обнаружили человека бронзового века, которого тоже похоронили сидя. Так что сын сделал вполне практический вывод: если человечество тысячелетиями умело копать глубокие узкие ямы, значит, и нам где-то должен попасться специалист.

Сын продолжил:

— Значит, существуют люди, которые профессионально умеют копать глубокие ямы.

Ира оживилась.

— Точно! Надо на кладбище позвонить.

— Куда?

— На кладбище.

— Ира, мы недавно сами были там, на могиле родственников. Ты видела здание администрации?

— Нет.

— Объявление с телефоном?

— Нет.

— Табличку хотя бы?

— Нет.

— Вот.

Но отсутствие телефона кладбища Иру не остановило. Мы полезли в интернет. Искали название кладбища. Потом адрес. Потом телефон. Яндекс.Карты. Поисковик. Снова Яндекс.Карты. Кладбище существовало. Могилы существовали. Люди, которые их копали, судя по наличию могил, тоже где-то существовали.

Телефона не существовало.

— Тогда ритуальное агентство, — предложил сын. — Они-то наверняка знают.

Вот так благодаря сыну семейное строительство канализации неожиданно вышло на рынок ритуальных услуг.

Люди серьёзной профессии

В первое агентство позвонила Ира.

— Здравствуйте. Нам нужен человек, который может выкопать яму.

— Какую яму?

— Примерно метр сорок на метр сорок. Глубиной два метра.

После слов «два метра» разговор сразу стал заметно серьёзнее.

— Где?

Ира назвала деревню.

— А для чего?

— Для септика.

Серьёзность куда-то исчезла.

— Мы этим не занимаемся.

— А кто у вас могилы копает?

Женщина явно не ожидала такого продолжения.

— Мы ритуальное агентство.

— Я понимаю. Но могилы ведь кто-то копает?

— Кладбище.

— А телефон можете дать?

— Нет.

По голосу чувствовалось, что Ира почему-то обидела человека самим предположением, будто ритуальное агентство имеет какое-то отношение к копанию могил.

Во второе позвонил уже я.

— Здравствуйте. Мне нужен человек, который умеет копать глубокие ямы.

— Какие именно?

— Метр сорок на метр сорок. Глубина два метра.

— Для захоронения?

— Нет. Для септика.

— Мужчина, мы такими услугами не занимаемся.

— Мне услуга не нужна. Мне нужен телефон человека.

— Какого человека?

— Который копает могилы.

— Мужчина, мы занимаемся организацией похорон!

Это прозвучало примерно так, как будто я позвонил в Большой театр и попросил телефон сантехника, который меняет там трубы.

— Я понимаю. Но могилы ведь всё равно кто-то копает?

— Работники кладбища.

— Вот телефон работника кладбища и нужен.

Разговор становился всё холоднее.

— У нас таких телефонов нет.

Я поблагодарил и отключился.

Сын уже смеялся.

— Ещё немного, и вас внесут в чёрный список всех ритуальных агентств Саратовской области.

Третьему звонить не хотелось.

Но вдруг именно там сидел человек, у которого в записной книжке был заветный номер? Позвонили.

Мужчина выслушал меня до конца.

— Я правильно понимаю: хоронить никого не надо?

— Не надо.

— Памятник?

— Нет.

— Венки?

— Нет.

— Тогда что вам от нас нужно?

— Человек с лопатой.

После небольшой паузы он сказал:

— Мужчина, мы этим не занимаемся.

На этом попытку завербовать землекопов через похоронную отрасль пришлось прекратить.

Двадцать тысяч

Копателя всё-таки нашла Ира.

На Авито.

Мужчина был из Энгельса. Ира подробно описала ему задачу: размеры ямы, глубину, где находится деревня.

Он посчитал и написал:

— Двадцать тысяч.

— Сколько? — переспросил я.

— Двадцать.

— За яму?

— Он пишет, что ему из Энгельса ехать.

Тут у него действительно был серьёзный аргумент. От нас до Саратова около двухсот километров. Энгельс находится с другой стороны Волги, поэтому получалось немного ближе — примерно сто девяносто. Триста восемьдесят километров туда-обратно ради возможности покопаться в нашей земле. Человека я даже начал понимать. Но двадцать тысяч всё равно было жалко.

Сын заглянул в переписку.

— И что будем делать?

Я пошёл в сарай и вернулся с двумя лопатами.

Одну протянул ему.

— Будем зарабатывать двадцать тысяч.

— Сколько мне?

— В смысле?

— Из двадцати тысяч.

— Они останутся в семейном бюджете.

— То есть работать будем мы, а заработает семейный бюджет?

— Именно.

Сын взял лопату.

— Хорошая у тебя бизнес-модель.

— Запоминай. В жизни пригодится.

Уральская школа землекопа

Самого копания я особенно не боялся. Мне уже приходилось копать землю на Урале. Вот там слово «лопата» иногда звучало скорее как пожелание удачи. Земля попадалась такая, что сначала приходилось работать ломом, разбивать грунт, выворачивать камни, а уже потом вспоминать, зачем принёс лопату.

Здесь всё оказалось гораздо гуманнее. Суглинок. Глина вперемешку с песком. Лопата входила нормально. После Урала мне некоторое время даже казалось, что мы легко отделались.

Первый метр так и было. Мы копали по очереди и просто выбрасывали землю наружу. Потом яма стала глубже. Земля начала возвращаться. Кидаешь лопату наверх — часть вылетает, часть осыпается обратно.

Получался замкнутый производственный цикл: выкопал землю, выбросил, получил половину обратно и снова её выкопал.

Сын посмотрел наверх.

— Может, у искусственного интеллекта спросим?

— Зачем?

— Как землю поднимать.

— Сын, наши деды эту задачу решили задолго до появления искусственного интеллекта.

— И как?

— Верёвка.

— Всё?

— Пока всё.

Я нашёл подходящее ведро, привязал к нему верёвку, и мы попробовали вытаскивать землю наверх. Работало. Но быстро выяснилось, что стоять над ямой и тянуть тяжёлую ёмкость снизу вверх руками — удовольствие небольшое.

— Вот теперь можно ИИ спросить? — предложил сын.

— Рано. Деды ещё не закончили.

— У тебя какие-то очень предусмотрительные деды.

Тут пригодилась школьная физика.

— Смотри. В механике есть золотое правило: выигрываешь в силе — проигрываешь в расстоянии.

— Это сейчас к чему?

— К блокам и рычагам.

Настоящего блока у нас, конечно, не было. Да и устраивать над септиком подъёмный кран я не собирался. Но можно было хотя бы изменить направление усилия. Мы закрепили над краем ямы крепкий черенок и перекинули через него верёвку. Получился самый примитивный вариант неподвижного блока.

А если бы мы сделали настоящий подвижный блок и взяли верёвку вдвое длиннее, тогда действительно получили бы выигрыш в силе примерно в два раза, заплатив за это тем, что конец верёвки пришлось бы протянуть вдвое дальше.

— Понял? — спросил я.

Сын кивнул.

— Чем длиннее верёвка, тем меньше работаешь?

— Нет. Работа остаётся той же.

— Тогда плохое изобретение.

Я решил физику дальше не объяснять. Система заработала. Один копал внизу и наполнял ёмкость землёй. Второй принимает ведро с землей сверху. Потом менялись.

