История трех женщин

Глава 1

История трёх женщин

Был слышен детский смех и гвалт веселых голосов, резко становящихся то громче, то снова затихающих. С густых деревьев большими разваливающимися в воздухе хлопьями летел тополиный пух, ложился на асфальт, потом катился медленно по дороге, устилался на траве. Благодаря ветру горячий воздух свежел, духота казалась не такой невыносимой. Пахло летом.

Вокруг территории детского дома росли высокие зеленые тополя. Забор из железных прутьев местами был увит зеленым расползающимся во все стороны плющом, за ним росли густые кусты, о которых, очевидно, никто почти не заботился. Все то, что находилось по ту сторону забора, можно было увидеть. Детская площадка находилась в середине территории, из-за двухэтажного здания самого детского дома виднелись лишь вершины вишен и орехов. Оттуда и доносились детские голоса. Они, дети, были, как бы, спрятаны от глаз прохожих, уединенны на маленьком островке, созданном специально для их спасения от несправедливого мира.

На территории было несколько зданий, расположенных по периметру, в самой же середине находилась квадратная наполовину застекленная летняя веранда. Рядом с ней высаженные когда-то деревья разрослись, затрудняя попадание солнечных лучей внутрь веранды. На одной из игровых площадок бегали от одной качели к другой малыши, что-то весело крича друг другу. На лавочках, немного отдаленных от двух детских площадок, сидели девочки-подростки. Спортивная площадка занята была, в основном, мальчиками совсем разных возрастов. Детей было много. На территории детского дома детей было много.

Это заметила молодая девушка очень приятной внешности, появившаяся из-за первого от входа здания, называемого административным. Ее сопровождал директор учреждения. Управляющая попросила девушку остаться на месте, а сама прошла вглубь к детской площадке. Черные глаза девушки устремлены были по направлению, куда ушла сопровождающая её женщина. Она была аккуратно, модно одета, ухоженные прямые волосы её блестели на солнце и струились по плечам. Обтягивающая юбка по колено демонстрировала точеную фигуру её. Пахло от девушки чем-то в меру сладким, с нотками ванили и свежих цветов. Она носила золотые серьги-кольца, украшенные разноцветными камушками, кулон с такими же точно камушками и кольцо из этого же комплекта, второе было обручальное – золотое с бриллиантами. По внешнему виду её можно было судить о её материальном положении, и суждения эти скоро приводили к тому, что она весьма обеспечена, даже богата.

Девушку звали Кристина. Ей было 25 лет. Муж её, старше на 9 лет, очень любил Кристину и обеспечивал её. Он был бесплоден, что выяснилось после полутора лет совместной жизни. Кристина же мечтала о детях. Любящий муж предложил ей взять ребёнка из детдома. Потому молодая красивая девушка и стояла около детской площадки за административным зданием – она пришла знакомиться с ребенком, которого хотели они усыновить.

Мама Кристины говорила ей всегда, что нет ничего идеальней, чем муж моряк. «Хочешь жить счастливо – ищи мужа моряка!», - говорила она. Мама, желая дочери лучшего и «лучшим для дочери» определяя выйти замуж за мужчину, обладающего морской профессией, слишком порой навязчиво говорила о выборе, который следует сделать. Девушка росла без отца, жили они на мамину всегда хорошую зарплату, которая в один момент резко сократилась после увольнения мамы с должности. Причиной тому послужило её нежелание переезжать работать в другой город. Мама решила, что прошло время, когда она должна работать в поте лица, чтобы обеспечить их с дочерью, и пришло время, когда она может больше расслабляться и веселить себя всем тем, на что при постоянной работе ей приходилось выкрадывать время. Теперь же его становилось намного больше. О двадцатилетней Кристине, думала, рассчитывала, надеялась она, скоро уже будет заботиться кто-то другой, и своими обязанностями она видела теперь только найти ей, наконец, хорошего, обеспеченного мужчину. Среди людей, окружавших её, с кем она общалась, работала, кто приходил к ней в гости и с кем любила она расслабляться, много было людей на несколько лет младших по возрасту. У этих друзей-компаньонов были свои друзья-знакомые, младше еще на несколько лет, и именно среди них нашелся один двадцативосьмилетний статный молодой человек очень приятной наружности и особенно приятной для мамы профессии. Мама советовала Кристине, мама уговаривала Кристину, мама настаивала, что Кристине, нежелающей думать на третьем курсе ни о чем, кроме учебы, нужно серьезно рассмотреть этого кандидата, более того, нужно остановить свой выбор именно на нем. Кристина после сотни причин, окончив третий курс, согласилась с мамой, хоть и ни одну из этих причин весомыми не считала. Согласилась, потому что за все это время лишь осознала, как неудобно маме будет не выдать дочь замуж и продолжать нести за неё ответственность, обеспечивать, хоть Кристина работала. И, чувствуя обязательство, долг перед воспитывающей её с рождения в одиночку мамой, сделала так, как та её наставляла, как той казалось Кристине необходимо сделать. Не полюбив, не считая мамино понятие о счастье для себя верным, мечтая всегда совсем о другом, ответила взаимностью очень галантно за ней ухаживающему к тому времени уже старшему механику.

Если бы, может быть, знала мама, о чем мечтает дочь, и что, в принципе, мечтает она о чем-то, что учебы не касается, то, возможно, не настаивала бы так сильно. Если бы Кристина не боялась огорчить маму тем, что мечтает не о том, что входит в мамины планы, то , наверное, рассказывала ей намного больше, чем об учебе, работе, съемной квартире и жизни подруг. Наверное, тогда бы и о своей жизни рассказывала бы. У мамы и мысли не было, что у дочери тоже, как у её подруг, есть «личный план» дел, в которые входят влюбленность, душевные мятежи, переживания. Мама не знала, о ком думала, засыпая, дочь. О ком думала дочь и не засыпая, переставая слушать лекции даже любимого преподавателя, гуляя по парку, выпивая по бокалу вина с подругами иногда, говоря маме: «Да у меня ничего нового, ничего интересного - все как обычно». Человек же, занимающий столько мыслей Кристины не менялся на протяжении двух лет и был рядом постоянно. Парень, поступивший в тот же университет, спустя год её учебы. Несмотря на разность факультетов – её сферой было таможенное дело, его - безопасность данных – в первые его дни в университете выдалось несколько случаев их случайного, мимолетного общения. Младший на два года парень, очень умный, проворный, бойкий, добивающийся всего своими силами и никогда не имевший дел с большими деньгами, ибо в семье его никогда таких не было, сразу ставший Кристине, как это называлось для всех, другом. Мама видела его довольно часто, любила, когда он заходил в гости, нравилась ей его молодецкая веселость, энергия, нравилось находиться рядом с ним, таким юным, чувствовать себя моложе и бодрей. Она доверяла дочери выбор друзей и одобряла всех, и была рада всем. Выбор же «проводника жизни», казалось ей, для дочери не представлялся интересным и был непосильным.

