История с продолжением...

Глава первая. История с продолжением...

Часть первая. История с продолжением...

Иллюстрированная обложка книги - работа художника F. X. D.

❪.⸙͎❫ ─ ─────────── ─ ❪.⸙͎❫

- Болячкам в человеке, как килькам в консервной банке, - думала женщина и раздевалась сосредоточенно, - и тесно, и неуютно. Поэтому время от времени острый край болезни пробивается в организме наружу, как сквозь тонкую жесть, и весь организм болеет. И человек болеет тоже.

Особенно, если этот человек – женщина. И болит, обычно, в самом неподходящем и неудобном месте. Впрочем, любая болезнь бывает не ко времени…

Врач – терапевт районной поликлиники писала быстро, не замечала, что ее пациентка замерзла.

- Мой будущий враг и убийца – моя собственная грудь? Невероятно! – Женщина посмотрела на себя, задержалась взглядом, рассматривая грудь, подтянутую от холода, кругленькую и, кажется, соблазнительную. – Закончила с одеванием,подождала еще…

Получила массу бумаг и направлений, вновь замерзла от холода и странной безнадежности, читая диагнозы и направления: «рак груди» и «онкологический диспансер», так обыкновенно и буднично произнесенные врачом. А ее растерянные вопросы:

- Почему так? За что? – Остались пропущенными врачом мимо ушей и оказались не услышанными. Захлопнулась с гулким выстрелом железная и тяжелая дверь больницы. Женщина выбралась на улицу. Свежий воздух прохладного вечера успокоил. Отчаяние уступило место надежде.

- Легко не сдамся. Я буду драться за себя. - Решила она...

На следующий день убежала с работы пораньше, пошла проверяться в онкодиспансер.

Комплекс зданий навис серой громадой. Разбираясь в лабиринте переходов, она вышла к стойке у регистратуры.

Две очень женственные регистраторши, недоступные и ухоженные, почти богини снизошли до ее забот, посмотрели на документы, вернули их. И… отказали в приеме у врача, снисходительно объясняя:

- Неправильно оформлено направление.

Женщина почувствовала себя усталой и смертельно больной. Она потребовала:

- Где Ваш Главный?

- В подвале. – Отозвались безмятежные богини.

- К-как в подвале? И почему? Он же не кролик, какой-нибудь, он ваш врач, главный.

- А кабинет у него там… - Отвечали почти что хором Богини Регистратуры.

Подвал был уютным, теплым и безжизненным. Женщина обследовала все закрытые двери, вышла на поверхность, сообщила:

- Вашего главного в Вашем подвале нет. Где Ваш самый Главный!

Богини переглянулись, подумали, указали ей путь.

Вновь через паутину коридоров она шла, как сквозь паутину тихого, благопристойного, но "Дантовского ада. И не было рядом Вергилия. И никто ее не сопровождал.

Отчаяние и страх в ее душе то побеждали, то уступали место надежде. Она шла тяжелой дорогой и видела разные сцены. И знала, она не скоро сможет их забыть. Проходила мимо людей плачущих и мимо улыбающихся.

Она знала, они уже научились или ещё только учатся жить рядом со страшным приговором – рак.

Мимо супружеской пары, она проходила торопливо. Их разговор был слышен долго в просторном и гулком здании онкодиспансера.

Та женщина знала свой диагноз: «рак груди». Ее муж был рядом, заботился о жене с трогательной заботой и вниманием.

Героиня событий подошла к двери кабинета, постучала, сразу вошла в дверь. Увидела, что за столом сидела и делала записи пожилая женщина, врач или администратор.

Она встала и оказалась много старшей по возрасту, высокой, серебряно –седой. Задыхаясь от волнения, моя героиня вдруг заговорила о своей болезни, страхе, расплакалась и рассказала о своем нежелании умирать.

Что поняла из сбивчивого, запутанного рассказа умная женщина – врач,состарившаяся на ответственной лечебной работе, просто увидела взволнованное состояние?...

Или пожалела, как старшая – младшую, но вышла из–за стола. В некотором ореоле властности, почти властительности, подошла ближе, затем сказала:

- Пройдите в приемный кабинет. Там принимает наш врач - маммолог(врач - специалист по заболеваниям молочных желёз). Я сейчас распоряжусь.

Вот дверь заветного кабинета. С новой надеждой женщина ждала:

- Кто, если не врач – специалист областного онкологического диспансера знает ВСЕ о женской груди и ее болезнях.

Врач осмотрела её внимательно, прощупывая груди, сказала:

- У Вас здоровая грудь.

