IT's желчь

Эпиграф

“Даже если на самом деле ничего не меняется, все равно – нельзя позволять себе так думать. Позволишь себе так думать – и уже никогда не сдвинешься с места… Хотя бы поэтому я стараюсь считать себя совершенно другим человеком.”

Харуки Мураками, “Охота на овец”

I

А вы замечали, что душа человека — особенно если лик его земной оболочки озарён тяжёлой печатью склонности к менеджменту — непрерывно стремится к сокращениям?

Время — деньги, и экономия и того, и другого чаще всего выражается в неудержимой тяге к выдумыванию сложных аббревиатур, которые (что неудивительно) обычно состоят из трёх букв и содержат петабайты скрытого смысла.

Трёхбуквенность стала неотъемлемой частью культурного кода и по праву претендует на роль надёжной основы для бесконечных макулатурных диссертаций. За внешне лишёнными смысла трезвучиями символов находят своё вечное пристанище те страждущие, что не сумели отпозиционировать себя в суровом внешнем мире или просто ленились лишний раз прочесть рабочую документацию.

Трёхбуквенность, как выясняется, — это не просто способ назвать бездушную структуру покороче, это религия современного корпоративного пантеона. Стоит взглянуть на вывески небоскрёбов или подписи под презентациями — и перед вами стройная армия трёхбуквенных титанов: РБС, БТВ, СТМ, MBI, PAS, SWA. Их имена произносятся шёпотом, как древние заклинания, которые могут либо вызвать бонус к квартальной премии, либо — если перепутать буквы — обрушить рынок на пару процентных пунктов.

Каждая такая аббревиатура живёт по своим законам: чем меньше букв, тем выше капитализация; чем непонятнее расшифровка, тем больше уверенности, что ты прикасаешься к великому. Где-то внутри этих трёх символов закодированы не только технологии и миллиарды, но и коллективная вера в то, что миром правит лаконичность. Ведь если твоё детище нельзя уместить в три буквы, значит, оно просто недостаточно инновационно.

И вот уже трёхбуквенность вовсе перестала быть признаком корпоративной принадлежности — она превратилась в образ мышления. Люди стремятся свести всё к лаконичным формулам: KPI вместо смысла жизни, CRM вместо памяти, AI вместо воображения. Так и идёт человечество — строем, под марш аббревиатур, неся знамя из трёх букв, за которыми, возможно, скрыта последняя попытка обрести порядок в этом слишком многословном мире.

В своих уютных, безопасных норах сотрудники трёхбуквенников всегда могут получить тарелку горячего супа, стакан безлактозного молока, хорошую зарплату и тёплый плед. Там не взглянут с подозрением даже если кто-то из них захочет отведать берёзовой коры, встанет на четвереньки и облает прохожего — или отправится в кругосветное путешествие на черноморском банане.

Эти бесполезные наблюдения роились в голове Влада во время быстрой прогулки к метро от гостиницы, куда его забросила короткая командировка.

Приобретённое вместе с покупкой трёхлетнего BMW высокомерие заставляло его часто задумываться о столь важном для любого идейного нищего понятии, как статус. На этот раз он противопоставлял своё внутреннее эго и гостиничный номер, в котором провёл ночь. Его «я», облаченное в воображаемый кашемировый плащ непризнанного гения, вело нелепую дуэль с пятном сомнительного происхождения на диване, а ощущение собственной исключительности отчаянно цеплялось за память о кожаном салоне его иномарки, в то время как сейчас ему приходилось мириться с тем, что главным элементом дизайна в номере был всепроникающий запах освежителя для уборных.

Влад ясно осознавал, что неуловимая разница между отелем и гостиницей — различие, получающее едва ощутимую телесность лишь на уровне его личных статусных ощущений, — всё же прекрасно знакома каждому, кто воспитан на сюжетах криминальных баллад девяностых. Приличное снаружи здание на Суворовской площади, с фасадом в духе сталинского классицизма, внутри — как будто стыдясь — являло миру антологию излюбленных клише интерьерной роскоши середины девяностых, разбавленных бледными пятнами постсоветского упадка.

Часто глядя на собеседника, Влад ощущал лёгкое головокружение от собственного превосходства. Казалось, его мысли движутся по сложной, филигранной траектории, в то время как остальные топчутся где-то в вязкой луже банальностей. Он не спорил — не из скромности, а из сознания тщетности. Ведь как объяснить человеку, что его логика глупа, если он сам не способен увидеть границ собственного понимания? Влад давно усвоил: настоящая интеллигентность проявляется не в споре, а в снисходительной улыбке.

Впрочем, где-то глубоко внутри него теплилась уверенность, что когда-нибудь всё встанет на свои места и мир наконец осознает масштаб его внутренней архитектуры. Пока же ему оставалось наблюдать, как бездарные карьеристы, словно плохо вырезанные фигуры из картона, заполняют сцены, на которых он, по справедливости, должен был бы блистать.

В свои двадцать девять Влад едва ли успел всерьёз ощутить дух постперестройки — хотя бы потому, что пресловутые девяностые закончились, когда ему едва исполнилось десять.

В коридорах гостиницы он отчётливо чувствовал тот же пыльный шарм старых бумаг, слышал скрип деревянных полов под протёртым до дыр линолеумом и утомительный гул лифтов, знакомый ему ещё с НИИ, где когда-то работала его мама.

Проснувшись за долю секунды до будильника, Влад пару минут вяло бродил по номеру, который рекламные проспекты наверняка величали «просторным люксом для требовательного гостя». Каким-то чудом маркетинговой мысли, или от безысходности, здесь умудрились втиснуть не только двуспальную кровать, но и диван, на котором, кажется, никто никогда не сидел, небольшой письменный стол (идеален для того, чтобы положить на него нераспакованный рюкзак) и торшер, чья единственная функция, судя по слою пыли, заключалась в создании уюта для пауков.

Былое величие комнаты подчеркивали два неприлично высоких окна, занимавших почти всю стену. Они горделиво демонстрировали свой вид на глухой двор, где главной достопримечательностью был мусорный контейнер в окружении разбросанных картонных коробок. Влад поймал себя на том, что стоит посреди комнаты в дешевых носках и размышляет о высоком, и от этой картины стало одновременно и смешно, и грустно.

Лоск соцреализма и лёгкий аромат одеколона «Саша» в этой обители были давно утрачены. Влад, брезгливо проводя пальцем по пыльной поверхности прикроватной тумбочки, с неудовольствием, граничащим с философским принятием, отметил про себя, что его скромная должность «ведущего консультанта по разработке» — звание столь же размытое и ни к чему не обязывающее, как и интерьер этого номера, — позволяла работодателю с поистине буддийским спокойствием экономить на его проживании в командировках. Каждая треснувшая плитка в санузле, каждое пятно на ковре и каждый неработающий купленный в «Фикспрайсе» сетевой фильтр красноречиво свидетельствовали: политика оптимизации расходов доведена здесь до совершенства.

Вот уже два года он работал программистом в консалтинговой компании. Жизненное кредо уважающего себя консультанта Влад усвоил еще на прошлом месте, когда ему подвернулся редкий случай спросить о цимесе этого ремесла у директора, Радослава Александровича Бербермана – крупного краснолицего мужчины лет пятидесяти пяти, в середине девяностых вернувшегося из длительной эмиграции обратно на Родину с твердой целью вывести местный консалтинг на совершенно новый уровень. Забегая вперед можно сказать, что судьба распорядилась иначе, позволив Радославу железно вписать свое имя в историю в формате семи томов уголовного дела.

Злые языки утверждали, что свой первый миллиард он отметил всего пару лет назад, скромно — всего лишь недельным застольем в швейцарском шале с шампанским, которое лилось рекой, пока сам Радослав с важным видом дегустировал его из хрустального бокала фирмы Baccarat, попутно рассуждая о «простоте и аскетизме истинной роскоши».