Особенно больное чувство переживала Кристина, во время уже участившихся, уже обязательных встреч с будущим мужем, ибо известно было и ей, и ему, что он – её будущий муж. Боль приносило осознание несвершившейся долгой мечты, конца истории, которой закончится нужно было, желательно было, совсем не так. Невозможны теперь стали и те теплые встречи с человеком, с которым встречаться, видеться и слышаться было Кристине так же приятно, как и, давно уже было понятно, ему. С человеком, мысли о котором вызывали в душе ни с чем не сравнимый трепет, одно имя которого в голове означало что-то родное, что-то очень дорогое. Но воспоминание об имени этом в наступившее время, включающее определенные обстоятельства, сопровождалось мгновенным падением на сердце тяжелого груза, по весу напоминающего мешок булыжников; или же сердце резко сжималось, будто обтягивали его туго плотными веревками, будто сердце – пристань, к которой привязывают огромный корабль, как бы обязуя пристань удерживать огромное судно. Маленькая же лодка, любительская, вероятно, рыбацкая, проходит мимо, не задержавшись у пристани. Девушка, не по своей нужде соединенная со слишком тяжелым, обладающим важностью, но неважным для неё самой, человеком. Мама радостно наряжала красивую дочь на свидания, с радостью рассматривала подарки жениха, с радостью смотрела на них вместе – видя эту мамину радость, дочь размышляла, что происходит с ней что-то, очевидно, хорошее, счастливое, что нужно самой радоваться, как мама, которая её очень любит. Кристина закончила 4-й курс, план о продолжении учебы провалился, ибо «не в том состоит женское счастье». Поженились и через год после свадьбы задумались о детях. Кристина всегда хранила в голове светлый образ крепкой семьи с двумя детьми; муж стал мечтать о том же, чего хотела любимая жена. Кристина не хотела задумываться о детях с человеком, ставшим недавно ей мужем, но так как только появление ребенка, казалось ей, может скрасить нежеланный быт, приходилось менять образ мечты по обстоятельствам. Через пол года, заметив отсутствие результата стараний, морально очень тяжелых для Кристины, после обследования оказалось, что муж бесплоден.

...

День начался беспокойно. Проснувшись в холодной от отсутствия той любви, которая горячит сердца любящих, в которой гармоничное тепло заключается, кровати, Кристина, как делала каждое утро, повернулась на бок к окну лицом, нахмуренным то ли от резко наступившего света, бьющего в глаза, то ли от осознания себя всё в той же комнате и всё в той же кровати, смотрела на спешащие машины, текущие плавно облака, то и дело перекрывающие путь солнечных лучей. Муж уже уехал на работу, она медленно встала на декоративный коврик, запахнувшись в шелковый халат, вышла из ненавистной спальни. Утро всегда она проводила на балконе, в поставленном специально для неё большом кресле с кушеткой для ног. Всё было здесь хорошо если бы не известный факт, что всё это – старания человека нежеланного. И, всё-таки, балкон, с разного рода книгами, в основном, научными, психологическими, во всем доме был для неё самым спокойным местом.

В этот день даже приятная атмосфера отделявшего её от остального пространства балкона, даже рейтинговая книга о гибком сознании, даже пар из чашки с ромашковым чаем, который Кристина за его успокоительный эффект любила и пила вместо всех напитков, где содержалось хоть немного обостряющего нервную деятельность кофеина - ничего в это утро не внушало девушке спокойствия.

Супруг должен был заехать за Кристиной в 13:00. На часах было 11:27, когда Кристина начала собираться. Она всегда много тратила времени на приведение себя в порядок, и результатом ежедневных стараний был неоспоримый «порядок» во всех деталях её внешнего вида. В этот день рутинный процесс этот очень затянулся все повторяющимися бездейственными паузами, когда Кристина, то расчесывая волосы, то застегивая юбку останавливалась, завороженно смотря перед собой глазами, заволоченными туманом. Из очередного оцепенения Кристину вывел звук пришедшего сообщения. Супруг писал, что ждет её, «милую», под домом. Кристина, больше подавленная этим сообщением, чем взбудораженная, застегнула, наконец, молнию юбки, как бы торопливо, но продолжая двигаться медленно, вышла в прихожую, надела туфли на каблуке, легкое пальто, взяла папку с документами, которую заботливый муж перед работой проверил и положил на полочку в прихожей, чтобы не занимать этим нежную свою жену. Кристина понимала все это, но осознание его к ней великодушия не только не радовало, но, скорее, удручало её.

Дорогая иномарка стояла прям под подъездом их высокоэтажного дома новой постройки. Кристина села на переднее сидение. Супруг поцеловал мягкими губами её щеку, улыбнулся, сделал комплимент. Он делал это всегда. И всегда Кристине этот ритуал приносил одинаковое неудовольствие. Супруг водил очень аккуратно. Он, в принципе, был очень аккуратным, внимательным, законопослушным. Видя постоянно безэмоциональную, мрачную рядом с ним Кристину, он старался развлечь её своим вниманием, разговором, совместным времяпровождением. Он, конечно, замечал, что супруга его несчастна, но не замечал и догадаться не мог, в чем причина её этого несчастья. Потому что Кристина, несмотря на перманентную свою пассивность, все-таки, выдавливала улыбку, смеялась одним тихим смешком шуткам супруга, которые он ей посвящал, готовила для него и всегда, как он думал, для него хорошо выглядела. В общем, Кристина добросовестно исполняла ту роль, какой наделена она была в изображаемом ее супругом жизненном сценарии.

Муж рассказывал о каком-то своем сослуживце, жалующемся на отечественную медицину, с которым он был несогласен и которому доказывал, насколько качественное, по сравнению с другими странами, российское лечение, когда они уже подъезжали к частной клинике. Очевидно потому, что последние десять лет он обслуживался только в частных клиниках, в нем сохранялось столько патриотизма. Кристина не говорила ему ни слова, только иногда покачивая головой. смотря в лобовое стекло теми же пустыми глазами. Она бы, вероятно, поспорила, если бы слушала то, что он говорит, если бы хоть немного интересовалась этим. В этот же день Кристина, все больше и больше напрягающаяся с каждыми пройденными ста метрами на пути к клинике, не могла даже отыгрывать заинтересованность.