- К-как? – Вновь стала заикаться пациентка. – Врач поликлиники сказала,что…

- Они часто присылают, - вздохнула, помедлила, потом добавила, врач – маммолог.– К нам, в онкодиспансер, на консультации...

После приема женщина сидела в коридоре на стуле, отдыхала, совершенно счастливая. Она слушала рассказы других «несостоявшихся» больных, так же как и она «не приговоренных к болезни века».

Такие же женщины сидели вокруг нее и рассказывали простые истории из своей жизни. Ее случайная соседка сидела на стуле рядом с ней и рассказывала чудесную историю избавления от «опухоли». Была счастлива.

Специалисты опухоль в ее груди не обнаружили, нашли гнойное воспаление, выписали лекарства, объяснили лечение антибиотиками и противовоспалительными.

Две женщины говорили о себе и чувствовали симпатию друг к другу, затем распрощались. Совершенно успокоенная, моя героиня вышла на улицу.

Не оглядываясь больше на больничный комплекс, она уходила в свою обычную жизнь. Больница отпускала ее, расставаясь с ней неохотно, но постепенно. И потерялась среди улиц и зданий.

Женщина шла медленно, задумалась, не сразу узнала и только потом обернулась навстречу настойчивому голосу. Голос показался ей знакомым. Она узнала его по голосу – Михаил!

- Ты где пропадала весь день? – Интересовался ее спутник. Она ответила неохотно:

- Были дела. – Отвлеклась от тяжелых мыслей окончательно, обрадовалась. –Ты?! Они пошли рядом и вместе, зашли в кафе. Мужчина ухаживал, заказал пирожные, кофе, затем спросил:

- Я слышал, ты уходишь? Ты больше не будешь работать у нас?

- Наверное, - согласилась она. – Да...

- Куда? – С непонятным и напряженным любопытством поинтересовался мужчина.

- Есть предложения. Я искала и нашла другую работу.

- Я давно хотел у тебя спросить. Нет, это, скорее, предложение. Знаешь… - Мужчина смешался и, окончательно смутившись, надолго замолчал.

Зарозовев щеками и опустив ресницы, улыбаясь застенчиво, смущенно и обольстительно, а, также чувствуя себя живой, здоровой и забывая от волнения дышать, она ждала его ПРОДОЛЖЕНИЯ…

❪.⸙͎❫ ─ ─────────── ─ ❪.⸙͎❫

Глава вторая. О предисловии автора и сложной болезни "Ханахаки".

Вторая часть.

Начинается с предисловия автора. В тот год стояли на дворе морозы, смешанные с вирусами и коронови́русами.

Повсюду объявлялись повсеместные и ограничительные карантины и другие ограничения.

Из дома выйти бывало страшно. Еще страшнее было идти по улице, когда остальные люди, как им рекомендовали, не могут выйти из дома.

И страшновато и необычно бывало сидеть одной во всём вагоне, дождавшись, наконец, на остановке трамвая. Трамвай катился по рельсам. И по полностью пустынной улице.

Город умер или вымер. Пустыми улицами, темными провалами окон хмурился. Страшных несчастий от болезни послушно ждал.

И думалось мне, иногда, что я одна осталась во всем мире Пост апокалипсиса. Шла через рынок. Всегда таким оживлённым бывал он.

В обычные и будничные дни, оживлялся перед днями предпраздничными. Немного затихал в праздничные дни. Но всё равно, кто - нибудь из продавцов, мечтая о заработке, "разбивал карантин" невыхода остальных продавцов на свои рабочие места.

Не так было в Дни Великого Карантина по Коронавирусу!

Пустынным был рынок настолько, что от края его и до края, просматривалась странная и неестественная, для нашего рынка, пустота. Бился ветер о пристройки и утепления рыночных мест, трепал наполовину сорванные за время карантина полотнища тканей.

И видно тогда было, как рынок наш убог...

Полотнища непонятные и серые срывались с крыш ларёчков и торговых мест. Они никого больше не защищали, они мешали проходу.

А я всегда боялась пустого рынка. Построенный и надстроенный, как в далёкой Бразилии, лачугами - фавелами, непригодными даже для проживания нищих или БОМЖей, наш рынок оживлялся, в Дни Великой Торговли: Коробками, нарядными фруктами, яркими овощами, что лежали внутри ящиков, разваливались на прилавках грудами или горками.

И оживляли, и замаскировывали неприглядный пейзаж!

Теперь же рынок был пустынен, опасен и тих. И только собаки, стаями, слонялись по узким улочкам и проходам между прилавков рынка. Искали тех, знакомых им продавцов, которые всегда приносили собакам пожрать.