Экзамен на выживание

Когда глубина приблизилась к двум метрам, сын снова оказался внизу. Лестница стояла рядом с ямой.

Он закончил очередной участок и сказал:

— Всё. Вылезаю.

Я уже хотел подать лестницу, но тут мне пришла в голову мысль.

— Подожди.

— Что?

— А без лестницы сможешь?

Сын посмотрел наверх.

— Зачем?

— Проверим.

— Что проверим?

— Способность выживать в естественной среде.

— Пап, естественная среда — это точно не септик.

— Пока это просто яма. Септиком она станет потом.

Ира услышала разговор.

— Сергей, дай ребёнку лестницу.

— Он уже не ребёнок.

— Ему пятнадцать.

— Вот и проверим, чему человек научился за пятнадцать лет.

Сын вздохнул.

— Убери лестницу.

Я отставил её подальше. Теперь стало интересно уже всем. Яма была примерно метр сорок шириной. Сын упёрся спиной в одну стенку, ногами в противоположную и начал постепенно подниматься.

Сначала сантиметров двадцать. Потом ещё. Ноги соскользнули. Он съехал обратно.

Ира тут же сказала:

— Всё. Хватит. Ставь лестницу.

— Нормально, — ответил сын снизу.

Попробовал ещё раз. На этот раз нашёл положение удобнее. Уперся руками, переставил ноги, подтянулся. Появилась голова. Потом плечи. Он ухватился за край и выбрался наружу.

Я протянул ему руку.

— Поздравляю.

— С чем?

— Экзамен на выживание сдал.

— А двадцать тысяч?

— Мы ещё не докопали.

Обед трудящихся

К обеду двадцать тысяч уже перестали казаться такой огромной суммой. Вернее, сумма осталась прежней. Изменилось отношение к человеку из Энгельса. Я начал понимать, за что он просил эти деньги.

Мы бросили лопаты и пошли обедать. Во дворе Ира как раз кормила Бориса. Борис лежал в тени с таким видом, словно тяжёлый физический труд последних нескольких часов полностью его измотал. Перед ним стояла миска.

— У-у-у, дармоед, — сказал я.

Ира сразу возмутилась:

— Что это он дармоед?

— Потому что даром ест. Всё буквально.

— Борис хороший.

— Конечно хороший. Мы вон, чтобы пообедать и сэкономить двадцать тысяч, целый день из ямы не вылазим. А этот дармоед спит, а ты ему ещё на блюдечке корм приносишь. За какие такие заслуги?

Борис на обвинение никак не отреагировал.

— Зато у нас мышей нет, — сказала Ира.

— Что-то я ни разу не видел, чтобы он мышей ловил.

— Значит, ловит, когда тебя нет.

— И вообще мышей чаще кошки ловят, а не коты.

Ира нашлась сразу:

— А ведь к нему кошки и ходят. Потому что он у нас.

Я посмотрел на Бориса.

Кот продолжал лежать возле миски и явно не собирался оправдываться.

— Вот ещё одна несправедливость жизни.

— Какая?

— Если бы я целый день лежал на диване, ты бы от меня ушла.

Сын перестал есть и прислушался.

— А он целыми днями лежит. Халявщик. Ты его кормишь. К нему ещё и женщины сами приходят. Да за него ещё мышей если не ловят, то гоняют точно.

Ира рассмеялась.

— Ты Борису завидуешь?

— Уже начинаю.

Сын кивнул в сторону ямы.

— Пап, поздно. Ты выбрал карьеру землекопа.

Борис потянулся, перевернулся на другой бок и закрыл глаза.

На этом его рабочий день, видимо, закончился.

Наш — нет.

Второй метр

После обеда залезать обратно в яму хотелось значительно меньше, чем утром. Но двадцать тысяч сами себя не заработают.

Мы продолжили. Теперь один работал внизу, второй наверху. Ёмкость с землёй ходила вверх-вниз по верёвке. Потом менялись. Чем глубже становилась яма, тем медленнее шла работа.

К вечеру я начал испытывать к человеку из Энгельса уже почти профессиональное уважение.

— Сын.

— Что?

— Помнишь мужика за двадцать тысяч?

— Помню.

— Возможно, мы были к нему несправедливы.

— Поздно. Мы уже почти заработали.

Я измерил глубину. До двух метров оставалось немного.

— Докапываем.

— Сегодня?

— А ты хочешь завтра снова сюда залезать?

Сын подумал.

— Докапываем.

Когда нужная глубина наконец получилась, мы некоторое время просто стояли наверху. Перед нами была большая прямоугольная яма. Обычная яма. Никаких высоких технологий. Никакого искусственного интеллекта.

Две лопаты, верёвка, черенок и очень убедительное доказательство того, что двадцать тысяч иногда можно заработать, просто решив их не тратить.

— Ну что, — спросил я сына, — как тебе первая зарплата землекопа?

— Где деньги?

— Я же говорил. В семейном бюджете.

— Тогда это не зарплата.

— Зато опыт.

Сын вздохнул.

— Я так и знал, что закончится опытом.

Мы пошли в дом.

Борис всё ещё спал.

Судя по всему, мышей в этот день он тоже решил оставить кошкам.

А я уже тогда должен был догадаться: если для появления одного унитаза нам пришлось обзванивать ритуальные агентства, искать кладбище в Яндекс.Картах и самим выкопать двухметровую яму, то на этом история закончиться просто не могла.

Но это я понял немного позже. Но чего уж там.

Да ладно...

Глава 7 Деревенская цивилизация начинается с септика

Как мы спасали экскаватор и потеряли стол

Септик был готов, стенки выложены, верх выведен по уровню. Теперь оставалось соединить его с домом. Для этого требовалось купить канализационные трубы и прокопать примерно десять метров траншеи.

Сначала решили ехать за трубами.

По дороге в районный центр Ира вдруг оживилась и ткнула пальцем в сторону какого-то проулка.

— Останови!

— Зачем?

— Экскаватор!

Я успел заметить небольшой жёлтый мини-экскаватор на прицепе, который как раз свернул за угол.

— Ира, нам в магазин надо.

— Останови, говорю!

Я притормозил у обочины.

Ира выскочила из машины и почти бегом скрылась за углом.

— Ира!

Ответа не последовало.

До магазина оставалось буквально несколько десятков метров, поэтому ждать я не стал. Подумал, что если ей действительно так хочется поговорить с владельцем экскаватора, то она меня потом найдёт. Подъехал к магазину, припарковал Solaris и пошёл заниматься тем, ради чего мы вообще приехали. Нам нужны были трубы для наружной канализации.

Продавец показал оранжевые пластиковые трубы по три метра.

— Почему оранжевые? — спросил я.

— Для наружной канализации. Они прочнее, рассчитаны на грунт и мороз.

Это меня устроило.

Тут же выяснилось, что с доставкой возникли проблемы.

— Привезти можем, — сказал продавец. — Только не быстро.

— А что так?

— С бензином перебои. Машины сейчас ходят нерегулярно.

Ждать неизвестно сколько не хотелось.

— А если самим забрать?

— Да пожалуйста. Трубы по три метра.

Я вышел на улицу и оценил размеры нашей машины. Solaris у нас был рыжий, хэтчбек. Багажника на крыше не было, зато задние сиденья складывались, и это давало хотя бы какой-то шанс.

Как раз в этот момент появилась Ира.