Супруг идеально припарковал машину, точно поместив ее на парковочное место. Частная клиника, как легко, наверное, догадаться, была очень ухоженной, современной. Войдя в светлый, большой холл клиники, вдохнув этот медикаментозный и антисептический запах, присущий всем медицинским учреждениям, несмотря на их уровень. Отличие в персонале, старающемся как бы нейтрализовать сложившееся в людях с годами тяжелое чувство, возникающее при ощущении этого запаха. Кристина стояла за спиной у супруга, разговаривающего с дружелюбным администратором, смотрела по сторонам напряженно, будто выискивая что-то. Проходящие мимо спокойные доктора с довольными, безмятежными лицами, легко улыбающиеся клиентам, чьи взгляды ловили на себе, причем не по нужде, а из привычного для них состояния мира и гармонии на рабочем месте, казалось, полностью развевали напряжение в клиентах. Однако, прошедшие мимо и улыбнувшиеся двое мужчин и одна женщина в белых халатах не заставили ничуть Кристину отказаться от убеждения в ужасе, происходящем с ней в этой клинике.

Кабинет врача-репродуктолога находился на 3-ем этаже. Супруг нежным движением сильной руки, приобнявшей тонкие плечи Кристины, направил ее в сторону лифта. Они вышли в коридор, совершенно тихий, освещенный полуденным солнцем, проникающим в вымытое до блеска окно. Видно было летающую пыль, остающуюся даже в постоянно убираемом помещении. Кристина бы снова остановилась, засмотревшись на светящуюся невесомую пыль, заслушавшись не прирываемой никем тишиной, если бы не супруг, все так же обнимающий её за плечи и ведущий к кабинету. Супруг постучал в дверь кабинета, заглянул, желая как бы обозначить своё присутствие, но не увидел в нем никого, присел на лавочку рядом, где сидела Кристина. Из соседнего кабинета вышла сначала беременная женщина, за ней мужчина. Они оба улыбались, оглянулись, помахав врачу, поблагодарив его, наверное, уже совсем не первый раз, и прошли к лифту. Женщина, переводя взгляд счастливых глаз с мужа на свой круглый живот, который мягко поглаживала, поймала на себе печальный, обреченный взгляд Кристины. Улыбка счастливицы спала в миг при виде этих глаз. Она сразу поняла, в каком положении находилась эта молодая красивая девушка и поверила Кристине, что положение её неисправимое. Она прошла мимо, смотря в глаза Кристине, пока это не стало совершенно для нее неудобно, когда она шла уже спиной. Тут же из того же кабинета вышла веселая женщина-врач, лет 45-ти на вид. Она направилась к паре, сидевшей на лавочке рядом с кабинетом репродуктолога.

- Здравствуйте! – сказала она Кристине и, в особенности, её супругу, шагнувшему сразу же ей навстречу, – Вы уже здесь! Простите, что задержалась! Ой, какая радость! – последнее восклицание произнесла, она уже немного отвернувшись, как бы сама себе.

Они зашли в кабинет, такой же чистый и светлый, как и коридор, и главный холл клиники.

- Присаживайтесь! – сказала она, указывая супругам на стулья, стоящие у её стола.

Она, поправив на ходу штору, села в кресло, двинула мышкой, от чего включился экран компьютера, надела очки, до этого выполнявшие функцию ободка. Пробежавшись глазами по документам, протянутым ей мужчиной, она снова обратилась к компьютеру, часто щелкая мышкой. Наконец, найдя то, что, очевидно, искала, она придвинулась к экрану, сощурила слегка глаза, внимательно рассматривая картинку, отображающуюся в ее очках синим цветом. Вся она, несколько минут назад пребывающая в особенном приподнятом настроении, стала серьезной вмиг. Губы напряглись, глаза раскрылись обратно, совершенно переменившись. Она сдвинула брови у переносицы, вздохнула, еще раз посмотрела на данные документы, открыла другой файл на компьютере, уже ничего не рассматривая, просто глядя на монитор. Она собиралась с мыслями.

- Ну..., - междометие, не соответствующее компетенции врача, но нельзя обойтись без него человеку, очень импонирующему людям, которым он должен сообщить новость, абсолютно для них несчастную, - Кристина Валерьевна, - начала она, посмотрев в глаза девушки, все как будто уже знающие, не выдержала этого взгляда, снова посмотрела в компьютер, - вы абсолютно здоровы! – в словах этих присутствовала такая осторожность, какая бывает обычно перед объявлением чего-то плохого, - Но ваш муж..., - она посмотрела на супруга Кристины, одной рукой держащего кисть жены, лежащую на подлокотнике, и корпусом поддавшегося вперед, - Андрей Романович, вы не можете иметь детей. – его взгляд не пугал врача, она смотрела на него, замершего в том же положении, – Это часто некритично... В смысле, в большинстве случаев я говорю: «Не волнуйтесь, это не приговор, мы вас вылечим!». Но сейчас я не могу так сказать, к сожалению. Смотрите..., - она развернула к нему экран монитора, начала что-то объяснять, водя обратным концом ручки по экрану. Супруг выпустил руку Кристины, и она безжизненно свесилась с подлокотника. Нахмуренный прежде лоб Кристины стал ровным, губы приоткрылись, глаза снова затуманились. Она смотрела прямо перед собой, слыша отдаленно речь врача, полную терминов. Если страх неминуемого бедствия звучит в голове неразборчивым шумом, отзывается в теле давлением, напряжением, дрожью, то страх чего-то, уже наступившего, холодом расползается внутри человека, и слышится лишь тишина, звенящая, затмевающая все остальные звуки.

Кристина очнулась, когда супруг снова взял её кисть, слегка пошевелил ею. Девушка повернула к нему голову, он посмотрел на неё печально, с состраданием, сжал губы. Он поблагодарил врача-репродуктолога, встал со стула. Кристина, поднимаясь, переглянулась с женщиной, объявившей о бесплодии мужа и, как могло показаться, искренне извиняющейся перед девушкой за это. Они вышли из кабинета, потом из светлой больницы. Не сработала успокоительная, обещающая счастье и здоровье атмосфера. Не помогли улыбки врачей. Супруг, все время до машины ведущий Кристину, держа за спину, открыл ей дверь автомобиля, захлопнул, сел сам. Домой они ехали молча.

Стыд, угрызения совести и чувство огромной вины испытывал муж перед Кристиной. Если бы он знал, что ею вовсе не любим, то, наверное, чувство вины в нем было в разы, в сотни раз сильнее. Но он не знал, даже не догадывался. Единственным решением ситуации видел он усыновление ребёнка из детдома. Отпускать Кристину, чтобы та, молодая, имеющая возможность еще обрести своё счастье, родить своих детей, он и не помышлял, представляя, что их брак скреплен сильной любовью. Кристине было не за что ненавидеть его, но внутри нарастало ужасное, невыносимое, разъедающее чувство обиды и неприязни к человеку, спящему рядом, которого должна она любить за все его хорошие качества, обесценивающиеся при том условии, что сам человек, сам обладатель этих качеств, не нравится ей, ей далек, и что именно из-за него, такого благородного, доброго и любящего, рушится вторая уже её мечта, более даже сильная и глубокая, чем первая.