Вследствие тяжёлого, почти нищенского финансового положения Радослав Александрович передвигался по городу исключительно в составе кортежа из трёх матово-черных «Рендж Роверов», в салоне которых пахло дорогой кожей и едва уловимым страхом водителей, которым он любил читать лекции о стоицизме, попивая виски по три тысячи долларов за бутылку.

Его тяга к авторитетной атрибутике эпохи незрелого капитализма плавно перетекла в утонченный гедонизм: коллекция швейцарских часов мирно уживалась в его сейфе с парой массивных золотых перстней «на черный день», а в его кабинете, украшенном картинами современных художников, висел скромный ковер с вышитым на нем изображением пистолета «ТТ» — как напоминание о тех временах, когда «все решалось проще». Откуда у столь почтенного человека взялась эта эклектичная страсть к роскоши, сочетавшая в себе ностальгию по лихим девяностым и аппетиты арабского шейха, — история умалчивала.

Влад старался скрыть корыстные мотивы своего интереса и к формулировке своего вопроса подходил издалека. Он не слишком любил работать — по множеству причин, среди которых не последнее место занимало острое ощущение недооценённости на фоне высокой внутренней статусности.

Тогда его волновала формулировка записи в трудовой книжке и будущие карьерные перспективы у других работодателей. Влад всегда стремился к большему и никогда не воспринимал всерьез ни одного работодателя. Будучи программистом по роду деятельности, по документам он числился абстрактным «консультантом», что в его сознании ставило его на одну ступень с коллегами из сетевых ритейлеров — теми самыми, кто неизменно пытается продать зазевавшимся посетителям телевизор или, на худой конец, электрочайник.

За свою карьеру Влад не только досконально изучил оглавление фундаментального труда «Python для чайников», но и гордо разместил его на видном месте своей книжной полки. Этот интеллектуальный подвиг, подкрепленный умением уверенно произносить «ООП», «дэвопс», «фреймворк» и «эджайл», породил в нем непоколебимую уверенность во всем, что касалось айти. Поэтому, когда выяснилось, что система оценивает его на одной доске с менеджерами по продажам, чей удел — впаривать ненужные пылесосы, он воспринял это, как личное и крайне обидное оскорбление.

— Здесь всё просто, внимай, — начал Радослав Александрович, машинально поправляя золотой «Longines» на запястье.

— Вот если назвать тебя программистом, а того хуже — инженером, и отправить к клиенту, то что получится? Получится, что ты как бы становишься ему, во-первых, подчинённым, а во-вторых, тебе всегда могут предложить ответить за качество выполненной работы. А это, сам понимаешь, несёт риски для компании, — продолжал он.

— Чтобы эти риски нивелировать, мы меняем парадигму восприятия нашей ценности в глазах клиента. Почти как продакт-плейсмент от потребностей. Мы даём клиенту уверенность, что он тратит деньги в единственно верном направлении. Осознаёшь?

— Кажется, да, — соврал Влад.

— Ни черта ты не понимаешь, по глазам вижу, — он снял очки и положил их на стол.

— Суть в том, что раз ты консультант, твоя основная задача — работу в руки не брать, а только направлять чужую деятельность в нужное русло, — Радослав Александрович постепенно разгонялся; тема его явно взволновала.

— У нас вагон менеджеров по продажам, которые профессионально пылят понтами перед клиентами, подчёркивая нашу глубочайшую экспертность. Я это называю — «трясти сиськами». После этих манипуляций на вкусовых рецепторах заказчика остаётся лёгкое ощущение недосказанности и предвкушение дальнейшего взаимовыгодного сотрудничества.

Потребность клиента в глубокой экспертности ты удовлетворить не можешь, потому что такой потребности у него, по сути, нет. Поэтому имитируй активность и бурную деятельность, но в меру — чтобы, если что, к конечному результату ты имел отношение только косвенное. Или чтобы всегда мог сказать, что действовал в силу невозможности противоречить обстоятельствам или пожеланиям клиента.

И всегда сохраняй какую-нибудь бумажку или письмо — для подстраховки. Не забывай постоянно позиционировать свою экспертность.

Ну понял, да? — финализировал Радослав с видом человека, готового услышать исключительно положительный ответ.

Он уже успел снять с запястья часы и теперь сжимал их в руке — на манер кастета. Владу показалось, что это происходило инстинктивно, вероятно, как дань прошлому. Это наблюдение, как и в целом манера общения Радослава Александровича, вступали в чудовищный диссонанс с его именем.

— Честно говоря, в карьеру я вообще вляпался случайно, — начал Радослав, закуривая и хитро прищуриваясь. — Пришёл тогда на собеседование не туда, куда надо. Перепутал этаж, представляешь? А они подумали, что я какой-то важный тип из Кембриджа, и сразу начали со мной разговаривать как с гением. Я, естественно, не стал спорить. Улыбнулся, сказал пару умных слов про «оптимизацию бизнес-процессов» — и всё, готово. Через неделю уже работал.

— Первое время, конечно, ничего не понимал. Просто слушал, как они там между собой болтают, и повторял за ними. Главное — говорить уверенно и с умным лицом. Потом я понял, что, в общем-то, все делают то же самое. Никто ничего толком не знает, но все делают вид.

— Сейчас, если честно, я уже и не помню, с чего всё началось. Говоришь уверенно, носишь пиджак, вставляешь пару английских слов — и всё, ты уже эксперт. Главное — не сомневаться. Иногда думаю: может, я и правда чего-то добился. А потом вспоминаю, как всё началось, и смеюсь. Хотя... кто знает — может, это и есть талант.

Влад с уверенностью мог сказать, что консалтинг, при всей своей внешней многослойности и кажущейся интеллектуальной неоднозначности, в действительности так и не смог уйти глубже привычных рыночных отношений. В лучшем случае он представлял собой одну из проекций вечной цепочки «купи — продай», где товаром выступала неустановленная группа экспертных консультантов, действующих по предварительному сговору, а покупателем — аналогичная группировка по ту сторону баррикад, которая в силу обстоятельств сумела получить финансирование и теперь несла все тяготы его освоения.

Иногда эти группы менялись местами или даже смешивались — вплоть до полной потери различий, образуя причудливый симбиоз, который в корпоративной среде принято было называть «стратегическим партнерством». В ходе этой непрерывной, но абсолютно бесшумной классовой борьбы, ведущейся посредством презентаций в PowerPoint и битв за бюджеты, экспертные группировки — особенно те, что оказывались на стороне заказчика, — получали характерные производственные травмы. Эти травмы проявлялись в виде незримых, но отчетливо различимых печатей «истинного интеллекта» и «единственно верного понимания сути процессов».

Эти клейма, зачастую выжженные прямо на метафорическом лбу в ходе особенно жарких споров о методологиях, становились их отличительным знаком. С одной стороны, такая отметина позволяла сходу опознать «своего» в толпе консультантов. С другой — она же сковывала движения и накладывала определенные обязательства: владелец такой печати был обречен до конца своих дней с умным видом рассуждать о «цифровой трансформации» и «сквозных процессах», даже покупая утренний кофе.

Не стоит и говорить, что Влад нисколько не удивился, когда два года назад, сменив работу, снова обнаружил в своей трудовой книжке запись: «консультант».

II

Замечательная серость осеннего московского утра погрузила Влада в хтоническое состояние предчувствия скорой зимы. Картину дополняли густая горечь прелых листьев и первые ночные заморозки, из-за которых мелкие лужи успели покрыться тонким льдом.

Правая скула ощутимо саднила. При всём неожиданном просторе эклектичного гостиничного номера ванная комната оказалась на редкость неудобной. Вероятно, в изначальной планировке постояльцы довольствовались общими удобствами на этаже, а скромный санузел в номере был оборудован значительно позже — уже в процессе становления рыночной экономики.