Но не было больше на рынке продавцов. Они ограничивались в своей работе Новыми Указами и Постановлениями, которые прямо говорили - работать нельзя. Сидите под страхами ограничения и невыхода на работу, дома. Иначе, будет хуже.

Вот люди и сидели по домам...

Но псы не знали, что сегодня человека с кормёжкой больше не будет. И, завтра, скорее всего, не будет тоже...

И даже бы, если бы знали, кто мог бы объяснить их голодному собачьему желудку, что ежедневная кормёжка у них, у собак, даже не просто сменилась трехразовой кормёжкой:

Понедельник, среда, пятница.

А просто исчезла вся собачья кормёжка на неделю, вместе со знакомыми им людьми, рыночными продавцами. И когда вернётся на рынок жизнь, а к собачкам кормёжка, не мог бы предсказать, в то время, пожалуй, никто!

Я шла по рынку, дышала через маску равномерно. И даже в одиночестве ее приспустить боялась, чтобы заглотнуть уставшими легкими, носом и ртом, такого сладкого, такого обычного воздуха, чем может быть пропущенный через маску и несколько раз вдохнутый и выдохнутый, обыкновенный и отработанный, воздушно - легочный перегар...

Откуда - нибудь из неучтённого и неуказанного места, могли бы выявится Охранники Рынка или Патруль ППС из полиции, которые в дни Коронавируса совмещали обязанности и ответственности. И проверяли заодно, нет ли нарушений среди обычного, прохожего населения.

За появление без маски на улицах города ждало наказание: Могли забрать в Отделение Полиции, могли наложить большой штраф...

Мой младший ребёнок, тоже сильно скованный в своих действиях коронавирусом (он даже в школу вторую неделю не ходил!), предлагал мне выход:

- Давай, я буду рисовать картинки. Ты же знаешь, я собираюсь стать художником.

Я буду хорошим цифровым художником. И буду продавать свои картинки - иллюстрации, сразу же, как только научусь.

Мы будем зарабатывать тогда порядочные деньги на моих красивых и очень востребованных иллюстрациях.

- А от меня что нужно? - Интересовалась в ответ я, всегда и навсегда не понимающая всю эту массу не бытовых, не хозяйственных, а непонятных интернетных дел...

- А ты будешь иллюстрациями служить. - Объяснял мне наш Продвинутый Младший Ребёнок.

Не отвлекался на моё непонимание:

- Как?!...

И продолжал объяснять, снисходя до моего постоянного непонимания:

- Ты будешь мне рассказы и заметки находить где - нибудь или писать. Так выбирать, чтобы они служили хорошими иллюстрациями к моим картиночкам.

Кивала головой. Работа была понятная и привычная. Именно так, распоряжался Главный Редактор в газете, а, иногда, и сам Владелец Газеты до разговора снисходил, когда ему какой - нибудь интересный материал о событиях на улицах города от меня требовался...

Итак, мы начинали наш новый Бизнес - Сезон. Он прямо вырастал из всех ограничений по Коронавирусу.

Ребёнок пользовался своими продвинутыми интернет - способностями. Он заводил аккаунт и находил новый чат. Он регистрировался на сайтах. Он рисовал. А я подбирала под его рисунки свои подходящие иллюстрациями небольшие рассказики...

О, это напряжённое ожидание:

А будут ли просматривать и читать?...

Ребенку и соавтору по рисованию было намного легче. Он опытным и продвинутым интернет - пользователем был!

А я забывала дышать. Я следила:

- О, есть! Появился один читатель! Он мой рассказ, моё творчество прочитал!

Нас стали понемногу любить на полудетском сайте. Читали регулярно. И ужасы Карантина и Коронавируса не ушли, но отодвинулись, заслонённые новой и выдуманной нами, для нас и ради нас, творческой работы...

Несчастье подкралось, как водится, незаметно.

Посты нужно было выставлять регулярно. Один раз в три - пять дней. Иначе, в ленте новостей наши небольшие посты просто терялись, заваливались новыми постиками других пользователей.

И мы старались. Старались интенсивно. И на нас обратил внимание Администратор:

- Мне нужно знать, что это Ваши тексты. - Появилось в почте Административное и Строгое Письмо.

- Наши, наши! - Отвечали мы с ребёнком - соавтором хором.

- Тогда подтвердите.

- А как? - Боялись и не понимали мы.

Администратор задумывался. Он очень далеко от нас был, полностью затерявшийся в необъятных просторах интернет.

А мы вместе с де́тищем усиленно думали. И предлагали, додумавшись, сфотографировать черновики, скопировать файлы с датой их написания. Или же откопировать и выслать электронной почтой фотографии с гра́нками статей из газет.