...

Она стояла в тени высокого тополя, ни о чем не думая, только слушая цикад, шелест листвы, голоса детей. Резко брызнувший заливистый смех малыша вывел её из того безэмоционального состояния, в котором находилась она все время, добрался вглубь, до самого её сознания, и мигом импульс этот пронесся где-то в её груди, что-то ударилось там же. Биение сердца участилось и все звуки заглушались каким-то глубоким гулом. Несколько одиноких, сухих слез прокатилось по щекам её. Кристина всё так же стояла, смотря на окруженную густыми деревьями детскую площадку, думая о этом смехе, когда он уже перестал звучать, и все как бы переигрывая его у себя в голове.

К детской площадке от Кристины шел директор детского дома. Женщина среднего роста, с широкими бедрами, которые видны были в бежевых брюках и не прикрыты заправленной блузой. Крашеные в темный волосы убраны в хвост, овальное доброе лицо её имело обычно спокойное выражение, но во время общения, особенно в те случаи, когда собеседник вызывал в ней эмпатию, мимика лица была необычно подвижна, тонкие брови резко поднимались, образуя ровные дуги, затем опускались в четкую линию и собирались к центру.

Женщину звали Вероника, чаще сокращенно – Вера, в детском доме – Вероника Алексеевна, согласно должности. Молодость её прошла давно, оставив на лице следом неглубокие, но очень заметные ямочки. Ей было 53, и женщина выглядела ровно на свой возраст (ямочки не молодили её, являлись лишь памятником её прежней веселости, от которой осталось лишь желание веселиться). С мужем она развелась примерно 27 лет назад после года разочаровавшей её совсем супружеской жизни. Уже около 27 лет она жила одна, лишь иногда заводя романы длиной в два-три месяца, в основном, с мужчинами помоложе. Взрослый уже сын ее переехал в столицу учиться и остался там. Он приезжал к матери редко, приезды его были скучны и имели чисто обязательный, формальный характер. Отношения у них не задались с того момента, когда он вырос и достиг возраста вполне ожидаемой схожести с отцом. Как и с бывшим мужем, взгляды на жизнь с сыном у Веры были совершенно разные. Но по натуре своей, она не хотела вовсе соглашаться с ним, идти против своих принципов и интересов, что-то менять, стараться стать лучше для мужчины, часто её раздражающего, часто недовольного ею. Даже если этим мужчиной являлся её собственный сын.

Идея завести еще одного ребенка казалась женщине, несчастной в браке с мужем, кощунственной по отношению к ней самой. Она чувствовала себя особенно несчастной, когда приходила к мысли о нежелании каких-либо связующих её с мужем обстоятельств и о уже существующем таком обстоятельстве. Нетерпение же мужа появилось в ней сразу после замужества, абсолютно неожиданно для неё. Она мечтала о браке с ним прежде, именно она добивалась его внимания, его взаимности на протяжении нескольких лет, когда в нем она ни доли мужского интереса не вызывала. Девушкой она не отличалась особой красотой, добрая душа её, вполне способная обворожить и привлечь, способность же эта присуща обычно внешности, не раскрывалась перед ним в должной мере, потому нужного эффекта не производила. Он был мечтой её студенческого времени, мечтой, очень лелеемой. Их редкое общение длилось два года, а затем незаметно перетекло в его ухаживания и её согласия. Еще два года они просто встречались, Вера забыла вовсе, что есть еще следующая ступень отношений, что она должна стать в один момент его женой, еще в один момент – мамой его ребенка. Она была так беззаботна обычно, непосредственно весела, свежа, улыбчива, неинтересное лицо её, светящееся изнутри исходящим ярким светом, становилось хорошеньким, привлекательным. Вера радовалась своей жизни, грело душу ей осознание, что человек, который так долго нравился ей, её любил теперь. Она получала удовольствие от нахождения в социуме, от своих многочисленных подруг, не замечала, конечно, что меньшее удовольствие получает, приходя домой и проводя время с «мечтой». Вера принимала это больше как должное, и из-за состояния счастья, приобретенного извне, даже не задумывалась о парне, о его нынешней роли в её жизни, будто то был домашний питомец, очень к ней привязанный и любящий её, радующий её своей этой привязанностью и любовью. Многие в детстве мечтали о домашнем питомце... Парень сделал Вере предложение, она, удивившись такому развитию событий, согласилась, они поженились, а что было дальше – уже известно.

История эта не только о сбывающихся единовременных мечтах, история эта еще о родителях, о семье. Упрямый характер Веры, развившийся в подростковом возрасте, был причиной частых, громких ссор с родителями, очень консервативными. Девочка привыкла быть категоричной дома, привыкла быть несогласной со старшими, потому мечтала, как бы специально, обо всем, что её жизнь бы сделало совершенно другой, непохожей на ту, что вели родители. Свою глубинную любовь к детям закрыла она под прочным замком, выражая таким образом нелюбовь к сестре, протест родителям, одарившим её сестрой, доставившим ей тем самым проблем, лишившим её внимания, нагрузившим её, желающую летать, тяжелой ношей ответственности и обязанностей.

Она не чувствовала злости к своему ребенку, ибо дети для неё, в любом случае, были святы. Вера хотела воспрепятствовать унаследованию сыном каких-либо качеств мужа, потому, что очень нетипично для только родившей девушки, подала на развод.

На самом же деле, вероятно, именно из-за наличия младшей сестры, Вера любила детей какой-то особенной любовью. И неосознанная потребность в общении с ними постоянно приводила её к детям, очень радующимся её компании. С ними ей было весело, легко, с ними она чувствовала себя спокойно, защищенно, умиротворенно. Младшая сестра до сих пор была исключением, отношения с ней во взрослой их жизни не стали лучше, чем в детском возрасте, когда со стороны старшей ощущалось осторожное пренебрежение, а со стороны младшей – неприветливость, скрытое смущение и обособленность. Редкие телефонные разговоры по праздникам и в моменты, когда была сильнейшая необходимость в помощи друг друга, да еще более редкие встречи вживую составляли все их общение.