Балансируя на одной ноге в тщетных попытках дотянуться до несессера с банными принадлежностями, Влад переоценил возможности сил трения, изящно скользнул пяткой и изобразил акробатический этюд, конструктивно схожий с переворотом боком, кульминацией которого стала неприятная встреча его щеки с холодной свежестью кафельного пола.

К счастью, обошлось без видимых повреждений, что было крайне важно, ведь сегодняшний день должен был ознаменоваться очной пресейл-встречей с потенциальным клиентом, где Владу предстояло выступать в роли говорящей головы.

В разговорах с самим собой Влад часто признавался, что не может считать себя экспертом в программировании, но делал это скорее из вежливости перед собственной совестью — и, по правде говоря, был недостаточно искренен. Внутренняя статусность и ключи от BMW заставляли его отыгрывать сразу несколько ролей на публике. В зависимости от ситуации амплуа насчитывалось не менее двенадцати — и репертуар его погорелого театра постоянно расширялся.

Пресейл – это мягкий конфетно-букетный период первого знакомства между консалтингом и клиентом. Как и всякое начало отношений, оно далеко не всегда приводит к продолжению, поэтому большинство встреч так и остаются первыми и единственными свиданиями. Впрочем, то малое количество удачных пресейлов, что заходят дальше первой встречи, могут кормить группу неустановленных экспертных консультантов еще многие годы.

Каждое утро, водружая на запястье часы — не кричаще-золотые, как у Радослава, а сдержанно-стальные «Лонжин», что, по его задумке, должно было сигналить о "подлинном, а не напускном уровне" — Влад ловил в зеркале собственный взгляд. Взгляд человека, который мог бы изменить IT-индустрию, если бы не необходимость зарабатывать на жизнь. Он мысленно ставил себя в один ряд с создателями великих стартапов, скромно опуская тот факт, что его главным технологическим достижением за последний месяц была удачно подобранная библиотека для автодополнения кода.

Влад вышел из гостиницы, застегнув пальто на все пуговицы, будто собирался не просто в офис, а на смотрины в какой-то условный «ТВБ-банк». Осенний воздух был прозрачен и раздражающе свеж. Влад, как обычно, принялся рассматривать прохожих. Первой ему попалась девушка с бумажным стаканом кофе и ноутбуком в тканевом чехле. Влад сразу определил: «Маркетинг. Обязательно какой-нибудь аутсорсинг идей. С девяти до шести пишет слова “wow”, “insight” и “уникальное бизнес-приложение”, при этом всё ещё живёт с кошкой и мечтой о фрилансе и ИП». Он усмехнулся, наблюдая, как она ловко обходит лужи — словно по офисной привычке, аккуратно минуя ответственность.

Следом шёл мужчина в пуховике, с наушниками и рюкзаком, из которого торчал уголок макбука. Влад мысленно присвоил ему должность «middle backend developer, ООО “Технокрот”». «Жизнь без приключений, зато со стабильным графиком и корпоративной пиццей», — подумал он, представив, как этот герой каждый вечер говорит себе “всё неплохо” и тут же засыпает лицом в клавиатуру.

А вот навстречу идёт тип в сером пальто и с папкой под мышкой — тут Влад едва сдержал смешок. «Продажи. Классика жанра. Носит в себе набор из пяти приёмов манипуляции и одной извечной тоской по премии».

Люди шли мимо, как статисты из какого-то документального фильма о труде и смирении, и Влад с каждой секундой чувствовал всё острее: быть среди них — значит окончательно признать, что ты такой же. А он был не такой, он, само собой, был намного лучше.

Оперевшись спиной о поручень в вагоне метро, Влад продолжал размышлять, как всякая трехбуквенная аббревиатура не несет для наблюдателя каких-либо позитивных предпосылок. Более того, сама ее криптографичность призвана всеми силами замаскировать истинную природу вещей, которые за ней стоят. Потенциальный клиент, ради которого Влад и был выписан в Москву, к несчастью так же скрывался за тремя буквами.

В размышлениях каждая трехбуквенная аббревиатура в его голове обрастала глубокомысленными ассоциациями, а каждая случайная фраза попутчиков трактовалась, как подтверждение массовой культурной деградации. И хотя внешне он был просто еще одним парнем в пальто, в своем воображении Влад уже парил где-то на олимпе IT-мыслителей — возможно, прямо между Цукербергом и каким-нибудь нобелевским лауреатом, с кем он мысленно вел равную беседу о будущем цифровой цивилизации.

Будущий клиент, НефтеГазБанк, будучи представленный в расшифрованном виде, вселял твердую уверенность в завтрашнем дне и неизбежное материальное спокойствие.

НГБ же, напротив, внушал животный страх и провоцировал панические атаки на генетическом уровне.

Блуждающий в поисках выхода поток мыслей Влада лишь изредка прерывался воющим шумом ускоряющегося поезда. Подобная аббревиатурная многогранность пугала его, и Влад решил, что сегодня больше не будет об этом размышлять.

Щека по-прежнему саднила, но теперь еще и подозрительно чесалась. “Это хорошо, видимо заживает”, – внутренне успокоил он себя.

Московское представительство компании, где он работал, располагалось буквально в трех станциях от гостиницы. Пересев на Цветном Бульваре и проехав две станции на север, уже спустя семь минут он покинул подземный переход и бодрым шагом устремился к офису, оставив Савёловский вокзал позади.

На циферблате “Лонжин Гидроконквест”, купленных Владом по сходной цене на одном подозрительном сайте, было только полдевятого. Влад давно подозревал, что покупка этих часов была вовсе не спонтанным решением, а запланированным итогом внедрения потребительской идеи от Радослава Александровича. Это терзало Влада подозрениями, что он стал невольной жертвой скрытого гипноза и продакт-плейсмента.

Удивившись случайному наблюдению, из которого следовало, что судя по количеству и качеству торговых точек в непосредственной близости от станций московского метрополитена, жители столицы пьют много пива и часто болеют, он забежал в среднюю из трех аптек, расположенных на первом этаже ближайшего дома.

Поймав собственное отражение в стеклянной витрине аптеки, Влад с ужасом обнаружил, что его правая щека предательски раздулась и приобрела пугающий объем. Ему на мгновение показалось, что он смотрит не в отражение, а в кривое зеркало комнаты страха, где его обычная, слегка уставшая физиономия была мастерски искажена в сторону трагикомического гротеска.

Молодая девушка-провизор, принимая у него деньги за тюбик охлаждающей мази, мельком взглянула на его лицо, и на ее губах промелькнула быстрая, понимающая улыбка. Схватив свой скромный трофей, Влад ринулся к выходу, по пути старательно избегая взгляда на любые блестящие поверхности, которые с готовностью подставляли ему новые и новые ракурсы его распухшей, небритой и теперь еще и сияющей свежим синяком физиономии. Каждое такое мимолетное отражение было напоминанием о схватке с кафельным полом, которую он так сокрушительно проиграл.

Через дорогу, на углу, его встретила знакомая до боли — точнее, до лёгкой изжоги — наполовину неисправная вывеска шаурмичной «Пекарня и Донер». Буква «е» в слове «Пекарня» мигала с надрывом, словно подавая сигнал бедствия, а сам неоновый контур дёргался в ритмичном танце, явно намекая на сомнительную свежесть предлагаемого ассортимента. Влад ни разу не переступал порог этого заведения, предпочитая держаться от него на расстоянии, которое он мысленно определял как «санитарную зону». Однако из уст одного коллеги — такого же инженера по зову души и консультанта поневоле — который в прошлой жизни (то есть до сокращения) обитал в этих краях, он почерпнул исчерпывающую, почти краеведческую справку. А именно: хозяин этой точки, он же единственный повар, имел привычку парковать свой BMW X7 чёрного цвета в соседнем дворе, прямо напротив детской песочницы.