По выражению её лица сразу было понятно, что за угол она бегала не зря.

— Я договорилась.

— О чём?

— С экскаваторщиком.

— Ира, мы вообще-то за трубами приехали.

— Я знаю.

— И при чём тут экскаватор?

— Нам траншею копать надо.

— Мы с сыном сами выкопаем.

— Конечно выкопаете.

Она сказала это таким тоном, что продолжение уже угадывалось.

— Но зачем?

Я решил пока не спорить.

— Лучше скажи, как мы трубы повезём.

Ира посмотрела на машину.

— Вот если бы был багажник на крыше, мы бы их сверху привязали.

— И ехали бы как танк.

— Точно!

Я представил наш рыжий Solaris с тремя длинными оранжевыми трубами сверху.

— Не как танк.

— А как?

— Скорее как «Катюша».

Ира засмеялась.

— А если три трубы?

— Тогда уже почти «Град».

Багажника на крыше не было, поэтому пришлось использовать то, что имелось. Мы сложили задние сиденья, открыли багажник и начали заталкивать трубы внутрь. Часть каждой трубы оставалась в багажнике, дальше они проходили через салон, а передние концы пришлось вывести наружу через окна. Получилось довольно удобно.

По крайней мере настолько удобно, насколько вообще может быть удобно ехать в маленьком хэтчбеке с тремя трёхметровыми канализационными трубами.

Когда всё улеглось на свои места, выяснилась ещё одна забавная деталь. Solaris был рыжий. Трубы тоже оранжевые. Со стороны выглядело так, будто производитель специально выпустил комплект канализации в цвет кузова.

Ира устроилась на заднем сиденье среди труб.

— Нормально сидеть?

— Нормально.

— Тогда ты у нас заряжающий.

— Почему заряжающий?

— Потому что сидишь рядом с тремя стволами.

— А ты кто?

— Механик-водитель.

— А командир?

— Командир остался дома.

Обратно ехали аккуратно.

Три оранжевых трубы торчали из окон вперёд, и наш рыжий Solaris действительно стал похож на какую-то самодельную боевую машину.

— Представляешь, что люди думают? — спросила Ира.

— Думают, что местная ПВО наконец получила финансирование.

— На «Солярисе»?

— Маскировка.

Она засмеялась.

Только теперь я вернулся к теме экскаватора.

— Так что ты там успела сделать?

— Телефонами обменялась.

— Зачем?

— Траншею копать.

— Сколько он хочет?

— Триста рублей за метр.

Я быстро посчитал.

Десять метров — три тысячи рублей.

После двадцати тысяч, которые у нас просили за яму септика, сумма выглядела уже вполне гуманной.

Но сразу соглашаться не хотелось.

— Мы сами выкопаем.

— Конечно.

— Почему опять «конечно»?

— Потому что потом вы два дня будете ходить с лопатами и вздыхать.

— Я не вздыхаю.

— Ты просто очень выразительно дышишь.

Спор продолжался до самого дома.

Когда мы въехали во двор, сын вышел нам навстречу и некоторое время рассматривал Solaris с тремя оранжевыми трубами в окнах.

— Это что?

— Канализация.

— Я вижу.

— Тогда чего спрашиваешь?

— Я пытаюсь понять, почему она приехала как артиллерия.

Ира выбралась с заднего сиденья.

— Я была заряжающим.

Сын кивнул.

— Тогда всё понятно.

Мы выгрузили трубы и сложили возле дома.

После этого разговор об экскаваторе продолжился уже втроём.

Три тысячи против двух лопат

— Три тысячи, — сказала Ира. — И он всё выкопает.

— Мы тоже выкопаем.

Сын посмотрел на меня.

— Пап, а можно я не буду героем?

— В каком смысле?

— В прямом. Я уже герой септика. Мне хватит.

— Предатель.

— Я просто считаю экономику.

— Какую ещё экономику?

— Три тысячи рублей на двоих. Получается, за полторы тысячи я могу целый день не копать.

Ира сразу поддержала его.

— Ребёнок правильно рассуждает.

— Какой ребёнок? Ему пятнадцать.

— Тем более. Уже понимает ценность труда.

В результате семейное голосование закончилось не в мою пользу.

На следующее утро Ира сообщила, что экскаватор приедет.

— В каком смысле приедет?

— В прямом.

— Ты уже позвонила?

— Конечно.

— А если бы я всё-таки отказался?

Она немного подумала.

— Было бы неудобно.

Сорок минут технического прогресса

Через некоторое время возле дома остановилась машина с прицепом. На прицепе стоял тот самый маленький жёлтый экскаватор. Техника действительно выглядела почти игрушечной. Я ещё раз подумал, что десять метров траншеи мы спокойно могли бы прокопать сами. Потом экскаватор съехал с прицепа, прошёл через ворота, миновал навес и вырулил на задний двор.

Вот тут я начал относиться к нему серьёзнее.

— Видишь? — сказала Ира. — Я же говорила, что он маленький.

— Уже вижу.

— И красивый.

— Ира, давай не будем обсуждать красоту экскаватора.

Тракторист осмотрел место и спросил:

— Откуда копать?

Я показал направление от дома к септику. Он кивнул и начал работу. Через несколько минут стало понятно, что три тысячи рублей, возможно, были потрачены не зря. Ковш входил в землю легко, грунт сразу складывался рядом, а траншея продвигалась со скоростью, которую мы с сыном могли только наблюдать с некоторой завистью.

Сын постоял рядом и сказал:

— Пап, я теперь понимаю, зачем люди придумали технику.

— Я тоже начинаю понимать.

Минут через сорок экскаватор почти дошёл до септика.

До стены оставалось совсем немного.

Тракторист остановился.

— Дальше не пойду.

— Почему?

— Придётся на край септика заезжать.

Я сразу понял, что испытывать собственную кладку таким способом не хочу.

— Хорошо. Остаток сами докопаем.

Сын вздохнул.

— Всё-таки без лопаты не обошлось.

Казалось, работа закончена. И только тогда выяснилось, что мы допустили маленькую инженерную ошибку. Экскаватор оказался по другую сторону свежевыкопанной траншеи, и между ним и воротами теперь лежала канава, которую он сам только что сделал.

Сын первым задал очевидный вопрос:

— А он обратно как поедет?

Мы выкопали экскаватору ловушку

Вот тут стало понятно, что если бы копать начали от септика в сторону дома, экскаватор закончил бы работу возле выхода. Но эта мысль пришла слишком поздно. Вообще лучшие строительные решения почему-то часто становятся очевидными сразу после того, как уже всё сделано наоборот.

Тракторист, впрочем, особенно не волновался.

— Сейчас выберемся.

Вот после этой фразы я насторожился.

Недавно мы с сыном сделали несколько деревянных настилов для дорожки. Их и решили использовать как мосты. Доски положили поперёк траншеи. Экскаватор осторожно заехал на них. Настил прогнулся, но выдержал. Потом подложили следующий. Так, постепенно переставляя доски, мы начали выводить технику к воротам. Всё шло вполне удачно, пока на пути не оказался старый стол возле сарая. Стол стоял там столько, сколько я себя помнил в этом доме.