Устроилась работать она в детский дом, когда сыну исполнилось 17. Терпеть сформировавшийся уже характер этого чужого ей почти мужчины стало невозможно. Вера хотела любить, хотела дарить тепло, что не могла она делать ни в месячных романах с молодыми мужчинами, переставшими даже вызывать в ней интерес, ни с повзрослевшим сыном, смотрящим на неё, как ей казалось, нагло, смело, словно даже оценивающе. Часто за закрытой дверью в комнате Вера пересматривала детские фотографии ее чада, прежде такого хорошенького, лучистого, милого. Фотографии с бывшим мужем она давно отобрала и вложила в отдельный непрозрачный конверт, который закинула в одну из коробок, находящихся на самой высокой полке кладовки по соседству с подарками сестры.

...

Веру привез домой молодой и харизматичный менеджер по продажам, с которым познакомилась она на бизнес-конференции две недели назад. Парень, отпраздновавший недавно свои 31, начал ухаживания за тщательно всегда готовящейся и наряжающейся эффектно на подобные мероприятия Верой в тот же вечер. После каждого рабочего дня в течение всех 14-ти дней забирал он её с работы и возил то в ресторан, то на смотровую площадку, то в бар, то к себе. В рабочее время тоже не оставлял очаровавшую его женщины, присылал ей смс веселящего, ободряющего содержания. Веру веселило его внимание, его мужская энергия, юношеская еще амбициозность и несерьезность, которой он не осознавал, играя роль импозантного брутала. Остановив машину у подъезда, дерзко посмотрел менеджер на пассажирку, от которой веяло терпким цветочным парфюмом, подаренным бывшим кавалером – молодым уже директором рекламной компании. Вера свободно сидела на переднем сидении высоко посаженного автомобиля среднего класса, голову наклонив на упирающийся в окно боковой дверцы локоть. На ней были длинные плотные брюки, обтягивающие широкие круглые бедра и скрывающие рыхлый живот, в чем также помогло корректирующее белье, кружевной подтягивающий грудь топ и большой пиджак с единственной расстёгнутой пуговицей. Она спокойно повернула к нему голову, как всегда, с легкой насмешкой смотря на то, как появлялось по вечерам в его глазах звериное выражение, как напрягались кончики его губ, как он хотел броситься на нее прямо в машине, прямо около её подъезда и очень сдерживал себя. Вера улыбнулась, вложила телефон в сумку, после страстного недолгого поцелуя вышла по-детски неуклюже из машины и направилась к подъезду уже совсем не детской, размеренной и твердой походкой. Поднявшись на шестой этаж (несмотря на наличие лифта Вера всегда поднималась пешком), женщина постаралась тихо отомкнуть ключом входную дверь квартиры, осторожно, чуть слышно ступила каблуками в прихожую, еще более тихо затворяя за собой дверь. Вера взглянула в темноте на часы, разглядев толстую стрелку часов, находящуюся между цифрами 12 и 1. В квартире не было слышно никаких звуков, кроме шелеста ее пиджака. Она подумала с облегчением, что сын уже спит. Но расслабленно её направляющуюся в спальню остановил звук дернувшейся дверной ручки, слабый синеватый, очевидно, компьютерный свет и появившаяся в темном коридоре фигура сына, вышедшего из комнаты со скрещенными на груди руками.

- Нагулялась? – спросил он железным голосом, выдающим полное его раздражение и призрение к матери. Юноша, ощущая себя главным, правым перед виноватой Верой, не ждал ее ответа, продолжал свою корящую речь, - Мне все равно, как ты проводишь время, развлекайся до изнеможения! Но, дорогая мама, мне уже надоело, что у нас дома нет никогда еды. Я прихожу в пустую квартиру, с пустым холодильником. Будь добра, смени на час роль любовницы на роль матери и приготовь поесть своему сыну! – взгляд его становился всё злее, и к концу словесной казни Вере было уже невыносимо смотреть на этого противного ей дерзкого юношу. Он осмотрел всю ее с головы до ног, вернулся глазами к шее, где заметил фиолетовое пятно и фыркнул. – Хороша! – сказал и снова закрылся в комнате.

Снова наступила темнота. Вера продолжала стоять в прихожей, смотря сначала на закрывшуюся дверь в комнату сына, потом на плинтус идущей от этой двери стены. Вера, стоя посередине своей квартиры ощущала себя стоящей в пещере у логова какого-то дикого, страшного животного, а в условиях этих, понятно, ни о каком комфорте не может идти речи. Спокойней было ей вне дома, но и это спокойствие было недолгим, оно представлялось для Веры лишь передышкой между уходом и возвращением в «хищное логово». Такая ассоциация появлялась еще и потому, что квартиру свою она чаще всего видела в уже темное время: рано утром перед работой, уходя специально до пробуждения сына, и приходя, точнее, вкрадываясь, в ночи. В этот раз её проникновение было услышано зверем. Вера, продолжая стоять посреди прихожей, не сводя глаз с плинтуса, положила руку на шею, прикрыв ладонью увиденное сыном фиолетовое пятно. Несколько крупных слез прокатились по круглым щекам её. Вера подкусила губу и зашла в спальню, заперев, как всегда, дверь.

На следующее утро Вера написала менеджеру по продажам, чтоб он не забирал её вечером с работы. Снова войдя в пустой еще офис, Вера включила свет, оставила вещи, сварила кофе и встала у большого окна, чашку поставив на узкий подоконник. Смотря в окно она нахмурилась, сделала глоток кофе, поставила чашку и взяла в руки телефон. «Любимые блюда мужчин...» напечатала она, все так же хмурясь, в поисковике. Увидев название открывающегося сайта «Меню для настоящих мужчин», Вера усмехнулась, испытывая явное презрение к этим самым «настоящим мужчинам», в число которых, по-видимому, входил и её сын.

После рабочего дня Вера зашла в супермаркет, куда она не заходила, казалось ей, несколько десятков лет, потому что все необходимое продавалось и в маленьких магазинах у дома или рядом с офисом. Закупив продуктов по списку, она пошла на остановку, села в общественный транспорт, на котором увидела название своей улицы, но, все равно, с испытывала некоторое сомнение в правильности выбора автобуса. В общественном транспорте она, казалось ей, ездила еще давнее, чем заходила в супермаркет. Вера пришла домой, увидев, к удивлению своему, квартиру при тусклом уже, но естественном свете. Она быстро переоделась, выбрав одежду, которая могла бы выполнять роль домашней, и прошла на кухню. Умение хорошо готовить, которым некогда радовала она бывшего мужа еще до свадьбы, с годами не исчезло. Обжаривая говяжий антрекот, щедро приправленный травами, и, как, наверное, все во время готовки, думая о чем-то своем, Вера, убавив огонь и накрыв сковороду крышкой, схватила телефон и заблокировала менеджера по продажам.