Откуда, и — что куда важнее, зачем его коллега с таким дотошным упорством, достойным лучшего применения, вёл это тайное досье на местный малый бизнес, для всех остальных оставалось загадкой. В глубине души Влад подозревал, что, расхваливая на все лады сочность шаурмы и как бы невзначай упоминая о статусном внедорожнике, коллега тем самым совершал тонкую манипуляцию. Он пытался установить в сознании собеседника прямую, почти математическую связь между финансовым успехом и регулярным потреблением дёнера с острым соусом. Возникала стройная, хотя и бредовая логическая цепочка: ешь шаурму здесь → поддерживаешь местного предпринимателя → предприниматель богатеет и покупает BMW → ты причастен к его успеху → а значит, и сам на шаг ближе к «иксу седьмому». Вероятнее всего, рассуждал Влад, владелец заведения был по меньшей мере чьим-то свояком или дальним родственником, а весь этот миф — продуманная пиар-кампания районных шаурмистов.

III

Офис компании “Элигере-Минима” был скрыт от посторонних глаз по всем правилам маскировки. Располагаясь в промежутке между детским садом, заброшенным корпусом завода и продуктовым магазином, бизнес-центр меньше всего походил на пристанище ванильной ИТ-компании. Определенные подозрения транслировал только одинокий и едва возвышавшийся над парковкой спортивный “Порш” цвета баклажана сорта “Бибо”, который, впрочем, с тем же успехом мог служить приятным визуальным дополнением для парковки любой столичной управы и не обязательно свидетельствовал о повышенной концентрации айти-экспертов в округе. В воздухе витали ароматы картофельного пюре, сырного латте и вареных сарделек.

При ближайшем рассмотрении, “Поршем” оказался напечатанный на плотном картоне силуэт автомобиля, установленный здесь с никому неизвестными целями и уже покрывшийся маркерными автографами местных ценителей искусства.

Проходя мимо, Влад отметил высокое качество офсетной печати и натуральность оттенков в нарисованных на стеклах автомобиля отражениях. Повинуясь привычке, он ущипнул себя за ногу и попытался успокоиться, нащупывая ключи от БМВ в переднем кармане джинс. Вспомнив, что находится в командировке и ключей у него нет, он испытал тревогу и ущипнул себя еще раз.

Это было его тайным ритуалом — проверять связь с единственным неоспоримым доказательством его состоятельности. Без этих ключей в кармане он чувствовал себя актером, забывшим главный реквизит перед выходом на сцену. Влад искренне верил, что подержаная «пятёрка» в кредит была не просто средством передвижения, а красноречивым аргументом в немом диалоге с миром, шифром, который окружающие обязаны были считывать. Он тщательно культивировал в себе образ человека, для которого такие машины — само собой разумеющееся, и в моменты особой гордости даже ловил себя на мысли, что слегка презирает тех, кто водит простые иномарки. Эта мысль грела его, как глоток дешевого глинтвейна.

Пройдя через турникеты бизнес-центра, Влад попал в пространство, которое с айти-вайбом роднило разве что наличие розеток. Архитектурный замысел явно балансировал между ностальгией по позднесоветскому дизайну и попыткой вписать его в рыночные реалии, в результате чего в воздухе устойчиво пахло дорогим парфюмом, хлоркой и лёгкой безысходностью. Лифты, медлительные и задумчивые, перевозили не principal backend engineer'ов, а людей с талонами на питание в ближайшей столовой.

Влад, поймав себя на том, что невольно выпрямил спину перед одним из них, внутренне тут же принялся оценивать стоимость часов своего оппонента.

По правде говоря, ванильной ИТ-компанией “Элигере-Минима” вовсе не была. Хотя бы потому, что за все годы своего существования так и не обзавелась офисной смузи-машиной, а бесплатное печенье на кухне по-прежнему содержало глютен.

Костяк компании состоял из массивного и почти статичного “ядра” и переменного количества невесомых вращающихся вокруг него “электронов”. Часть ядра была спрессована из старых сотрудников, работавших здесь настолько давно, что сама мысль о смене места работы хватала их за горло холодной рукой, приковывала к рабочим креслам стальной цепью и вызывала липкую испарину на лбу.

Другая половина в основном состояла из топ-менеджмента, который ловко сеял интриги, формировал и улаживал конфликты, извлекал ощутимую выгоду и режиссировал различной глубины и ширины драмы, которые неподготовленный зритель часто путал с трагикомедиями, а иногда и фарсом.

Электроны были представлены разного уровня орбитальности техническими консультантами и менеджерами. К первым себя причислял и Влад. Свое место в компании он нашел неожиданно. Как-то раз в очередной командировке, явившись утром в офис, он занял первое попавшееся место, благодаря вселенную за свой врожденно-высокий уровень наглости. Он уже успел погрузиться в созерцание сложного графика на экране, когда услышал за спиной сдавленный вздох и незнакомый голос.

— Ой, здравствуйте! — защебетала сотрудница, стоявшая рядом и нервно теребящая бейдж. Ее взгляд метался между Владом и монитором, на котором мелькали графики нагрузочного тестирования. — А вы, кажется, на мое место сели! Я тут всегда сижу. А я вас что-то и не узнаю, вы к нам из провинции?

Влад медленно, с театральным спокойствием повернулся в кресле, окинул ее оценивающим взглядом с ног до головы и позволил себе ухмылку.

— Провинция? — переспросил он, нарочито растягивая слова, придавая своей речи внезапные деревенские интонации. — Ну, если Ростов-на-Дону, Ворошиловский район, для тебя провинция, тогда да, самый что ни на есть провинциал. — Он с наслаждением наблюдал, как на лице девушки замирает растерянная улыбка. — А Витю Сиплого знаешь? Такой здоровый, по кличке «Сопло»? Так вот, — Влад многозначительно поднял палец, — это не я. Я — совсем другой парень.

Сотрудница, чье мышление, казалось, работало в одном, очень линейном направлении, на мгновение задумалась, явно пытаясь сопоставить загадочного «Витю Сиплого» с ситуацией.

— Ой, — только и смогла выдохнуть она, смущенно покраснев. — Ну, я... я не знаю. Извините, пожалуйста.

— Ничего, ничего, — великодушно протянул Влад, с преувеличенной неспешностью начав закрывать крышку ноутбука и сгребать в рюкзак совершенно чужие канцелярские принадлежности, лежавшие на столе. — Место-то твое, говоришь? Ну что ж, деревенские уступать умеют. Не в обиду будет сказано.

Единственным мостом, соединявшим ядро и периферию компании, был Биврест, перекочевавший сюда прямо со страниц скандинавской мифологии и трансформировавшийся в еженедельные встречи с коммуникацией симплексного типа, при которой ядро передавало периферии набор инструкций, по задумке не требующих ничего, кроме немедленного исполнения. Обратная связь в этом процессе технически не предусматривалась.

Владелец компании, Иннокентий Олегович, чье имя на корпоративных бланках вызывало у новых сотрудников легкий трепет, а у старых — нервный тик, был живым воплощением принципа «прибыль — не всё, а единственное». Его душа, если таковая имелась, была высечена из цельного культа успеха, почерпнутого из биографий Джобсов и Масков, которые он понимал исключительно как руководство к действию по урезанию расходов. Он с младенческой жадностью впитывал истории о чужом взлёте, разбирая их на молекулы в тщетных поисках секретного ингредиента, который можно было бы украсть, запатентовать и продать втридорога, не платя никаких роялти.