- Нет. - Объявил решение Администратор. - Я предлагаю вам, если вы действительно писатели, напечатать рассказ или статью о болезни "Ханахаки". Тогда я смогу поверить вам. Новый пост должен называться " Для галочки". Вы галочку внутри поста поставить должны.

- А что же это за болезнь? - Переглядывались мы с ребёнком. - Никогда не слыхали об этом...

Но как всегда Вечно Невозмутимое Мое Сознание, навсегда отделённое от тела с его физическими и психическими трудностями, под тяжестью Постороннего Принуждения, начинало работать само по себе...

- А цикл рассказов подойдёт? - спрашивала письмом у Всезнающего Администратора Сайта. - Про болезни вообще и про неведомую доселе болезнь "Хахинахи"?!...

Для галочки. Часть первая. Необычная болезнь «Хахинахи»...

...Ребенок начал жаловаться на боль в животе. На улице вечерело. Закат тускнел, темнел и собирался переходить в ночь.

...И так хотелось полежать еще немного. Сегодня был очередной тяжелый день.

С утра нарыла на участке картошку. Большую хозяйственую сумку и еще полмешка.

Перевезла сначала к дому своей матери. Потом наскоро перебрала и, занявши денег на билет, потащилась с сумками на автобусную остановку.

Автобус пришел вскоре. Шофер, незнакомый и неместный, пытался сорвать еще и плату за картошку, как за багаж, угрожая высадить немедленно, если багаж оплатить откажется…

Но денег больше не было. А плату натурой, имея в виду молодую картошку - скороспелку по ценам городского небольшого базарчика, шофер принимать отказался...

Их пригородное село всегда славилось своим картофелем. Песчаные легкие почвы помогали картошке расти.

Пески прогревались легко. И молодой картофель вырастал на них и получался светлым, чистым и солнечным, таким округлым и гладким, как будто бы светился изнутри…

Почти все село растило картошку. И находились умельцы, которые в начале марта месяца уже высаживали в огородах пророщенные клубни, потому что очень быстро проходит сезон дорогих до заоблачности цен на молодую и скороспелую картошку.

Тот, кто успеет первым вывезти товарную скороспелку на базар, сможет получить неплохие деньги. Потом сезон высоких цен уходит.

А молодой картофель появляется даже в магазинах, то есть, почти везде…

Тогда наступает пора продавать старый картофель. Его начинают брать охотнее.

Приходят на рынок женщины средних лет и по цене одного килограмма молодого, но дорогого еще картофеля, берут ведерко картошки старой, еще прошлогодней.

И приговаривают, что молодая картошка - одна вода. Вот старая - это да! Для щей - самая наваристая…

Автобус постепенно наполнялся народом и утрясался. Потом развернулся около остановки и мимо сельских магазинов поехал.

Женщина хмурилась. Не нравилось ей, что сильно дышит в ухо и наваливается на плечо, молодой и веселый, возможно немного «клянутый», то есть подвыпивший деревенский парниша.

Прошли те времена, канули в прошлое, когда лишние прикосновения от тряски автобуса могли бы показаться навязчивостью или ненужной лаской. А также вогнать в краску смущения.

Сильнее она переживала за картофель в сумках. Не рассыпал бы сумки намтойчивый, не раздавил бы картофелины слишком слишком сильно сопящий в ухо и старательно избегающий ее острого и выставленного локтя деревенский прилипала, совсем не ее кавалер…

С такими мыслями до города и доехала.

Еще пересадка, уже на трамвае. А вот и рынок. Пока еще не время активных продаж, пока ещё не "картофельный" сезон.

Часа через полтора повалили с завода рабочие.

Женщину - продавщицу всегда удивляло, что выглядели женщины - работницы с завода так, как будто бы вышли они на прогулку по вечернему праздничному городу.

От разных фасонов, цветов и модных платьев женщин рябило в глазах.

И сильно удивляло, что они покупали пятилитровое ведерко картошки.

И выбирали ее картофель, потому что лежал он желтый, чистенький и, кажется, светился изнутри.

Но оплативши покупку, вдруг покупательница спохватывалась, что ей нести домой покупку не в чем. Тогда она бежала к киоску и покупала там, примерно, за половину цены от покупки картофеля большой и нарядный пластиковый пакет.

В него пересыпала картошку и уходила, довольная покупкой. А женщина и продавщица оставалась размышлять:

- А в чем же был смысл торга за лучший и, главное, дешевый молодой картофель, если всю прибыль для покупательницы от покупки деревенского картофеля подешевле, съедала покупка одноразового пластикового пакета?...

Но все постепенно проходит. Закончилась и картошка. А вместе с ней - торговля…

И можно было купить немного продуктов и возвращаться домой, в село.