Антрекот с гранатовым соусом и обжаренным молодым картофелем был готов. Вера обнаружила отсутствие на кухне хлеба, потому, не переодеваясь из принятого за домашний спортивного костюма, быстро вышла из дома в ближний продуктовый магазин. Каждый день Вера проходила мимо территории детдома, соседствующего с их двором, чувствуя сострадание ко всем тем детям, которые находились в нем, но которых она никогда не видела, только слышала их голоса из-за окружающих территорию зданий. Это был первый раз, кога Вера не прошла мимо, а остановилась. Из калитки с железными прутьями вышла женщина средних лет с одухотворённым, чутким, милым лицом. Она вела за руку мальчишку лет 5-ти. Светлое, спокойное, смиренное лицо было похоже на ангельское. Мальчик поспешал за женщиной, идя вприпрыжку. Он что-то спрашивал у неё, она отвечала, улыбаясь, гладя своими пальцами его маленькую ручку. Вера вспоминала страшные рассказы об условиях жизни детей в детдоме, а эта парочка, соединенная, явно, не семейными узами, казалась олицетворением гармонии и любви. Женщина, переводя голову от мальчика на дорогу, встретилась глазами с Вериными округленными. Лицо женщины мгновенно изобразило вопрос – не претензию, а именно добродушный вопрос, означающий непонимание. Но они повернули, Вера смотрела теперь им вслед, пока они совсем не исчезли из виду. Она сделала нерешительный шаг, повернула голову вперед и увидела перед собой сына, идущего ей навстречу.

- Ты чего здесь? – спросил он, удивленный видеть мать в спортивном костюме у крыльца дома ранним, относительно, вечером.

- Я..., - Вера была очень смущена его реакцией, а еще тем, что он, вероятно, видел её, долго стоящую на том месте, - Кхм, я сегодня раньше освободилась. – сказала она, опустила голову, корпусом подаваясь от сына в сторону дороги, - Сейчас в магазин схожу, дома хлеба нет. Ты иди, иди! – он еще раз недоуменно посмотрел на неё, кивнул и пошел к подъезду. Вера вздохнула, закусила, как всегда делала после общения с сыном, губу и быстрыми шагами устремилась в продуктовый.

Через 5 дней Вера подала документы об увольнении. Тогда же позвонила насчет устройства на работу в детский дом, мимо которого каждый день проходила. Отработала в офисе положенные две недели, пришла на собеседование. Оказавшись на территории старого детского дома, Вера почувствовала себя, как говорят, не в своей тарелке. Привыкшая к комфортному просторному офису, обустроенной своей квартире, Вера была подавлена видом неухоженного, старомодного здания. Вера зашла в кабинет директора, стены которого были неприятно розового цвета, села на стул перед столом. Во взгляде директора было подозрение. Ухоженность и статность Веры контрастировала с внешним видом женщин, обычно приходивших работать в детский дом. Проблема в том, что с каждым годом работать в детский дом каких-либо женщин приходило все меньше. Заведующая детского дома ушла на пенсию в возрасте 85-ти лет, и то, потому, что здоровье уже не позволяло. Управляющая вынуждена была занимать сразу два поста, однако эта многофункциональность была для нее очень тяжела. Большое недоверие питала она к пришедшей на собеседование Веронике Алексеевне, не имеющей педагогического образования и семьи, но после часового разговора (первые 30 минут разговаривали они о работе, об обязанностях заведующей, следующие 30 – о проблемах детского дома, которых в последнее время становилось все больше и которые так тяжело было решать одинокому в деле директору). На следующий день Вера вышла работать заведующей в детском доме.

Через три года управляющая уволилась, тепло обняв любимую коллегу. Вера стала директором. В детском доме Вера, наконец, почувствовала себя нужной, доброй. Она полностью отдавалась работе, романы стали редкими по ряду причин: сил после работы совсем не оставалось; не было больше удобных случаев встречи молодых кавалеров; Вера теперь не испытывала былой тяги к этим кратковременным удовольствиям, так как дети полностью занимали и голову, и душу её. Сын отучился и уехал. Вера выдохнула с облегчением.

...

Она очень радовалась, когда люди обращались в детский дом с желанием усыновить ребенка. Кристина ей особенно понравилась своей молодостью, нежностью, огромным узнаваемым по недолгому общению с ней желанием быть мамой. Танцующая слегка походка Веры в этот день в лучах, проникающих через листву тополя, была особенно бодрой, летящей. Она шла, представляя счастье ребенка, которого усыновят эта добрая женщина и её ласковый муж.

С детьми на площадке была девушка с неаккуратными, грубоватыми чертами лица, и в этом была особенная, необычная красота, которую, в отличие от разных других «особенных красот», признавали красотой многие. Её звали Агата. Она была худенькая, лёгкая небрежность её одежды никакого негативного влияния на внешней вид не производила, на ней эта небрежность казалось даже аккуратной. Девушка, может, и могла показаться надменной (ибо выражение лица, казалось, более всего способно на эту эмоцию), если бы не окружающая её толпа улыбающихся ей детей, если бы не её добрая, ласковая, любящая улыбка. Если бы не глаза, выражающие неразрывность любви и боли. Воспитательница, очевидно, была детской любимицей, кумиром, божеством. На площадке малышей, самых маленьких жителей потаённого от всего мира места, всегда было спокойно. Благодать, как бывает благодатно в солнечную теплую погоду где-то в тени деревьев - так было здесь всегда. Слёзы быстро останавливались молодой воспитательницей, превращались в смех. Малыши улюлюкали, хохотали рядом со скамейкой, сидя на которой, она либо что-то рассказывала, либо молчала, улыбаясь, либо с которой соскакивала и вовлекалась в догонялки.

Детской любимице когда-то в подростковом возрасте папа сказал: «Тебя с твоим характером и отношением к жизни замуж не возьмёт никто». Папа был разгорячен. Папа, вероятно, так не думал. Но тогда мнение дочери папе, взбешенному из-за чего-то, что дочери не касается, не понравилось, и настолько, что он сказал слова, посеявшие в сознании её зерно вечного самобичевания. Слова звучали так убедительно от папы, что в них нельзя было не поверить, даже если в тот момент хотелось сказать что-то острое, протестное. И даже если последующие годы фраза вспоминалась с осуждением и неприятием. Она уже была предсказанием, уже была записана на подкорке.

Девушка с ужасным характером чувственно была развита не по годам. Девушка с ужасным характером в юности полюбила, как любят позже, как любят уже в более осознанном возрасте, когда на любимого смотрят, как на человека, с которым приятно поехать за продуктами после работы, встать утром и молча собираться куда кому нужно, просто зная, что любимый тоже проснулся в этой квартире и тоже сейчас собирается, чувствуя этот единый биоритм. Девушка с ужасным характером была не по годам любима, что несвойственно для юного возраста, так же, как любим был ею человек, ибо часто сила чувств разнится.