Его главным талантом было виртуозное искусство обещаний. Он мог расписать сотруднику сияющие перспективы с таким жаром, что тот уже мысленно примерял яхтенную фуражку. Премия в лексиконе Иннокентия Олеговича была существом мифическим, вроде единорога — все о ней слышали, некоторые утверждали, что видели её следы в бухгалтерских отчётах трёхлетней давности, но живьём никто не наблюдал. Каждый раз, когда проект приносил сверхприбыль, он находил причину, почему это — не успех, а лишь плановый результат, достигнутый благодаря его гениальному руководству и ошибочным расчетам конкурентов.

«Мы вложились в ваш рост! — парировал он все робкие напоминания. — Опыт, который вы получили, — это и есть ваша главная премия». И он искренне верил в это, поправляя запонки, стоимость которых равнялась годовому окладу того, кому он только что подарил бесценный «опыт».

Откровенно странный выбор названия для компании заметно выделял ее среди конкурентов, чья фантазия обычно ограничивалась прибавлением суффикса “-тех” или приставки “ИТ-” к случайному слову или цифре.

Влад долгое время не мог найти адекватного объяснения выбору “Элигере-Минима”, пока однажды краем уха не услышал фразу Иннокентия Олеговича, частично определившую и его новые привычки:

“Эмоциональная суть нашего бренда сконцентрирована в слогане – “Выбирайте нас, потому что остальные - еще хуже”.

Эта гениальная маркетинговая формула, стоило ее осмыслить, открывала всю глубину корпоративной философии. Бренд скромно отказывался от утомительной роли лидера, занимая куда более комфортную и неуязвимую позицию — наименьшего из зол. Пока наивные конкуренты пытались сиять пустыми обещаниями, здесь предлагали клиенту уютную яму посреди выжженной пустыни — без обещаний родниковой воды, но с гарантией, что в соседних ямах жидкость уже зеленеет и отчетливо пахнет сероводородом.

Влад с горькой усмешкой ловил себя на мысли, что в этой откровенной капитуляции перед качеством была своя, особенная честность. Слоган работал с внутренним скептиком покупателя, который и так подозревал, что все компании — одно сплошное надувательство. «Элигере-Минима» не спорила. Она лишь кивала и шептала: «Да, вы абсолютно правы. Но мы надуваем чуть тише и с более удобной системой оплаты». Это была высшая форма корпоративного смирения, возведенная в бизнес-модель — строительство империи на обломках завышенных ожиданий.

Влад внутренне вполне согласился с ним и впоследствии, случайно возвращаясь к этому вопросу, старался больно щипать себя за ногу, чтобы сформировать умственную мозоль и больше не углубляться в ненужную рефлексию.

IV

Компания с почти религиозным рвением следовала мировому тренду нарекать офисные комнаты именами собственными, а также названиями городов и целых стран, создавая причудливую картографию корпоративного рая. В этом вымышленном мире "Токио" соседствовал с "Парижем", а "Калифорния" мирно уживалась с "Сицилией" - правда, исключительно на табличках у дверей.

В тот злополучный день желанные переговорные "Ницца" и "Монако", пахнущие, как можно было предположить, деньгами и успехом, оказались заняты. Их стеклянные стены скрывали за собой важные совещания, где менеджеры с серьезными лицами обсуждали "стратегические перспективы" и "оптимизацию ресурсов".

Владу же достался "Гондурас". Здесь, как и положно Гондурасу, царила влажная духота тропического климата, созданная тремя компьютерами, двумя принтерами и полным отсутствием вентиляции. Воздух был настолько насыщен влагой, что утолить жажду можно было простым глубоким вдохом.

"Гондурас" раньше служил обычной кладовкой для маловажных документов, бесполезных бухгалтерских серверов и прочей макулатуры, которая обычно не интересна никому, кроме людей в штатском. Именно поэтому комната была оборудована бронированной дверью и не имела даже намека на вентиляцию. Плохо работал интернет, ощущалась острая нехватка розеток и жизненного пространства. Влад отметил, что проблемы с интернетом вполне ожидаемы для любой ИТ-компании.

Привычно присев на единственный стул с оторванным колесиком, с горькой иронией он размышлял о том, что «Элигере-Минима» являла собой идеальный пример компании, чьи внутренние устои полностью противоречили ее внешним лозунгам.

Фирма, чьи слоганы вещали о «цифровом прорыве» и «бесшовной интеграции», внутри больше напоминала мастерскую по пошиву дизайнерской обуви, где сапожники ходили босиком. Серверы временами глохли от перегрева, а менеджеры пытались оживить их, обмахивая картонными папками с маркетинговой макулатурой. Главным инструментом отдела тестирования была слепая вера в то, что «клиент не заметит».

Особый цинизм ситуации заключался в том, что компания продавала клиентам услуги по «оптимизации» и «автоматизации», при этом ее внутренние процессы были завязаны на многочасовые совещания и кипы бумажных форм в тройном экземпляре. Менеджеры, вещавшие с трибун о «гибких методологиях», требовали от программистов соблюдения дресс-кода «для создания правильного рабочего настроения». А сам Влад, числясь «ведущим консультантом по цифровой трансформации», провел лучшие годы своей жизни, вручную копируя данные из одной SQL таблицы в другую.

Григорий неспеша вошел в “Гондурас”, слегка хлопнув тяжелой дверью. Оценив обстановку он подозрительно сдвинул брови, снял пиджак и бросил его на спинку ближайшего стула.

Григорий давно наблюдал за компанией, как за долгоиграющим экспериментом. Его хитрость лежала в глубоком, почти научном понимании абсурда происходящего, однако он умело извлекал из этого прибыль. Он с наслаждением вносил в проекты изящные решения, заранее зная, что их реализация упрется в то, что в «Гондурасе» в очередной раз отвалится Wi-Fi.

Мгновенно ощутив те же приступы удушья, что и остальные присутствующие, он инстинктивно потянулся к узлу своего галстука. Пальцы нашли лишь мягкий хлопок воротника футболки, и на лице его мелькнуло лёгкое, почти детское удивление, будто он впервые обнаружил, что за годы работы в «Элигере-Минима» его корпоративная броня истлела до состояния домашней одежды.

Решив бороться с духотой проверенным методом — созданием сквозняка, — он рванул дверь переговорной. Движение было столь резким, что из кармана его джинсов с грохотом, способным разбудить даже менеджера на совещании, вывалился на пол до боли потрепанный телефон. Гаджет, чей чехол хранил следы всех падений — бесстрастно покатился по ламинату. Григорий проводил его взглядом без тени смущения.

Подобрав телефон он не стал проверять цел ли его экран. Вместо этого, с практичной изобретательностью человека, привыкшего к тому, что ничего не работает как планировалось, он водрузил аппарат под дверную петлю, превратив его в импровизированный клин. Дверь замерла в полуоткрытом положении, впуская в комнату поток свежего воздуха.

Устроив эту примитивную, но действенную систему вентиляции, он обошёл стол и уверенно опустился в кресло в его главе.

Из дверной щели повеяло запахом кофе, вольной прохладой офисного коридора и отдаленными криками истязуемых на ковре менеджеров: в “Монако” высокое руководство проводило еженедельный стенд-ап.

Амплитудно раскачиваясь на стуле, хромированные ножки которого подавали первые признаки приближающегося фиаско, Григорий всем своим видом внушал уверенность в завтрашнем дне, ближайшей неделе и текущем тысячелетии. Он был технологическим компасом всей компании и неотъемлемой частью ее ядра. Влад небезосновательно подозревал, что именно Григорий был настоящим автором эмоциональной сути “Элигере-Минима”.

Компании почти всегда везло с клиентами. Вне зависимости от количества букв в их названии, они оказывались отрезвляюще прямолинейными, компетентными и голодными.

Сегодня влажной духоте переговорной «Гондурас» предстояло стать свидетелем очередного корпоративного ритуала.