А матери был нужен хлеб, чтобы сделать вечернее пойло корове. Мать одолжила на одну поездку свой велосипед.

И женщина, как примерная дочь, порулила, перебирая педалями, к сельскому магазину. Потом, с покупкой - обратно.

На середине обратной дороги вдруг перестал слушаться сустав. Колено заболело и отказалось сгибаться.

Пришлось останавливаться и пережидать. Женщина прихрамывала и шла пешком.

Задумывалась о том, что мешки постоянно на себе таскать - тяжелая для суставов работа…

Но все проходит, закончился и этот путь.

И так хотелось немного полежать. Но ребенок жаловался на сильную боль в животе.

Пришлось вставать, одеваться снова и вести ребенка в деревенскую больницу.

В те годы, давние, глухие, в селе еще существовала больница: поликлиника, зубной кабинет, детская поликлиника, лаборатория и стационар на два десятка лечебных коек.

Но круглосуточная сельская лаборатория в деревне не работала... Анализы срочно взять и их обработать было негде.

Врач стационара осмотрела ребенка и села писать направление в районную, Ново – Овскую больницу.

В июле темнеет поздно. Но рядом с остановкой не только сгустились длинные тени, уже стемнело.

Женщина стояла рядом с ребенком, своим больным и маленьким ребенком, и думала, как пробираться в райцентр.

Все деньги от продажи картошки были потрачены на еду.

Она посадила ребенка себе на загривок. Неторопливо пошла на большую дорогу, на автотрассу и на поворот.

Совсем стемнело, когда они вышли на трассу. Автобус подошел вскоре. Примерно через полчаса. Ребенок уже не плакал и не жаловался.

Им повезло, что в этом месте дорога становилась перекрестком. И кто - то из пассажиров автобуса решил в этом месте сойти.

В тепло автобуса и женщина, и ребенок, просочились незаметно. Водитель не заметил или на них покосился. На плате за проезд до Ново - Овского поворота настаивать не стал.

...Деревья окружали поворот и остановку. Они вымерзали без ухода в морозы, они тянули сухие ветви и сучки, как руки – крючья.

И женщина бы боялась находиться на повороте, если бы она была одна, вспоминая, как совсем недавно около нее остановилась на этом повороте блестящая иномарка, в которой сидело несколько мужчин.

Они ее о чем - то спросили. И были важны не слова, только их интонации. А также то, что шоссе было абсолютно пустынно.

От иномарки, с ее немеренным количеством лошадиных сил, убежать и спрятаться невозможно, никакая дистанция не спасет…

Она ответила на вопрос, улыбнулась и протянула горсть нарядной жвачки, как угощение для всех: водителя и его пассажиров.

В то время сезон молодой картошки еще не начинался. И женщина кормилась от перепродажи жвачки.

Жвачка была принята. Машина уехала. Она обдумывала это происшествие и перестала, на всякий случай, надевать в дорогу шорты, только длинные брюки.

И сильно бы боялась сейчас, если бы рядом не было ее больного ребенка.

Легковая машина остановилась. Водитель предложил до райцентра подвезти.

Других вариантов не было.

И всю долгую дорогу она выслушивала рассказ о трудностях жизни богатого владельца лесопилки, его проблемах с женщинами, которым нужна была не трепетная мужская душа, а только лишь умение зарабатывать большие деньги.

Ребенок дремал на коленках. О том, что ночная дорога волшебно хороша, и так приятно лететь на большой скорости, подсвечивая себе светом дальних прожектороов - фар и больше не обращая внимания ни на пляску деревьев, как последних сухих останков от лесопосадки, ни на темноту, ни на холодный ветер, женщина узнала только тогда, когда показались огни города Ново - Овска.

А водитель, выруливая из какого - то непонятного переулка, просто и буднично объявил:

- Вот и ваша больница. - И деньги за дорогу он брать отказался. И денег этих у них с ребенком, почти что и не было...

Сказал водитель, что он сам был приятно развлечен и увлечен разговором с такой симпатичной попутчицей.

На пороге больницы, на стуле, лежал пятнистый великан - кот.

Устроился удобно. Лежал так, что занимал все сиденье и свешивался немного лапами и хвостом по всем сторонам сиденья, напоминая пушистый коврик.

Ребенок визгнул и побежал с котом знакомиться. А женщина стала надеяться, что, может быть, диагноз «аппендицит» у ребенка не подтвердится.

И, правда, не подтвердился. От знакомства ли с мурлыкой, от дальней ли поездки, «острый живот» ребенка совсем прошел.