В 18 лет, быстро среагировав на две полоски теста, Агата остановила незапланированную беременность медикаментозным способом. Всё получилось решить без проблем. Агата не сказала парню ни о тесте, ни об аборте. Они не планировали ещё заводить детей, они были ещё совсем молоды – куда им ребенок. В 21 Агата, в состоянии, когда в ней смешивались радостное трепетание внутри и тревожность ожидающейся реакции парня, показала ему тест. На лице его была растерянность и нерешительность. Слабая улыбка, извиняющиеся глаза, поднятые на Агату, и слова: «Ещё же маленький срок? Может, аборт?». Сердце, бешено стучавшее прежде, остановилось на мгновение, как и всё внутри Агаты остановилось, замер взгляд, мигом опустевший. Сердце забилось, уже медленней, голова чуть дернулась, волосы тоненькой рукой поправились, прозвучал ответ, вполне убедительный:

- М...да. Рано пока, мы не готовы.

Но глаза ничем не наполнились. Ни слезами, ни чувствами - ничем. Стеклянный взгляд человека, ощущающего жалость о слишком серьёзном пожертвовании. Это было в сентябре. Осень та для Агаты была абсолютно глуха. Она, вроде, и улыбалась, и смеялась, чувствовала себя счастливой даже в некоторых моментах, проведенных с любимым, один раз во время разговора с семьей по видеосвязи. Но эти вспышки – были лишь вспышки, исключения, это были лишь блики солнца, пылавшего летом и, несмотря на то, что продолжало светить, охладевшего осенью. В отличии от солнца, Агата к зиме вернулась к своему моральному состоянию, улыбалась чаще, шире, ощущала себя счастливой намного чаще, чем раз в месяц.

В 25 Агата снова показала любимому, уже жениху, тест с двумя полосками. Уже жених улыбнулся в этот раз правдиво радостно, погладил по щеке Агату, потом поцеловал в лоб, потом обнял крепко, и в этом замкнутом пространстве его рук Агата думала, что лопнет от распирающего её, сквозящего из груди счастья. Потом врач увидел начавшегося выкидыша на одном из узи. Выписанные препараты не помогли. Потом была операция, после которой девушка уже не могла иметь детей.

....

Это снова была осень. Агата всегда недолюбливала осень. В 25 она её возненавидела. Выйдя из больницы она сощурилась от света солнца, спрятавшегося за облаками. Казалось, это не солнце светит, а что-то другое, какое-то другое светило, ибо солнце мягче, теплее, солнце – это радость, а не боль. После всего двух дней в больнице улица, посыпанная сухой листвой, где пахло похолоданием и опавшими плодами акации, выглядела по-другому. Лицо Агаты, когда глаза её привыкли ко свету, оставались нахмуренными. Она хмурилась всему миру, допустившему эту осень. Любимый забрал её из больницы и молча вёл к машине. По дороге домой он поглядывал на неё мягкими, сочувствующими глазами, продолжал молчать, лишь раз заговорив о том, что они непременно поедут в ноябре в Питер, но скоро снова замолк. Агата не смотрела на него, её глаза были закрыты, лоб все также нахмурен. Уютная их квартира была теперь темной и невзрачной. Пахло там яблочным пирогом, который она так любила, испеченным женихом для неё. Он положил сумку с вещами на диван, прошёл на кухню, заглянул в шкафчик и, быстро отстранившись от него, устремился к выходу.

- Чая нет совсем твоего, забыл купить. Я быстро! – и, позвенев ключами, выбежал почти из квартиры. Агата никак не отреагировала на это и продолжала смотреть на яблочный пирог, который она так любила. По щекам побежали градом горячие, жгучие слёзы, которые не удавалось остановить ни подкусывая губу, ни тряся руками. Больно было смотреть на пирог, какой они часто вместе с любимым готовили, с каким так много счастливых воспоминаний было связано. Насколько ж больно смотреть на человека, о котором напоминал и пирог, и чашка, стоящая на полочке над раковиной, и фотографии в рамках, и непогашенный экран компьютера; на человека, с которым связана история покупки этой чашки, любовь к яблочному пирогу, связано слово «любовь» как понятие?! Невыносимо больно. Поэтому Агата не смотрела на него, но взгляд от пирога отвести не могла.

Когда он вернулся, Агата уже сидела за столом на отодвинутом от него слегка стуле. Она оторвала с силой взгляд от пирога, отерла слезы и оставшееся время до его прихода смотрела в пол, скрючившись, будто ей холодно, хотя на ней было ещё надето пальто. Любимый в одну секунду стянул с себя ботинки в прихожей, скинул куртку на пуф и прошёл к Агате.

- Кот, тебе холодно? – он сел перед ней на карточки, кинул упаковку чая на стол, не отрывая взгляд от её лица. Агата продолжала смотреть в пол, не выпрямлялась, не отвечала на его вопрос. Он осторожно взял её руку в две свои, мягко погладил её, тонкую, бархатистую. Агата, после еще минуты бездействия, отмерла, открыла рот, но слова, какие-то тяжелые слова, которые ей, хрупкой девушке, были не по силам, не могла она произнести, лишь рот дрожал. Агата сглотнула и произнесла.

- Я... не хочу...больше. Не надо. – она закусывала губы, глаза краснели, и всем своим духом, стиснутым в съежившемся теле, сдерживала она слезы. Но и дух хотел рыдать, хотел взвыть. Любимый перестал гладить её кисть и теперь просто смотрел на неё, пытаясь заглянуть ей в глаза, увидеть, что в них.

- Не надо...чего? Что поменять, что сделать? – спрашивал он аккуратно, против своего намерения выслушать её. Она замолчала, и как раз подумав, что продолжать не собирается, он и решил спросить.

- Не надо этого. – другие слова не вылетали из открытого рта. Она беззвучно кричала, беззвучно выла. Но это было беззвучно, любимый не услышал. По телу её прокатилась дрожь. Рука, спрятанная между его двумя, сильно напряглась. Потом резко стала вялой, безжизненной. Агата медленно повернула к нему голову и произнесла, - Я тебя не люблю.

Изнутри что-то сильно кольнуло, что-то острое впилось в неё. По всей видимости, сердце раскололось.

Любимый, который был в тот момент ещё более любимым, чем всегда, сначала смотрел в её глаза, наконец, им увиденные. Он искал в них объяснение, желательно, подтверждение фальши этих слов. Но не нашёл. Он говорил ласковые слова, гладил по голове, обещал, что не бросит Агату, клялся, что любит. Она верила. Поэтому, повторить произнесенные четыре слова было особенно тяжело. Голова парня, больше не жениха, наклонилась, теперь он тоже смотрел в пол. Он встал, хотел коснуться плеча любимой девушки, но, поднеся близко руку, убрал её.