— Итак, коллеги, наш потенциальный клиент, — Григорий сделал паузу, давая словам прочно осесть в сознании, — как вы, наверное, сами догадались, не из тех, кого впечатлят красивые картинки. Им нужно живое демо. То самое, что мы всю неделю мучительно рожали в этих стенах. Главная задача — понять, кто пожаловал к нам на встречу. И уже в зависимости от этого... танцевать.

Пока Григорий вещал, в комнате воцарялась особая атмосфера. В углу, словно мышь в норке, устроилась Алина-тестировщик. Ее взгляд был прикован к ноутбуку, где она выискивала баги в демо-стенде. Каждый ее вздох означал новый дефект, а пальцы с удвоенной скоростью выстукивали язвительный комментарий в баг-трекере.

— А какие, собственно, варианты? — с важным видом откашлялся Роман-аналитик, поправляя рукав дорогой рубашки. — Кто может прийти со стороны "эн-гэ-бэ"?

Напротив него Артем, младший разработчик, затаив дыхание, ловил каждое слово Григория, как будто тот посвящал его в сакральные тайны. Он пытался копировать уверенную позу Романа, но получалось плохо. В руках он незаметно сжимал и разжимал антистрессовую игрушку в виде логотипа компании — подарок с последнего корпоратива, который он мысленно проклинал.

— Со стороны НГБ, Роман, может явиться Большая Шишка. Тот, кто считает деньги. В таком случае, — его взгляд намеренно перевелся на Влада, застывшего в попытке выглядеть непринужденно, — не надо пытаться поразить его глубиной своих технических познаний. Он заскучает на пятой секунде.

Григорий чуть заметно улыбнулся.

Максим, менеджер проекта, сидел с видом человека, несущего на плечах все тяготы мироздания. Его взгляд бегал между экраном ноутбука и часами. Он уже шестой раз проверял календарь, мысленно просчитывая, на сколько этот брифинг сдвинет все дедлайны. Он был тем самым «писателем», которого призвали перевоплотиться в «криэйтора», и внутренняя борьба отражалась на его лице легкой гримасой боли.

— А если придут и шишка, и его технари... тогда грузить придется. Но, — Григорий поднял палец, — без священного фанатизма. Без оды нереляционным базам данных. Действуем аккуратно и творчески. Нам тут, как говорит наш бессменный Иннокентий Олегович, нужны криэйторы, а не писатели.

Влад в этот момент ловил себя на мысли, что его собственная, столь лелеемая статусность, в этой душной комнате полной людей, вдруг показалась ему невыносимо дешевой.

С последней фразой Григория через приоткрытую дверь в переговорную влетел ощутимый дух постмодернизма, который, впрочем, довольно быстро развеялся и на проверку оказался облаком вейпа одного из менеджеров, который бродил по коридору в поисках спасения от еженедельного истязания. Помощь так и не пришла.

Влад мысленно отметил, что “Элигере-Минима” оказалась вполне терпима даже к таким тяжелым девиациям, как вейпинг, ведь люди всегда были главным капиталом компании.

Из-за плотно закрытой, но не способной удержать всю мощь корпоративного абсурда двери переговорной «Монако» доносились звуки, напоминавшие то ли ритуальные заклинания, то ли агонию.

Прежде всего, в воздух врезался бархатный баритон, вещавший о «синергии кросс-функциональных команд» и «экспоненциальном росте KPI на горизонте планирования». Это был мощнейший саундтрек к тотальному ничегонеделанию, упакованный в словесную шелуху такой высокой степени очистки, что от смысла не оставалось ни атома. Его ритмично прерывали одобрительные гулкие возгласы — нечто среднее между мычанием и стоном, — которые издавала аудитория, явно кивая в такт и листая рилзы в телефонах под столом.

Внезапно его сменял вкрадчивый, полный нездорового энтузиазма голос, с пафосом провозглашавший необходимость «прокачать customer journey и усилить touchpoints». Словно кто-то наступил на кота, одержимого маркетинговыми методичками. Этот звуковой поток тут же разбивался о каменное молчание в ответ, нарушаемое лишь нервным постукиванием карандаша по столу — морзянкой отчаяния того, кто еще помнил, что у всех сидящих в переговорной была еще и реальная работа, которую никто не делает.

А потом вновь накатывала первая волна, на этот раз с новым хитом: «Давайте заэксплуатируем low-hanging fruits и проактивно задизайним стратегию canary deployment!». Из-за двери это звучало как заклинание, которое должно было призвать демона прибыли, но вместо этого вызывало лишь лёгкую тошноту и непреодолимое желание выйти.

V

Влад заперся в кабинке офисного туалета, превратившегося на пять минут в его личный лазарет. Он вытащил из кармана смятый тюбик, купленный утром в аптеке. Действовал он с сосредоточенной хирурга, проводящего ювелирную операцию, хотя на самом деле просто втирал в синяк дешевую охлаждающую мазь с запахом каких-то трав.

В тусклом свете люминесцентной лампы его отражение казалось бледной пародией на успешного консультанта. Левой рукой он аккуратно, почти нежно, наносил густую массу на распухшую скулу, а правой в это время листал корпоративный чат, где уже вовсю обсуждали подготовку к демо. Контраст был возмутительным: он, боец невидимого фронта, зализывал раны в заточении, пахнущем хлоркой и чужими неудачами, пока там, за дверью, вовсю кипела жизнь. Мазь жгла кожу вместо того, чтобы ее охлаждать. Влад вспомнил загадочную улыбку провизорки.

“Ладно, кажется, я вполне сойду за нормального”, – рассуждал Влад. До выезда на пресейл оставался один час.

День спешил уступить место вечеру, за окном плавно опускалась синева и зажигались натриевые фонари. К сожалению, густая темнота гуашью опускалась не только на влажные осенние тротуары, но и на правую щеку Влада, о чем он пока даже не подозревал.

Проектная бригада в составе Григория, Романа и Влада, подобно группе разведчиков, совершающей тактический обход, пешком двигалась в сторону метро. Они трезво оценили безнадежность вечерних московских пробок и решительно отвергли любой наземный транспорт, кроме собственных двоих.

Сумерки сгущались, принимая почти осязаемую плотность застоявшегося бульона из выхлопных газов и холода. С неба начала капать мелкая, но на редкость холодная морось. Коллегам пришлось набросить капюшоны и достать зонты. Роман развернул свой идеально сложенный тростью зонт-автомат с логотипом какой-то конференции, Григорий — потертый механический, а Влад — кепку, с которой дождевая вода немедленно начала стекать за воротник пальто, но он старался этого не замечать.

Пока они шли к метро, обходя лужи, в которых отражались перевернутые огни рекламных билбордов, сердце Влада плавно набирало обороты. Оно стучало не от физической нагрузки, а от предвкушения.

Как и любой гастролирующий артист, колесящий по бесконечным провинциальным ДК с одним и тем же заезженным номером, он ощущал привычные адреналиновые удары перед каждым выходом на сцену — в его случае, перед входом в шикарный офис очередного айти-гиганта. Сегодняшний «концерт» в НГБ не был исключением. Стук сердца, отчаянно пытавшийся вырваться из грудной клетки, предательски отдавался глухой, пульсирующей болью в больной щеке.

Остановившись на мгновение под свинцовым московским небом, он подставил лицо под освежающие, почти ледяные капли осеннего дождя. На секунду ему показалось, будто сама природа предлагает ему свой седативный спрей — дешевый, но эффективный. Влажная прохлада на его разгоряченной коже принесла кратковременное облегчение.

Говорящая голова — это не просто участник процесса, а полноценная, прописанная в строгом регламенте роль в бесконечном спектакле под названием «продажа». Как заправский артист, исполняющий шекспировского Гамлета в тысячный раз, актер-консультант обязан не только заученно декламировать отрепетированную часть показа — с соответствующими паузами, многозначительными взглядами и выражением неподдельной, почти физиологической уверенности в каждом слове, но и всегда быть настороже.