И лабораторный анализ крови не показал того тревожного множества лейкоцитов, которое характеризует воспаление внутри живота капризного аппендикса – слепой кишки.

И даже в обратную дорогу женщину вместе с детенышем забрала попутная машина сельской «Скорой помощи», которая привозила на срочное обследование пациента из их же села. А вот теперь, поздней ночью, дождалась конца обследования и отвозила пациента домой.

На жестких сидениях медицинского фургончика, вместе с ребенком, они мотались, как две сосиски в свободной кастрюле.

И это было хорошо, потому что иначе усталость от тяжелого и бесконечного дня могла бы навалиться на женщину так сильно, что сейчас, когда исчезло напряжение и страх за здоровье и жизнь ребенка, она могла бы, наверное, и на ходу заснуть.

Но фургон трясло. Женщина и ребенок подпрыгивали. От этого сон не проходил, но разгонялся. И женщина не засыпала, держалась…

Прохладный воздух деревни поздней ночью бодрит и освежает. Перебирал ногами ребенок, торопился домой.

А, значит, день был прожит не зря. Встреча детеныша с болезнью, медицинским вмешательством и операцией сегодня, Слава Богу, не состоялась...

Глава третья. Второе предисловие автора.

Второе предисловие автора.

Не получалось пробежать без приключений через весь рынок, такой пустой, огромный и гулкий, после объявленного, безвременного, закрытия рынка на карантин по коронавирусу.

Но если раньше я боялась пустого рынка в те периоды времени, когда шла быстро, почти бежала, поздним вечером. А рынок закрывался или уже был закрытым. И был он весь, всеми своими павильончиками и ларёчками, тёмный и пустой.

Или же пробегала, иногда, торопилась тоже, шла поспешно, если отдыхал рынок. Его выходной день бывал понедельником. Тогда можно было рассмотреть всю перспективу запутанных построек, пристроечек и прилавков около них...

Тогда боялась людей. А вдруг кто - нибудь, из - за прилавка выскочит. Обязательно криминальный тип, с идеей ограбления или кражи сумки с продуктами у меня, так не вовремя подвернувшейся грабителю на совершенно пустом в эту пору рынке...

Не то, чтобы была трусиха, но сам вид пустых и жутковатых пристроек, смотрелся так, точно сошёл с экранов зарубежных сериалов и фильмов. А именно в этих сериалах и происходили жуткие преступления и страсти на фоне таких же убогих построек и лачуг...

Теперь же я бежала по пустому рынку и сторонилась не людей, а собак!

Пока еще не встречались, пока еще не пересекались друг с другом!

Но лай собачек слышался сзади, сбоку и слева. Пока еще шли разными курсами, параллельно друг другу.

Мне надо было обязательно прорваться на остановку трамвая раньше собачьей стаи, раньше всех собачек, раньше каждой из них.

Около большого продуктового рынка всегда жили собаки. Они размножались, растили щенков, снова спаривались. И весь цикл повторялся вновь.

Нет, рынок не был заполнен собаками. В дело вступал естественный отбор. И выживали только те собаки, которые смогли понравиться людям.

Хорошие люди постоянно кормили только определённых "своих" собак.

Теперь все люди исчезли. Сидели в квартирах и домах, переживали об утере доходов и заработков, переживали сезон ограничений по коронавирусу.

На что бывают способны оголодавшие за неделю собаки, если догонят всей своей стаей, мне бы никак не хотелось понимать!...

А воздух проходил через маску с трудом. Дыхание прерывалось. Дыхание выходило из горла с хрипами.

Но я успела на остановку трамвая быстрей собак!

Вагон трамвая, на мое счастье, на остановке стоял. Водительница открыла двери. В трамвай я влезла.

Большая стая собак выбежала, догоняя, на остановку, чуть позже. И прыгала теперь возле подножки вагона, очень расстроенная, что не сумела: Успеть и схватить убегающую от них добычу или дичь.

Я узнавала матерью с&уку и предводительницу стаи. Она всегда непредсказуемой собакой была.

Могла подойти и дать себя погладить. А если бывала в дурном настроении, то не предупреждала рычанием о запрете гладить. А, просто, клацала зубами в воздухе. И хорошо, если руку успеваешь убрать!

Трамвай вскоре трогался. Он, всем вагоном, уходил по кольцу от остановки. Я стояла в вагоне перед дверью и смотрела на голодных собак.

Они задыхались от гнева. Они вопили, ругались и визжали. Им не хватало воздуха, от ярости.

А я уже понимала о чём будет мой следующий про начало странной болезни "Хахинахи" рассказ:

Для галочки. Часть вторая. Когда шипы рвутся к горлу…

Ребенок начинал поджимать под себя ноги от болей в животе. Он мог только полулежать на боку. И никогда не переворачивался на спину.