- Тебе надо побыть одной. Я приду завтра, ладно? – посмотрел на её голову, импульсно качнувшуюся. Поцеловал в макушку теплыми, мягкими губами. – Я тебя люблю. – пошёл к выходу.

Людям трудно говорить о своих искренних чувствах, трудно признаваться в любви первыми, ибо есть сильный страх оказаться отверженным, ненужным, страшно за свои чувства обычно. Так же, только по-другому, трудно признаваться в сменившем любовь сначала просто теплом, дружеском отношении, потом – в безразличии. Тут уже преобладает волнение о чувствах человека, с которым так хорошо было в прошлом, которому было бы вместе хорошо и в настоящем, но «половинка» его не хочет больше дополнять его. И у признающегося тогда, после признания и прощания, если признающийся любил по-настоящему хоть минуту, душа будет ныть на протяжении ещё какого-то времени. Но тяжелее этого есть только необходимость сказать об отсутствии чувств человеку, любовь к которому несравнима по силе своей и нежности ни с чем. Тогда, когда приходится причинять боль тому, кого готов защищать и охранять хоть посмертно, чья боль ощущается больней своей в несколько раз, кажется, что всего выворачивает наизнанку, что все в мире меняется на противоположности, что ложь – это правда, а правда – это ложь, ибо произносятся слова, которые не имеют смысла, но выдаются как важные, верные. Необходимость такого искусственного признания чаще всего навязана со стороны. Но если сам человек заставляет себя сказать это, осознавая, что любимый сможет быть намного более счастливым в других отношениях, значит, это есть для первого удар немыслимой силы, осознанно претерпеваемый самоотверженным сердцем.

Агата думала весь вечер. На следующий день соврала снова. Смотрела, как самый любимый собирает вещи. Закрывала за ним дверь. Проскользив вниз по двери, плакала горько, беспрерывно.

Агата врала прямо в лицо жениху, которого она считала одной из наивысших ценностей в своей жизни, ибо такая длинная история скрепления душ связывала их, что сложно было представить, как выглядит мир, когда, смотря на него, нет вселяющего уверенность ощущения, что рядом так же на него смотрит любимый человек. Эти сентиментальные слова, текуче соединенные в предложения, должны выразить сильнейшие чувства, на которые способен человек. Агата помнила, как, лежа после рабочего дня на диване-кровати, смотря в потолок, мечтали они с любимым о будущем в форме «у нас будет...», искренне веря, что это желанное, действительно, будет. Тогда он говорил о сыне, которого растил бы так, как хотел бы, чтоб растили бы его. Мечтал никогда не ругать сына и быть ему другом, лучшим другом. Агата вспоминала трепет, который испытывала, когда слышала эти его слова, когда видела положительный тест и, преодолев этап паники, думала о том, что ждёт её, беременную, дальше. После операции, лежа в одинокой маленькой палате и смотря в открытое окно, насупившись от яркого света, она, снова вспоминая эти вечерние разговоры и вызываемый ими радостный трепет, приходила к мучительному осознанию своей неспособности сделать счастливым мужчину, мечтавшего с ней о сыне, потом о ещё одном сыне, потом о дочке. Агата была уверена, что в случае неисполнения этой мечты для него самого жизнь будет прожита впустую. Девушка с ужасным характером отпустила любимого обрести желанное ими обоими счастья отдельно от неё. «Отдохни там за меня» - говорят иногда как бы в шутку. «Будь счастлив. И за меня, хоть немного, пожалуйста!» - говорится поступком девушки, не в шутку, а слишком серьезно.

Получив высшее образование, Агата прошла педагогические курсы, работая параллельно в центре дополнительного образования. Ее ученики, с 1го по 11й класс, чуть не плакали, когда узнали, что увольняется любимый, самый добрый, тактичный и уважающий детей учитель. Агата устроилась работать в детский дом воспитателем в младшей группе. Девушку с ужасным характером горячо полюбили малыши, которые, как известно, тонко чувствуют людей.

...

Агата увидела подходящую к площадке управляющую, отметила в голове бодрость её походки, легко улыбнулась ей, как улыбаются, видя чью-то радость и пытаясь отгадать причину этой радости, но веселясь еще до получения ответа. Агата вспомнила, что говорила Вера этим утром и тогда улыбнулась широко, совсем радостно. Вера, увидев её реакцию, засветилась еще больше. Агата оглядела площадку в поисках ребенка, за которым пришли родители. Одна мысль эта грела невероятно душу и воспитательницы, и директора. Агата тихо, будто стараясь не спугнуть, подошла к темно-русому мальчику, сидевшему рядом с песочницей, присела рядом с ним. Он красной лопаткой укладывал в ковш обшарпанного, старенького уже грузовика песок, переговариваясь с девочкой, сидевшей рядом, тоже играющей в песочнице. Агата молча смотрела на него несколько минут, нежно поглаживая по спинке. Она очень любила этого уравновешенного, чуткого мальчика. Глаза ее были на мокром месте. Вера стояла у края площадки и, лишь угадывая историю молодой девушки, работающей воспитателем в детском доме, тоже еле сдерживала наступающие слезы, закусывая губы до белого цвета.

- Малыш, - сказала Агата мальчику тихо, почти шепотом, - За тобой пришла мама.

Мальчик посмотрела на воспитательницу своими большими карими глазами, чуть втянув щеки от удивления. Она улыбнулась, сильно сопротивляясь невольному желанию заплакать, погладила ребенка по круглому личику, молча смахнула с его ладошек песок, встала и он встал за ней. За руку она довела мальчика до директора. Вера прикрывала дрожащие губы ладонью. Она вздохнула, убрала руку от лица, улыбнулась малышу и повела его к Кристине. Вера улыбалась и бодро шла, стараясь соблюдать темп ребенка.

Взгляд Кристины все это время был устремлен в сторону площадки, куда ушел директор. Наконец, из-за стволов зеленеющих деревьев показалась женская уже знакомая Кристине фигура и рядом с ней маленькая, тоненькая детская фигурка. Они подходили ближе, сердце девушки билось все сильнее, скорее, и, казалось, только оно в этот момент работало во всем организме Кристины, будто вся энергия уходила на этот бешеный стук. Вдруг оно замедлилось резко, и оттого было чувство, что вовсе остановилось. Из глаз мигом покатились слезы, которые Кристине было не по силам контролировать. Управляющая вела мальчика, как две капли воды похожего на парня из университета, которого, единственного за всю свою жизнь, любила Кристина.