Его нервная система должна пребывать в состоянии постоянной боевой готовности к тому моменту, когда неблагодарная толпа в лице технических специалистов заказчика, уставшая от сладких речей менеджеров, внезапно начнет закидывать его не метафорическими, а самыми что ни на есть настоящими помидорами в виде каверзных вопросов, скептических усмешек и убийственных формулировок: «А на каких конкретно примерах реализована ваша запатентованная методология?» или «Прокомментируйте, пожалуйста, вот этот график нагрузки вашего решения в сравнении с конкурентами».

Именно в эти секунды говорящая голова должна продемонстрировать высший пилотаж — не подать вида, что помидор попал в цель, с достоинством вытереть с лица сок сомнений и, уворачиваясь от следующего летящего овоща, с легкостью жонглера перевести разговор в безопасное русло красивых абстракций, вновь закрутив карусель из «уникальных торговых предложений» и «революционных подходов». Успех спектакля измеряется не отсутствием помидоров, а тем, насколько убедительно актер смог сделать вид, что они — всего лишь запланированная часть шоу.

Толкучка в метро временно разорвала компанию на атомы. Осмотревшись по сторонам и прищурившись, Влад различил в другом конце вагона модное пальто Григория и обрадовался, что заранее уточнил у коллег целевую станцию. Поездка обещала занять не меньше получаса и не предполагала пересадок. Заприметив свободное место, Влад присел и на секунду закрыл глаза.

Сон накатил, как внезапный бонус на корпоративную карту, которую вот-вот заблокируют. Усталость бережно подменила шум вагона на аромат салонного кожзама его воображаемой «Теслы», которая плавно скользила по Ленинскому проспекту, игнорируя не только пробки, но и законы физики. Во сне Влад не просто ехал — он рассекал, а пробки почтительно расступались, словно осознавая его новый статус «главного криэйтора».

Его личный повар — бывший коллега из отдела тестирования, но теперь в белом колпаке и с блаженной улыбкой — предлагал на выбор трюфели или черную икру, при этом робко интересуясь, не найдется ли в проекте вакансии для его двоюродного брата. Обед в ресторане, где меню состояло из одних только нулей, прерывался лишь для того, чтобы Влад мог снисходительно отклонить очередной звонок от Иннокентия Олеговича, который в этой реальности скромно дежурил у гардероба, выдавая сотрудникам номерки в обмен на верхнюю одежду.

Но сон, как и корпоративная стратегия, оказался полон скрытых рисков. Идиллию нарушил назойливый звук системного предупреждения: «Внимание! Обнаружена попытка несанкционированного доступа к чувству собственной значимости». «Тесла» мгновенно превратилась в электросамокат, а золотые часы на запястье — в пластиковые "касио".

Когда Влад проснулся, вагон оказался подозрительно пуст. Ни Григория, ни Романа в нем не было. Внутренняя паника усиливалась по мере осознания всей сложности ситуации.

Судорожно выудив из кармана телефон, Влад попытался его разблокировать. По странному совпадению трубка отказывалась распознавать его лицо и пароль пришлось вводить вручную.

Пропущенные вызовы явно намекали, что пропажа Влада не осталась незамеченной. Он машинально посмотрел на часы: до встречи оставалось еще двадцать пять минут. Выскочив на ближайшей остановке, он бегло изучил карту и понял, что от цели его отделяют еще четыре станции и не менее полутора километров наземной пробежки.

Телефон завибрировал в кармане с таким надрывом, будто это было не уведомление, а боевая тревога. На экране сияло имя «Григорий». Влад принял вызов.

— Владик, — раздался в трубке голос, в котором строгость сливалась с едва уловимой усмешкой. — Ты подустал, это понятно. Но, чёрт возьми, пожалуйста, возьми ноги в руки и двигайся ритмичнее. Показ через двадцать три минуты, а наш ключевой консультант, если верить слухам, в данный момент находится черт знает где и может быть уже почти уволен.

— Бегу, спотыкаюсь и корю себя, осознавая всю глубину собственной вины, — экспромтом парировал он, пытаясь скрыть одышку. — Уверяю, я уже почти преодолел главный корпоративный барьер — турникеты. Осталось лишь победить гравитацию, силу трения и глубину пространства. Буду на месте раньше, чем менеджмент успеет придумать новое оправдание для срыва дедлайна.

Добравшись до Павелецкой, он пулей взлетел по эскалатору, виртуозно лавируя между медлительными статистами своей жизненной драмы, и уже почти ворвался в вестибюль, как путь ему вежливо, но неумолимо преградил наряд полиции.

— Молодой человек, будьте так добры, — произнес сержант, чей взгляд выражал не столько подозрение, сколько живой профессиональный интерес, — паспорт предъявите и рюкзачок через рамку, пожалуйста.

— Да, да, конечно, — засуетился Влад, с чувством внутреннего превосходства человека, чья совесть чиста перед законом (ибо все его преступления были исключительно внутрекорпоративными). Он лихорадочно принялся выкапывать паспорт из недр рюкзака, отодвинув в сторону наушники и блокнот с надписью «Agile».

— А у вас вообще всё в порядке? — сержант склонил голову набок, задавая вопрос с интонацией, в которой искренняя обеспокоенность граничила с провокацией.

— Ну, как сказать... — Влад попытался изобразить лёгкую задумчивость, будто только что решал сложную архитектурную задачу, а не бежал от собственной неуклюжести. — А что случилось?

— А вы на лицо своё посмотрите, — полицейский расплылся в улыбке, сличая фото в паспорте, где был запечатлён ещё тот, старый Влад — с текущей версией. — В драке участвовали? Или, может, скрываетесь от чего-то?

Влад, повинуясь, включил селфи-камеру. И был шокирован. С экрана на него смотрел плохо выбритый гражданин неопределённого возраста, чьё лицо было искажено гримасой, сочетавшей хроническую усталость, утреннюю тоску и несмываемую печать повышенной агрессии прямо под правым глазом. Синяк, щедро сдобренный блестящей мазью, переливаясь на потухшем экране, делал его похожим на неудачного участника бойцовского клуба для офисных менеджеров среднего звена. В этот момент он понял, что его «внутренняя статусность» вряд ли перевесит в глазах правоохранителей этот вещдок в виде отпечатка личного поражения в битве с кафельным полом.

— Так что, в отделение проедем или тут проясните? — полицейский уже тянулся к рации и в его глазах читался неподдельный интерес к столь колоритному персонажу. Казалось, он уже предвкушал, как будет рассказывать эту историю коллегам.

И Влад заговорил. Он поведал сержанту всю эпопею своего криминального пути — начиная с эпохальной драки в яслях 1993 года (где предметом преступления был пластмассовый совок, а мотивом — сомнения в справедливости распределения песочных ресурсов), через все школьные конфликты (в основном идеологические — споры о превосходстве «Нирваны» над «Кино»), и завершая сегодняшним инцидентом.

Он красочно описал свое утреннее противостояние с кафельным полом, представив его как акт непредумышленного насилия со стороны неодушевленного предмета, подчеркнув собственную роль невинной жертвы обстоятельств и скользкой поверхности.

Полицейский слушал, сначала с каменным лицом, потом с подрагивающими уголками губ, и наконец разразился таким громким и искренним хохотом, что прохожие начали оборачиваться. Вытирая слезу, он похлопал Влада по плечу: «Ну, гражданин, на первый раз предупреждение. Только, ради бога, впредь в зеркало смотритесь, прежде чем на улицу выходить».

До встречи оставалось пятнадцать минут и не менее полутора километров. Влад ринулся вперед, его рюкзак, набитый макбуком и остатками самоуважения, отчаянно колотил по спине. Он бежал, смешной и нелепый, по московским тротуарам, и ему казалось, что весь город наблюдает за его марафоном.