Когда я впервые приехал знакомиться с родителями будущей жены, он уже был на месте. На нём чистили рыбу, перебирали овощи, чинили инструмент, складывали вёдра, банки и всё то, что в деревне кладут «на минутку», а потом находят через несколько лет. Одна сторона стола была прикреплена к сараю. Другая держалась на двух толстенных деревянных ногах, вкопанных в землю. Объехать его экскаватор не мог. С одной стороны мешал сарай. С другой была траншея.

Тракторист оценил ситуацию.

— Стол надо убрать.

— Может, как-нибудь иначе?

— Никак.

Ира осторожно спросила:

— А его нельзя перенести?

— Можно. Только сначала придётся разобрать.

Сын осмотрел конструкцию.

— Он вообще разбирается?

— Сейчас узнаем.

Тракторист поднял ковш.

— Я аккуратно.

Слово «аккуратно» прозвучало как приговор.

Ковш подцепил одну из ножек. Раздался хруст. Стол накренился и окончательно лёг набок. Проезд освободился.

Экскаватор выбрался во двор и направился к воротам. И именно в этот момент начался сильный дождь. Мы успели спрятаться под навесом, тракторист быстро загнал технику на прицеп и уехал. Когда ливень закончился, мы вышли посмотреть, что осталось после внедрения механизации в деревенскую жизнь.

У нас теперь был готовый септик, выкопанная траншея и три оранжевые трубы, которые ждали своего часа возле дома. Экскаватор удалось спасти. А старый стол возле сарая закончил многолетнюю службу.

Ира посмотрела на него.

— Жалко?

— Немного.

— Зато траншею выкопали быстро.

— Быстро.

— И самим почти не пришлось копать.

— Почти.

Сын подвёл итог:

— Получается, за три тысячи рублей мы купили сорок минут работы экскаватора и ликвидацию стола.

— Не совсем.

— А что ещё?

— Опыт.

— Тогда выгодно.

На следующий день нужно было укладывать трубы и соединять дом с септиком.

Оранжевая канализация уже лежала во дворе рядом с рыжим Solaris, и до настоящей деревенской цивилизации оставалось совсем немного.

По крайней мере, тогда мне так казалось.

Продолжение следует…

Глава 8 Карась, поплавок и международный договор

Рыбалка как способ ничего не делать с пользой

Канализационную эпопею мы наконец закончили.

Трубы уложили, соединили дом с септиком, установили унитаз и несколько раз всё проверили. Вода уходила именно туда, куда ей полагалось, нигде ничего не текло и, что особенно радовало, обратно ничего не возвращалось.

После последних недель это уже можно было считать серьёзным инженерным достижением.

Ира была довольна.

Сын тоже.

А я вдруг понял, что устал.

Не так, чтобы упасть и лежать. Скорее устал постоянно что-нибудь строить, соединять, копать, переделывать и слушать очередное:

— Серёжа, а я тут подумала...

Поэтому решил отдохнуть.

На рыбалке.

Вообще рыбалка неожиданно стала для меня одним из лучших способов расслабиться в деревне. Я выходил к речке рано утром, пока солнце ещё только поднималось, или вечером, когда жара начинала спадать. Закидывал удочки и проводил на берегу час-два.

Иногда что-нибудь ловил.

Иногда не ловил ничего.

Но самое удивительное заключалось в том, что результат почти не имел значения.

Возвращался домой всё равно довольный.

Почему — не знаю.

Может быть, действует сама вода. Перед тобой речка, напротив лес, над водой иногда висит лёгкий туман. Никуда не нужно ехать. Никому не нужно звонить. Ничего не надо ремонтировать.

И главное — никто не спрашивает, почему ты до сих пор что-нибудь не закончил.

Сидишь.

Смотришь на поплавок.

И постепенно понимаешь, что для счастья человеку иногда действительно достаточно удочки, лески и маленького кусочка пенопласта, торчащего из воды.

Хотя рыбалка для меня была делом вовсе не новым.

Я много лет прожил на берегу моря. Потом работал на гражданских судах, и там мы тоже ловили рыбу. Иногда прямо ночью.

Но морская рыбалка — это отдельная история.

И о ней я когда-нибудь обязательно расскажу.

А здесь мне неожиданно пришлось учиться рыбачить практически заново.

Казалось бы, что может измениться?

Леска та же.

Крючок тот же.

Рыба, в общем-то, тоже придерживается старых принципов: увидела что-нибудь съедобное — попробовала съесть.

Но на этом сходство заканчивалось.

На речке выяснилось, что рыбу желательно прикармливать.

Для меня это сначала выглядело немного странно.

То есть ты сначала кормишь рыбу просто так.

Потом бросаешь среди всей этой бесплатной еды один крючок с наживкой.

А затем искренне надеешься, что из всего предложенного ассортимента она почему-то выберет именно его.

С точки зрения маркетинга схема сомнительная.

Но работала.

У поплавка оказался свой язык

Главным же действующим лицом речной рыбалки оказался поплавок.

Поначалу я воспринимал его совершенно примитивно.

Стоит — значит, ничего не происходит.

Утонул — дёргай.

Через некоторое время выяснилось, что всё гораздо сложнее.

У поплавка вообще оказался собственный язык.

И вот этот язык мне пришлось изучать заново.

На одной из первых совместных рыбалок мы сидели с сыном на берегу, а Ира решила составить нам компанию.

Сама ловить она не собиралась.

Зато очень быстро выяснилось, что наблюдать за чужим поплавком ей нравится гораздо больше.

Мой поплавок вдруг начал мелко подрагивать.

Чуть наклонится.

Выпрямится.

Снова тюкнется.

— Серёжа! — моментально оживилась Ира. — Дёргай!

— Не надо.

— Как не надо? Клюёт!

— Не клюёт.

— Я же вижу!

— Это верховодка.

— Какая ещё верховодка?

— Мелочь. Наверху крутится. Толкает поплавок.

— И что?

— Ничего. Она даже наживку нормально взять не может.

Поплавок снова несколько раз дёрнулся.

— Вот! Дёргай!

— Ира, успокойся.

— Потом уйдёт!

— Пусть идёт. Эту мелочь даже наша кошка не оценит.

Правда, какую именно из кошек я имел в виду, уточнять не стал. Думаю, даже Борис посмотрел бы на такую добычу с некоторым сомнением.

Через некоторое время поплавок стал слегка двигаться в сторону.

Не тонул.

Не ложился.

Просто чуть подрагивал и медленно плыл.

Ира немедленно оживилась снова.

— Серёжа!

— Не надо.

— Да что значит «не надо»? Он же поплыл!

— Это опять мелочь тесто объедает.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что крупная рыба так не возится.

Дёргай! Дёргай! Уйдёт!

Мелкая рыбёшка просто пыталась откусить шарик теста сбоку. Заглотить его целиком она не могла, поэтому щипала по краям. От этих попыток крючок немного двигался, леска передавала движение на поплавок, и тот мелко подпрыгивал, постепенно смещаясь в сторону.

— Всё равно бы дёрнул, — сказала Ира.

— И достал бы пустой крючок.

— А вдруг там рыба?

— Там наглая мелочь, которая бесплатно обедает.

— Вот поэтому и надо дёрнуть.

— Чтобы наказать?

— Чтобы не расслаблялась.

Сын сидел рядом и молча слушал наш разговор.

Потом сказал:

— Пап, мне кажется, Ира уже не рыбу ловит. Она воспитывает её по Макаренко.

Через некоторое время я снова забросил удочку.

Поплавок встал нормально.