Одновременно с этими симптомами тошнился, но очень умеренно. Ребенка редко рвало жидкой желтоватой рвотой, потому что ребенок второй день отказывался от еды. Его стул был жидковатым, но кала было мало...

Совсем недавно ребенок объелся спелыми помидорами с рынка. Тогда его рвало целый вечер фонтаном рвоты. Но это желудочно – кишечное состояние быстро прошло...

Сейчас человек отказывался от еды. Температура тела была чуточку повышенной. И жаловался детеныш, постоянно жаловался на боли в животе.

…И, значит, что - то нужно было делать срочно… Хотя бы убрать подальше, задвинуть за шкаф, непослушного и непоседливого маленького ребенка, который принимал все болезни старшего за игру. И постоянно норовил попрыгать рядом.

...Я так сегодня устала! За этот большой и напряженный день…

С утра уже съездила в деревню. И получила справку от главного врача больницы о том, что младший ребенок проживает у селе у бабушки и нуждается в прикорме, поэтому должен получать молочные смеси бесплатно.

О, это был строгий допрос! Мне было легче, когда как - то раз, по случаю, меня допрашивали всем убойным отделом РУБОП.

Дюжие мужики поигрывали мускулами и специфическими "допросными" интонациями голоса. Они выставляли напоказ "левольверты", точнее, дубинки и наручники, но не были так внимательны к деталям и разным женским мелочам…

Я осторожно отвечала на вопросы Главного врача Тамары Александровны и думала:

Когда же, когда, вместо обыкновенной сельской женщины и ласкового детского врача вдруг появился вместо нее и вылез на свет сухой и въедливый медицинский администратор...

Быть может, не только с возрастом так изменилась она, но вместе с потерей больницы, что стояла возле пруда все мое детство, под полуразрушенной церковью, в центре села.

Модернизации, оптимизации и отсутствие финансирования уже разрушили лабораторию и закрыли стационар на двадцать лечебных койкомест.

Стационар был крепким, старинным, зданием. И все еще держался за жизнь. Его могли бы приспособить потом под жилье.

Как это случалось раньше с яслями и детскими садиками, которых в селе до модернизаций насчитывалось несколько штук, примерно, три или четыре крепких здания.

И садики закрывались. Их отдавали «нужным» людям под жилье. Быть может, такая же судьба ждала большое здание стационара.

А вот стоматология и лаборатория уже разрушались. И скалились мне навстречу то выбитыми неровно стеклами, то вывернутой косою дверью…

А церковь теперь процветала, блестела вновь отстроенными куполами и властвовала над селом, заглядывая по утрам в зеленую ряску специально для церкви выкопанного, еще в давние времена, всегда спокойного и равнодушного к переменам в жизни села, круглого, застойного прудика...

Тамара Александровна закончила допрос, подписала справку на молочную кухню и протянула мне ее равнодушно, как чужой.

Справку взяла и вспомнила тот яркий летний день, когда мы рядом с Главным врачом сельской больницы по улице шли и разговаривали.

О том, как совсем недавно, с матерью, искали в зарослях камыша корову, а нашли старика, которого разбило параличом.

Он лежал бурой тенью, почти незаметный среди зарослей и камышей, в брезентовом плаще - накидке. И я сегодняшняя ни за что не подошла бы ближе, запуганная интернетом, маньяками и преступниками.

Но в пору моего детства деревенские люди еще не боялись других людей. Мы подбежали с матерью, старика на спину перевернули.

Его холодные и шершавые, почти чешуйчатые от загрубелой кожи ладони не отличались по цвету и ощущениям от грубой и старой, еще «военной», времен Второй Мировой войны, ткани его плаща.

Старик пытался что - то сказать. Но только мычал и пускал пузыри. Слова выговаривать у него не получалось.

Вели его с матерью к дороге, почти несли на себе, поддерживали за спину, талию, плечи. Потом догнала нас бричка с лошадью. Старик лег в сено на дно повозки. Сидела рядом и поправляла голову, чтобы случайно не задохнулся он.

Мать шла рядом и разговаривала с возницей, нашим соседом. Все вместе мы торопились старика в больницу отвезти. И поспешали неспешным лошадиным шагом…

А вот потом я шла рядом с главврачом, тогда еще подругой моей матери, и разговаривала с нею...

Большой и просторный стадион посреди села постепенно зарастал кустарником.Тропинки становились узкими.

Посередине дорожки лежал пьяненький мужчина.

Я постаралась бы его подальше обойти. А Тамара Александровна подошла вплотную, нагнулась и осторожно взяла за руку. Потом проверила частоту пульса и сердцебиение мужчины.