VI

Обливаясь горячим потом, стекавшим из-под под пальто, заливающим глаза и вызывающим зуд в районе подбитой щеки, Влад стремительно несся на юг по Дубининской, пугая прохожих и обгоняя зазевавшихся курьеров. Он вспоминал давно позабытые техники бега с уроков физической культуры. Мышечная память здорово подводила, что впрочем было совсем неудивительно, учитывая, что он умело подделывал справки для освобождения от физкультуры с самых юных лет.

Примерно в то же время он завязал со спортом о чем сейчас крайне сожалел, пытаясь хоть как-то отвлечься от нестерпимой боли в боку и глотая холодный осенний воздух литрами.

Его экстерьер в эти минуты был поистине возвышен. Алощекий, стремительный, мокрый насквозь от дождя и пота, при каждом шаге он получал дополнительное ускорение в виде пинка собственным рюкзаком, где ноутбук «Эппл» отчаянно бился о наушники «Маршалл».

Меньше всего в эти минуты он напоминал себе успешного IT-консультанта. Ситуация усугублялась неприлично большим фингалом цвета перезревшего баклажана, который успел оккупировать практически весь правый глаз, отчего тот принял залихватский, слегка сощуренный вид, будто Влад только что предложил неслыханно остроумное решение по оптимизации бизнес-процессов. Левая же половина лица сохраняла выражение глубокого, почти экзистенциального ужаса. В целом его физиономия напоминала живое воплощение когнитивного диссонанса — человека, которого одновременно назначили CEO и уволили с работы за невыполнение KPI.

Не без оснований сомневаясь, что в таком виде его пропустят дальше порога офиса НГБ, он мысленно возносил молитвы всем известным ему богам — от древнегреческих до основателя «Эппл» — в поисках дополнительной поддержки или спасительной случайности вроде внезапной эвакуации здания.

Вероятно, он не был достаточно искренен. Или, напротив — перестарался, пообещав в случае успеха отказаться от премии (чему Иннокентий Олегович был бы несомненно очень рад). Как бы там ни было, в ходе очередного маневра уклонения от встречного курьера на самокате (который, судя по скорости, явно превышал свой максимальный KPI и нес сотни джоулей business value), Влад споткнулся и вступил в неравный бой с гравитацией.

Полы его пальто развевались на ветру, словно крылья огромной безумной птицы. Рот застыл в гримасе отчаяния.

В полете Влад почти не думал о неминуемом приземлении. Время сначала застыло, а потом начало бесконечно растягиваться, как горячая карамель. Он с теплотой вспоминал прошлую работу. Длительные, по полгода, командировки за Урал и малиновый звон браслета золотых часов Радослава Александровича.

С ухмылкой, больше похожей на гримасу, он подумал, что случись подобная ситуация в каком-нибудь Нижнем Тагиле, на фоне суровых индустриальных пейзажей, он, возможно, стал бы местной легендой. Явись он на утреннее совещание в цеху с этим самым фингалом, в помятой рубашке и с выражением человека, только что выигравшего схватку с суровой реальностью (или проигравшего ее, но с достоинством), — и он бы не просто влился в коллектив. Он бы возглавил его.

Его бы не только не осудили, но и похлопали по плечу, а шепотом попросили бы поделиться опытом, как так эффектно оформить синяк.

Но здесь он был просто неудачником с разбитым лицом, летевшим на встречу своей судьбе в виде мокрого московского тротуара.

Столкновение оказалось куда более театральным, чем он предполагал. Влад приземлился с таким звуком, что прохожие обернулись, решив, что это либо ДТП, либо внезапный обвал ветхого жилого фонда. Над ним тут же склонился маленький хоровод граждан — женщина с собачкой, похожей на взбитую подушку, студент в наушниках и сурового вида мужчина, который сразу полез в карман.

— Эй, парень, ты там живой? — спросил мужчина, доставая телефон. — Может, скорую вызвать? У меня как раз сын в травматологии работает.

— Нет-нет, не надо, — забормотал Влад, пытаясь придать своему голосу твердость, хотя на деле он звучал как напуганный хомяк. — Я вроде... вроде цел. — Он мысленно пробежался по внутренним органам: вроде все на месте, кроме самоуважения — его, кажется, он растерял.

Медленно, со стонами, которые он старался подавлять, но которые все равно вырывались наружу в виде сдавленных всхлипов, Влад поднялся и, ковыляя, добрел до ближайшей скамейки. Она оказалась липкой от чего-то сладкого, но это было уже последним, о чем он мог беспокоиться.

Тело болело, но повреждения, к его удивлению, носили скорее эстетический характер. Новые джинсы, купленные в надежде на скорую премию, теперь украшала стильная дыра, из которой на свет робко выглядывала разбитая коленка. Пальто, некогда бывшее символом его «внутренней статусности», лишилось одного рукава — тот теперь болтался на паре ниток, словно насмехаясь над его положением. А щека... щека горела так, будто он только что проиграл в бою с Майком Тайсоном.

Влад, сидя на липкой скамейке и созерцая свой оторванный рукав, окончательно убедился, что карьера ИТ-консультанта довела его до состояния, в котором пребывают герои социальных репортажей о «людях на дне». «Так жить нельзя», — пронеслось у него в голове. Он ущипнул себя за ногу — не отчаяния ради, а чтобы проверить, не спит ли.

Нога в ответ завибрировала. Сперва он решил, что это нервный тик, финальный аккорд его окончательно разрушенной нервной системы. Но вибрация повторилась, настойчиво и ритмично. С трудом достав из кармана джинс с новой дыркой свой телефон, Влад увидел на экране имя «Григорий».

— Алло, Влад, алло! Слушай, ты, конечно, опоздал уже на столько, что мог бы не торопиться вовсе, но есть нюанс. Тут выяснилось, что руководить проектом со стороны клиента будет Сашка Супонецкий, помнишь такого? Раньше у нас менеджером по продажам интеграций работал. Свой человек! — Григорий сделал паузу, давая этой информации прочно осесть в сознании Влада. — Так что можешь расслабиться. Только, чур, никому ни слова. Это наш маленький корпоративный секрет. В общем, не переживай, отдыхай, завтра увидимся в офисе.

Григорий повесил трубку, оставив Влада наедине с открывшейся ему вселенской истиной. Всеми струнами своей души, включая расстроенную балалайку самоуважения, Влад осознал, насколько тесен этот мир и как неумолимо действуют законы диффузии в бесконечном круговороте трёхбуквенных аббревиатур и бывших коллег. Один миг — и ты бежишь на встречу с "эн-гэ-бэ", другой — и твою судьбу решает человек, который ещё вчера не мог без шпаргалки произнести: "АйБиЭм Эппликейшн Сервер".

В этот момент он с почти мистической ясностью ощутил всю бесконечную пустоту и неутомимую мощь консалтинга — этой великой силы, которая, как гравитация, связывает воедино разрозненные частицы вселенского абсурда. Он был ничтожной пылинкой в этом механизме, но и механизм был ничтожен перед лицом абсурда.

Окончательно решив, что терять ему уже нечего, и почувствовав, что звёзды сошлись для того, чтобы он наконец выступил против системы, Влад поднялся со скамейки. Он направился к ближайшему Макдоналдсу с видом мстителя, пришедшего вершить правосудие.

«Чизбургер, — произнёс он кассиру с вызовом в голосе. — И лука. Тройную порцию».

Прожевав его практически целиком прямо на остановке, с наслаждением человека, впервые в жизни совершающего акт неповиновения, он прыгнул в первый подошедший автобус. Оплачивать проезд он не стал — это был его личный, маленький протест против правил.

По трагическому, но вполне предсказуемому совпадению, автобус шёл на север и проходил через Савёловскую. Судьба в очередной раз показала ему своё саркастическое нутро.

Октябрь, 2024.