Постоял несколько секунд.

А потом вдруг резко ушёл под воду целиком.

Ира чуть не подпрыгнула.

— ДЁРГАЙ!

Я даже не пошевелился.

— Серёжа!

— Не надо.

— Он утонул!

— Я вижу.

— Там большая рыба!

— Там нет рыбы.

— Откуда ты знаешь?!

Я уже примерно понял, что произошло.

Скорее всего, грузило при забросе сначала легло на подводную траву. Потом сорвалось, провалилось глубже и резко потянуло леску вниз. Поплавок вслед за ним нырнул под воду.

— Это грузило с травы соскочило.

— Конечно, — возмутилась Ира. — Всегда у тебя что-нибудь с травы соскальзывает, когда рыба клюёт.

— Спорим?

— Спорим.

— Сейчас я аккуратно вытащу снасть. Если наживка целая — значит, рыбы не было.

— А если крючок пустой?

— Значит, ты права.

— Пустой будет.

— Посмотрим.

Я медленно выбрал леску.

Поднял крючок.

И торжественно показал его Ире.

На крючке сидел совершенно целый шарик теста.

Такой же, каким я его забросил.

Ира внимательно посмотрела.

— Она могла не успеть съесть.

— Какая рыба?

— Большая.

— Которая утопила поплавок, но решила тесто не трогать?

— Может, передумала.

Сын отвернулся к своему поплавку.

По плечам было видно, что он смеётся.

Казалось бы, на этом спор можно было закончить.

Но Ира нашла новую проблему.

Она посмотрела, как я насаживаю свежий кусочек теста.

Я отщипывал небольшой кусочек, катал пальцами шарик и аккуратно проводил жало крючка по дуге внутри теста так, чтобы оно держалось плотнее.

Ира некоторое время наблюдала.

Потом не выдержала.

— Ты неправильно делаешь.

Я замер.

— Что именно?

— Тесто насаживаешь.

— Ира...

— Ну посмотри. Ты просто шарик делаешь.

— Именно.

— А надо его вокруг крючка залепить.

— Зачем?

— Потому что это тесто.

— И?

— Ну ты пельмени видел?

Я посмотрел на неё.

— Видел.

— Вот. Берёшь тесто, внутрь кладёшь крючок и залепляешь.

— Вместо фарша?

— Да.

— И получается пельмень с крючком?

— Не придирайся.

Сын снова вмешался:

— Главное, чтобы рыба со сметаной не попросила.

Несмотря на постоянные консультации, рыба всё-таки ловилась.

И однажды поплавок повёл себя совсем иначе.

Сначала слегка качнулся.

Потом медленно пошёл в сторону.

А затем уверенно начал уходить под воду.

Я подсек.

Удочка сразу согнулась.

— Есть!

По сопротивлению было понятно — на этот раз не верховодка.

Я осторожно начал подтягивать рыбу к берегу.

В воде мелькнул широкий золотистый бок.

Карась.

Причём хороший.

Не гигант, конечно, но после всей мелочи, которая до этого занималась бесплатной дегустацией нашего теста, выглядел вполне солидно.

Подтащил его почти к берегу и остановился.

Поднимать на леске не хотелось. Карась дёргался, крючок мог выскочить из губы в самый последний момент.

— Ира, возьми сачок.

Она схватила сачок.

— Куда?

— В воду. Под рыбу.

Я подвёл карася ближе.

Ира осторожно завела под него сетку.

Карась оказался внутри.

— Всё, — сказал я. — Вытаскивай.

Ира замерла.

— Ну?

— Я боюсь.

— Чего?!

— Он сейчас начнёт дрыгаться.

— И что?

— И выпрыгнет.

— Так вытаскивай быстрее.

— А если уплывёт?

— Не уплывёт.

— А если уплывёт, ты потом скажешь, что я твою рыбу упустила.

Я держал удочку.

Карась лежал в сачке.

Ира держала сачок в воде.

Несколько секунд вся операция находилась в состоянии полного равновесия.

Первым не выдержал сын.

Он молча закрепил свою удочку так, чтобы видеть поплавок.

Подошёл к Ире.

— Дай.

Забрал у неё сачок.

Одним движением поднял карася на берег.

Снял его с крючка и отправил в садок.

Ира тут же присела рядом.

— Бееедненький...

Я посмотрел на неё.

— Кто?

— Карасик.

— Только что ты требовала, чтобы я дёргал при каждом движении поплавка.

— Ну я же не знала, что он такой.

— Какой?

— Живой.

— Ира, мы вообще-то рыбу ловим.

Она ещё немного посмотрела на карася, который вполне бодро плавал в садке.

Потом повернулась ко мне.

— Серёжа...

Я уже знал этот голос.

— Нет.

— Ты ещё не знаешь, что я хочу сказать.

— Знаю.

— Давай его отпустим.

— Нет.

— Ну жалко же.

— А зачем мы тогда сюда пришли?

— Рыбачить.

— Вот мы и рыбачим.

— Рыбачить можно и без того, чтобы рыбу забирать.

Сын вернулся к своей удочке.

— Пап, главное теперь Бориса сюда не приводить. У них с Ирой будут разные взгляды на судьбу карася.

После нескольких таких совместных рыбалок мы с сыном поняли, что ситуацию необходимо исправлять.

И случай представился довольно быстро.

Раздел сфер влияния

Ира готовила обед.

Мы с сыном зашли на кухню.

Я некоторое время постоял рядом и внимательно посмотрел на кастрюлю.

— Ира.

— Что?

— Мне кажется, огонь слишком большой.

Она повернулась.

— Нормальный огонь.

— Нет. Убавь.

— Зачем?

— Так лучше будет.

Сын заглянул в кастрюлю.

— И картошка крупновато порезана.

Ира медленно посмотрела сначала на него, потом на меня.

— Какая картошка?

— Вот эта.

— Нормально она порезана.

— Нет, — уверенно сказал сын. — Я бы мельче сделал.

Я попробовал борщ.

— И зелени, по-моему, многовато.

— Серёжа...

Я заглянул в кастрюлю ещё раз.

— А базилик где?

— Положила.

— Мало.

Ира прищурилась.

— Ты теперь ещё и борщ меня будешь учить варить?

— Почему нет?

— Ты когда-нибудь сам его готовил?

— Конечно.

— И базилик клал?

— Клал.

Тут уже сын удивился.

— Правда?

— Правда. Когда жил один, сам готовил. Мама научила.

Ира немного растерялась, но быстро нашлась.

— Ну тогда иди и свой вари.

Я пожал плечами.

— Я просто помогаю.

Сын поддержал:

— Мы же видим.

Ира некоторое время молча смотрела на нас.

По выражению её лица было понятно, что эксперимент пора заканчивать, иначе обед мы действительно будем готовить самостоятельно.

Я решил перейти к сути.

— Понимаешь теперь?

— Что?

— Вот примерно так выглядит рыбалка, когда ты стоишь рядом.

Несколько секунд Ира молчала.

Потом поставила ложку.

— То есть я вам мешаю?

— Нет, — дипломатично ответил я. — Ты активно участвуешь.

— Не ловя рыбу, — добавил сын.

— Зато советы раздаёшь, — закончил я.

Ира подумала.

— Хорошо. Давайте договоримся.

Так в нашей семье появился очередной международный договор о разграничении сфер влияния.

Речка во время рыбалки признавалась нашей с сыном территорией.

Ира могла приходить.

Могла сидеть рядом.

Могла смотреть на поплавки.

Могла жалеть червей, верховодку, карасей и вообще всю речную фауну Саратовской области.

Но команда «Дёргай!» запрещалась.

Так же как советы по насаживанию теста методом изготовления пельменей.

Кухня во время приготовления Ирой еды объявлялась её суверенной территорией.

Мы с сыном могли зайти.

Взять воды.

Посмотреть, что готовится.

Даже попробовать, если нас об этом попросят.

Но советы относительно величины огня, размера картошки, количества зелени и правильного содержания базилика в борще запрещались категорически.

Все стороны признали существующие границы.

Статус-кво был восстановлен.

С тех пор я снова мог спокойно смотреть на поплавок.

А Ира — спокойно готовить борщ.

Правда, время от времени с кухни всё-таки доносилось:

— Серёжа, попробуй, соли хватает?

Но это уже считалось официальным запросом о международной помощи.

Глава 9 Щука по годовому абонементу

Как я два года подряд выполнял годовую норму по щуке, а Ира наконец нашла применение электромясорубке.

У каждого рыбака есть история о самой большой рыбе, которую он когда-либо поймал. Причём с каждым годом эта рыба почему-то становится всё крупнее, сопротивляется всё отчаяннее, а обстоятельства её поимки постепенно приобретают черты настоящего героического подвига.

У меня история совершенно другая.

Я ловлю одну щуку в год.

Именно одну. Не за одну рыбалку, не за месяц и даже не за летний сезон. Одну за целый год.

Причём никакого соглашения с природой я не подписывал. Судя по всему, она сама установила для меня такой порядок, а меня, как обычно, забыли поставить в известность.

Началось всё в прошлом году, когда мы приехали в Радищево. Большой Узень протекает буквально рядом с нашим участком, поэтому сходить на рыбалку не составляет особого труда. Взял удочки, наживки, садок и отправился на берег.

Вообще-то я предпочитаю поплавочную рыбалку. Мне нравится сидеть у воды, наблюдать за поплавком, время от времени вытаскивать карасей. Никакой суеты. Никакого обязательного результата. Можно просто смотреть на реку, слушать птиц и наслаждаться тем редким состоянием, когда тебе совершенно не обязательно куда-нибудь торопиться.

Правда, у рыбы есть одна неприятная привычка. Она иногда перестаёт клевать.

Только что поплавок исправно подрагивал, уходил в сторону, нырял, а ты едва успевал менять наживку. И вдруг тишина. Проходит пять минут, десять, пятнадцать. Поплавок стоит неподвижно, словно его прибили к поверхности воды.

Вот для таких случаев я и брал с собой спиннинг.

Удочку оставлял на месте, а сам начинал забрасывать блесну. Недалеко, чтобы поплавок оставался в поле зрения. Провёл приманку, вытащил, снова забросил. Между делом поглядываю на удочку. Если там начинается движение, откладываю спиннинг и возвращаюсь к карасям.

Получалась своеобразная система параллельной обработки задач. Пока караси отказывались сотрудничать, я переключался на щуку.

Как айтишнику, мне такая организация процесса очень нравилась. Оборудование не простаивает, время используется рационально, производительность повышается. Разве что отчётность вести некому.

Сын, который нередко составлял мне компанию, относился к этой системе с некоторым скепсисом.

— Пап, ты определись, кого ловишь.

— А что не так?

— У тебя там караси, тут щука. А если одновременно клюнут?

— Значит, будет хороший день.

— А если обе снасти потянут?

— Ты для чего здесь?

— Понятно. Опять бесплатная рабочая сила.

— Не бесплатная. За помощь полагаются баллы.

— Я так и знал, что ты до рыбалки свою систему Макаренко дотащишь.

Впрочем, до одновременного клёва дело обычно не доходило. Рыба словно договорилась работать посменно. Когда активничали караси, щука не проявляла интереса к моим блёснам. Когда поплавок замирал, я получал возможность спокойно упражняться со спиннингом.

Надо сказать, блёсны у меня были разные. И дешёвые, и вполне приличные, а одна особенно дорогая. Из тех, которые покупаешь и некоторое время разглядываешь, пытаясь понять, за что именно отдал столько денег.

С одной стороны, красивая. Блестит. Сделана аккуратно. Наверняка какой-нибудь инженер несколько месяцев рассчитывал её колебания, испытывал в специальном бассейне и добивался идеальной игры в воде.

С другой стороны, это всё-таки кусок металла с крючком.

За такие деньги щука должна не просто хватать приманку, а предварительно выпрыгивать из воды и благодарить за предоставленную возможность.

И ведь однажды эта дорогая блесна сработала.

Я как раз занимался своим обычным делом. Поплавок молчал, караси объявили перерыв, и я решил немного побросать спиннинг. Сделал заброс, начал проводку. Блесна шла под водой, когда вдруг почувствовал резкий удар.

В какой-то момент почувствовал знакомое сопротивление. Спиннинг согнулся, катушка пошла туже.

Ну вот, опять траву зацепил.

Для Большого Узеня дело привычное. В реке хватает подводной растительности, и блесна периодически цепляется за неё. Начинаешь осторожно тянуть, надеясь, что трава оторвётся ну или тащишь на берег огромный пучёк водорослей.

Я продолжал подтягивать леску, уже мысленно представляя, какой пучок речной зелени сейчас вытащу на берег.

И вдруг почувствовал короткий рывок.

Потом ещё один.

Не сильный, но вполне отчётливый.

Трава так себя не ведёт.

Вот тут до меня и дошло, что на другом конце лески вовсе не очередной подводный огород. Щука!

Самое интересное, что она не устраивала бешеного сопротивления. Просто шла к берегу, тяжело натягивая леску, и лишь изредка начинала дёргаться, пытаясь освободиться от крючка.

Именно эти короткие рывки и выдавали живую добычу. Без них я до последнего мог бы считать, что тащу очередную охапку водорослей.

— Сын! Сачок давай! Щука!

Теперь главное было не торопиться. Продолжать осторожно подматывать леску, не давать ей ослабнуть и надеяться, что щука не решит предпринять последнюю попытку освобождения прямо у берега.

Здесь надо пояснить одну особенность нашего берега. Вода в Большом Узене не всегда подходит к самому краю так удобно, чтобы можно было просто наклониться и взять рыбу рукой. Поэтому мы всегда весной строим мостки. Осенью их убираем, так как ледоход их сносит. Поэтому помощь с сачком бывает весьма кстати.

Я осторожно подтягивал добычу, стараясь не дать ей сойти с крючка. Щука сопротивлялась вполне достойно, и чем ближе она подходила к берегу, тем меньше мне хотелось рисковать.

— Давай сачок!

— Да вижу я!

— Только не сверху!

— Пап, я знаю!

Наконец рыба оказалась в сачке, а затем и на берегу.

Красавица. Вытянутое тело, мощная голова, характерная щучья пасть с такими зубами, что сразу становится понятно, почему остальная речная живность старается держаться от неё подальше.

Мы некоторое время любовались добычей.

— Ну что, — спросил сын, — теперь ещё одну?

— Конечно.

Я был уверен, что наконец-то подобрал правильную приманку. Если щука взяла на эту блесну, значит, всё рассчитано верно. Осталось повторить успех.

Продолжил забрасывать. Потом попробовал другое место. Потом другую блесну. Потом вернулся к дорогой.

Ничего.

На следующий день та же история. И ещё через день.

Караси ловились, иногда попадалась другая рыба, но щука больше не появлялась.

Тогда я не придал этому особого значения. Ну не поймал вторую, и ладно. Рыбалка ведь не магазин, где можно выбрать товар, положить его в корзину и оформить доставку.

Одна щука в одни руки

Однако в нынешнем году всё повторилось.

Опять Большой Узень. Опять поплавочная удочка, паузы между поклёвками, спиннинг и блёсны.

И опять одна щука.

Ровно одна.

Я продолжал рыбачить, пробовал другие приманки, менял места. Но со второй щукой никак не складывалось.

Вот тут я и задумался.

Два года подряд по одной щуке. Конечно, с научной точки зрения выборка совершенно несерьёзная. Любой статистик объяснит, что двух наблюдений недостаточно для выводов. Но я ведь не научную работу пишу. Я рыбачу.

А для рыбака две одинаковые истории подряд — это уже почти примета.

О своих наблюдениях я рассказал сыну.

— Слушай, а ведь я второй год подряд ловлю по одной щуке.

— Ну и что?

— В том-то и дело. Ровно по одной. В прошлом году одну поймал, в этом одну. Потом сколько ни стараюсь — больше ни одной.

— Может, остальные умнее?

— Спасибо за поддержку.

— Я просто предполагаю.

— А может, мне больше одной не положено?

Сын задумался.

— То есть у тебя лимит?

— Похоже на то.

— Тогда всё правильно. Годовую норму выполнил, жди следующего года.

Мы посмеялись, но мысль меня зацепила.

В самом деле, почему бы не предположить, что у рыб существует собственная система распределения? Вот мы, люди, придумываем квоты на вылов, ограничения по размерам, сроки запрета и правила любительского рыболовства. А рыбы, возможно, давно организовали всё гораздо эффективнее.

Где-нибудь на глубине Большого Узеня заседает рыбохозяйственная комиссия. Председатель — старый сом, который ещё помнит времена, когда по реке ходили настоящие суда. Секретарь — язь. Караси отвечают за массовость, окуни — за дисциплину, а щуки осуществляют строгий контроль за соблюдением годовых лимитов.

— Следующий вопрос повестки дня, — объявляет сом. — Толстопятов Сергей. Любительское рыболовство.

— В прошлом году одна щука выдана, — докладывает секретарь.

— Нарушения?

— Нет. Сверх лимита никого не поймал.

— На текущий год сколько запрашивает?

— Судя по количеству забросов, значительно больше.

— Отказать. Утвердить одну штуку. Остальных предупредить.

И где-то в рыбьих документах появляется запись: «Старый моряк. Щука — 1 шт. Выдано. Следующая не ранее 2027 года».

Причём никакие жалобы, обращения и попытки повторного заброса рассмотрению не подлежат.

Когда я рассказал свою теорию Ире, она отнеслась к ней вполне серьёзно.

— А ты попробуй в другом месте ловить.

— Пробовал.

— А приманку поменять?

— Менял.

— А пораньше приходить?

— Ира, я тебе не про способы ловли рассказываю. Я говорю, что второй год ловлю ровно одну щуку.

— Ну так хорошо же!

— Что хорошего?

— Щука есть.

С этим аргументом спорить было трудно. Щука действительно была. И в прошлом году, и в нынешнем.

— А если тебе две нужны, давай я с тобой пойду.

— Зачем?

— Может, на меня ещё одна положена.

Вот тут я впервые всерьёз задумался о возможностях расширения рыболовной квоты за счёт членов семьи.

Сын немедленно предложил более современное решение:

— Пап, тебе нужно зарегистрировать несколько аккаунтов.

— Где?

— В рыболовной системе. Один на тебя, один на Иру, один на меня.

— И что?

— По щуке на каждый аккаунт. Три штуки в год.

— А если обнаружат?

— Забанят.

— Кто?

— Рыбнадзор.

Я представил себе щуку, которая подплывает к блесне, проверяет мой профиль и, обнаружив уже использованную квоту, демонстративно разворачивается.

Вообще-то это многое объясняло.

Ира против зубастого хищника

Но самая интересная часть нашей щучьей истории начиналась не на берегу, а дома.

Потому что поймать щуку — это одно. А вот убедить Иру, что теперь с ней нужно что-то делать, — совершенно другое.

Ира вообще любит животных. Всех без исключения. Включая тех, которые при определённых обстоятельствах вполне могли бы съесть кого-нибудь из более мелких представителей животного мира.

Щука в эту категорию вписывалась идеально.

Когда мы принесли добычу домой, Ира поначалу заинтересовалась.

— Ой, какая большая!

— Нормальная щука, — ответил я, стараясь не преувеличивать размеры. — На котлеты хватит.

— А она кусается?

— Уже нет.

— А зубы?

— Зубы остались.

Ира осторожно заглянула в щучью пасть и тут же отодвинулась.

— Ой, какая страшная!

— Это щука, Ира. У неё работа такая.

— А мне её теперь чистить?

— Нет, — сказал я. — Мы сами.

— Вот и правильно, — немедленно согласилась Ира. — Я её боюсь.

Честно говоря, к разделке щуки я тоже не испытывал особенной страсти. Одно дело любоваться хищником на берегу, и совсем другое — разбираться с его внутренним устройством на кухонном столе.

Но отступать было поздно.

Мы с сыном вооружились ножами и приступили к работе.

Ира расположилась неподалёку, на безопасном, по её мнению, расстоянии, и начала руководить процессом.

— Осторожнее!

— С чем?

— С зубами!

— Ира, мы её потрошим, а не целуем.

— Всё равно осторожнее.

Сын попытался скрыть улыбку, но не очень успешно.

Почитал в интернете, посмотрел ролики. И приступил к разделке. Оказывается с щуки нужно снимать шкуру, отделяя её от мяса. На роликах все выглядело так, что прям рубашку снимаешь с нее. По факту же оказалось все немножечко сложнее. Ну да дело наживное. В конце-концов впотрошили, разделили пополам по хребту, потом каждую часть избавили от кожи и соскребли мясо, которое можно было уже и на фарш.

В какой-то момент сын философски заметил:

— Пап, хорошо, что ты только одну в год ловишь.

— Почему?

— Представляешь, если бы каждый день по щуке приносил? Мы бы вообще из кухни не выходили.

— Зато навык бы появился.

— Спасибо. Мне и этого экзамена на выживание хватает.

С этим я спорить не стал. После нашего строительства септика сын уже имел полное право относиться к любому совместному мероприятию как к очередной практической работе по выживанию в сельской местности.

Наконец щука была выпотрошена, почищена и подготовлена к дальнейшей переработке.

И вот тут настал звёздный час Иры.

— А давайте котлеты сделаем!

— Давай, — согласился я. — Только рыбу ещё перекрутить нужно.

— Так у нас же электромясорубка есть!

Ира произнесла это с таким торжеством, словно только что лично изобрела электричество.

Надо сказать, электромясорубка действительно имелась. И, как многие вещи в нашем деревенском хозяйстве, долгое время существовала главным образом в качестве доказательства предусмотрительности её владельцев.

Когда собирались в деревню, каждый дополнительный бытовой прибор вызывал у меня вполне закономерный вопрос: зачем он нам нужен?

У Иры на этот счёт всегда находился убедительный ответ.

— Пригодится.

Причём слово это произносилось с такой уверенностью, что возражать было бесполезно.

Теперь выяснилось, что одна из многочисленных перевезённых из Москвы машин действительно дождалась своего часа.

— Вот видишь! — радовалась Ира, устанавливая мясорубку. — А ты говорил, зачем её брать!

— Я много чего говорил.

— А она пригодилась!

— Пригодилась.

— И не пришлось руками крутить!

— Это главное достижение современной цивилизации.

Сын тем временем заинтересовался устройством агрегата.

— Пап, а если два раза пропустить, косточки перемелет?

— Мелкие — возможно. Крупные мы уже убрали.

— А если три?

— Тогда получим научную работу по механической обработке речных позвоночных.

— Можно название попроще?

— Щучьи котлеты.

— Вот это другое дело.

Электромясорубка работала довольно бодро. Щучье мясо постепенно превращалось в аккуратную массу, совершенно не напоминавшую того зубастого хищника, которого мы недавно вытащили из реки.

Ира наблюдала за процессом с неподдельным удовольствием.

— Хорошая всё-таки вещь!

— Мясорубка?

— Конечно.

— Особенно если учитывать, что пользоваться ею приходится раз в год.

— Почему раз в год?

— Потому что щука у нас по годовому абонементу.

— Так можно же и другую рыбу перекрутить!

Я почувствовал, что только что собственными руками открыл новое направление развития нашего семейного хозяйства.

Сын тоже уловил опасность.

— Пап, молчи. А то она сейчас предложит всех карасей через мясорубку пропускать.

— А что? — оживилась Ира. — Между прочим, хорошая идея!

Пришлось срочно возвращаться к котлетам.

С приготовлением фарша дело пошло веселее. Добавили необходимые продукты, всё как следует перемешали и начали лепить котлеты. Здесь Ира уже чувствовала себя гораздо увереннее. Зубастая щука превратилась в совершенно безопасный кулинарный полуфабрикат, с которым можно было обращаться без всяких опасений.

На сковороде зашипело масло. По кухне постепенно распространился такой аппетитный запах, что все наши разговоры о рыболовных квотах, дорогих блёснах и необходимости соблюдения техники безопасности сами собой прекратились.

Через некоторое время первая партия была готова.

И вот тут выяснилось, что щука — рыба не только интересная с точки зрения рыболова, но и весьма достойная с точки зрения кулинарии.

Котлеты получились очень вкусными.

Мы ели их с таким удовольствием, что я даже начал немного жалеть о своей теории годового лимита.

— Вот видишь, — сказала Ира. — А ты жаловался, что щука одна.

— Так я и сейчас жалуюсь.

— Почему?

— Потому что котлеты хорошие. Вторую щуку бы.

— Ну так поймай.

— Ира, я же объяснял. Квота закончилась.

Сын поддержал:

— Теперь только в следующем году.

— Да ну вас, — отмахнулась Ира. — Придумали какую-то квоту. Идите завтра и ловите.

Вот так всегда. Пока щука целая и с зубами, Ира её боится. А как только она превращается в котлеты, сразу возникает вопрос, почему мы не принесли ещё одну.

Впрочем, я её прекрасно понимал.

Котлеты действительно удались.

В тот вечер мы впервые всерьёз обсудили, что щучья рыбалка может стать хорошей семейной традицией. Раз в год поймать рыбу, вместе её приготовить, пожарить котлеты и устроить небольшой праздник.

Правда, сын внёс рационализаторское предложение.

— А давайте на следующий год сразу две поймаем?

— Я бы с удовольствием.

— Тогда в чём проблема?

— Не дают.

— Кто?

— Рыбохозяйственная комиссия.

Сын вздохнул.

— Пап, может, ты всё-таки в следующий раз у них разрешение заранее попросишь?

Я задумался.

В конце концов, в современном мире практически на всё существуют электронные услуги. Почему бы и рыбе не перейти на цифровое обслуживание? Зарегистрировался на портале Большого Узеня, выбрал услугу «Получение дополнительной щуки», указал количество, приложил фотографию блесны и отправил заявку.

Через десять рабочих дней получаешь ответ:

«Уважаемый заявитель! В предоставлении дополнительной щуки отказано в связи с исчерпанием установленного лимита. Рекомендуем воспользоваться услугой повторно в следующем календарном году».

Причём обжаловать решение невозможно. Потому что комиссия заседает под водой, а электронная подпись у сома отсутствует.

Абонемент продлён до следующего года

На следующий день я снова отправился на рыбалку.

Караси ловились, хотя и без особенного энтузиазма. Когда клёв затих, я, как обычно, взял спиннинг. Поставил блесну, сделал заброс. Потом ещё один. И ещё.

Поплавок всё это время оставался у меня перед глазами. Иногда он едва заметно подрагивал, и тогда я прерывал проводку, чтобы проверить удочку.

Так прошло довольно много времени.

Щуки не было.

Зато я окончательно убедился, что дорогая блесна сама по себе ничего не гарантирует. Она может быть сколько угодно красивой, правильно играть в воде и стоить как небольшой набор продуктов, но если рыба решила не клевать, никакие достижения инженерной мысли её не переубедят.

В какой-то момент я даже представил, как очередная щука подплывает к моей приманке, внимательно её рассматривает и спрашивает у соседки:

— А это кто там?

— Старый моряк.

— Так он же уже получил.

— Получил.

— Тогда пусть до следующего года подождёт.

И обе спокойно уплывают по своим щучьим делам.

Я сделал ещё несколько забросов, затем убрал спиннинг и вернулся к поплавочной удочке.

В конце концов, караси тоже рыба. И, к счастью, никаких персональных ограничений на их количество я пока не обнаружил.

А со щукой мы, похоже, действительно заключили негласный договор.

Я имею право поймать одну штуку в год. Река обязуется предоставить соответствующий экземпляр. Все остальные попытки считаются добровольной тренировкой навыков владения спиннингом.

Причём стоимость блесны на условия договора совершенно не влияет.

Дома Ира поинтересовалась результатами.

— Ну что, поймал?

— Поймал.

— Щуку?

— Нет. Карасей.

— А щуку?

— Ира, мы же вчера об этом говорили.

— О чём?

— О лимите.

— Опять ты со своим лимитом!

— Ничего не могу поделать. Государственная программа.

— Какая ещё программа?

— «Одна щука в одни руки».

Сын, услышав наш разговор, предложил переименовать её в «Щуку по годовому абонементу».

Название мне понравилось.

Особенно если учесть, что оплачиваю этот абонемент я сам. Покупаю блёсны, трачу время, наматываю километры лески, а природа предоставляет ровно одну услугу в год.

Зато качественную.

И с возможностью последующей переработки на электромясорубке.

Теперь осталось проверить, насколько устойчива эта закономерность. Если в следующем году я снова поймаю ровно одну щуку, можно будет говорить уже о настоящей традиции.

А если две?

Тогда придётся пересматривать всю теорию.

Хотя, признаться, против такого нарушения установленного порядка я совершенно не возражал бы.

Особенно если Ира снова согласится жарить котлеты.

Потому что щука щукой, статистика статистикой, а хорошие котлеты никакой теорией не заменишь.