Уже выпрямляясь, на мой вопросительный взгляд ответила:

- Он на моем лечебном участке лежит. Случись что, с меня спросят…

Сейчас протягивала мне справку - разрешение на молочную кухню, смотрела холодно и строго. И говорить нам больше было не о чем…

- Большое здравоохранение не обеднеет от нескольких банок молочной смеси, - понимала я, - так же, как я не разбогатею от этой бесплатной молочной смеси.

Тем более, что если вдруг в аптеке опять мне «НАН» подадут, большие жестяные банки, с которых маленького ребенка сразу же тошнить начинает…

То что же с этим «богатством» весь месяц буду делать я?...

Зато с каким удовольствием лакает импортную молочную смесь, непригодную для ребенка, маленькая, пушистая и ласковая соседская собачка!

Или сумеют сегодня в аптеке от меня отбиться и не дадут совсем ничего. Скажут, что не завезли ещё детскую смесь в аптеку, приедете еще раз, попозже…

Но врач уже смотрела на меня. И строго, и осуждающе…

Я справку забирала. Я уходила от нее. До следующего месяца, до очередного врачебного допроса…

Приехала домой. Была усталой. Смотрела на справку для молочной кухни, на мужа, на детей. И понимала, что отдохнуть не получится. И надо снова действовать. Только осторожно…

…Наша квартира в городе была не только съемным жильем, но и конспиративной квартирой она была тоже. Наша квартирная хозяйка не знала пока об этом…

Житейские проблемы приходят вдруг. Внезапно, ниоткуда, их никогда такими не ждешь… А они вдруг появляются.

...Ребенок старший неожиданно и сразу вырос. И оказался симпатичной девушкой. Тогда мы и узнали, что молодежная городская группировка плотно курирует тот район, в котором мы живем. К тринадцатилетней девчонке ее более «опытные» сверстники подкатили с предложением.

И только одна его часть звучала пристойно, то есть не матом: Стать «общей» девушкой и влиться на этих условиях в стаю малолетних ребят и девчат…

Боюсь, мы не сразу поняли, насколько это серьезно…

Теперь дочь регулярно встречали у подъезда, осыпали непристойностями, размахивали монтировкой, сломали от неудачного рывка ключицу, подожгли дверь.

В игру «толкни падающего» подключились все заинтересованные лица. Уже бегал вокруг риэлтор. Не выглядел он так и не назывался, но был стопроцентно «черным». И предлагал выкупить нашу жилплощадь, как бросовую - за сто рублей.

Муж пробовал быть экспертом. Он уговаривал меня, что не отстанут, что надо срочно менять жилплощадь, что будет хуже, что нам уже пора убегать...

Мужской аналитический ум давно уже вычислил, что в каждом провинциальном городе существует своя «воронья слободка», гд нету других законов, кроме закона "общего для человеческой стаи этого места, которая живёт по понятиям"...

А полицейский закон и правопорядок охраняет только треугольник в центре города из трех небольших улиц: Ленина, Марата и Железной Дивизии, только лишь потому что там областная прокуратура сама всем своим нарядным зданием стоит.

…Итак, мы успели. Впереди громкого скандала сбежали, спасая детей и нас самих.

Так почему же, почему, по нашим следам запустилась в поиск вся ювенальная юстиция?...

…Ищут пожарные, ищет полиция, ищут фотографы нашей столицы…

Ищут давно и не могут найти…

- Неизвестному герою известного стихотворения Маршака приходилось легче. Его, неизвестного героя, за громкий подвиг спасения ребенка на пожаре так и не нашли.

Мне вдруг сразу стало жить намного тяжелее…

Моего младшего, грудного ребенка искали все! Звонили по телефону и требовали дать точный адрес съемного жилья, чтобы туда пришла целая ювенально - педагогическая комиссия.

Тогда - то я и узнала, что мы, оказывается, «семья, находящаяся в социально - опасном положении». А также стали неблагополучны…

-Терпи, - пожимал плечами муж. - В провинции всегда работают не по преступлению... И всегда не с потерпевшим, а ведется оперативная разработка по самому потерпевшему…

Я принесла здорового ребенка на педагогический осмотр в больницу. Его осмотрели. Потом меня вызвали в больницу телефоном и требовали, чтобы я отнесла и показала грудного ребенка всему Министерству здравоохранения и повторила процедуру осмотра в Министерстве образования всей области.

…С этих же пор у меня осталась привычка показывать «Живого ребенка» и требовать, по возможности, письменной фиксации того факта, что ребенок еще жив!...

...Пошли по приглашению с мужем в Администрацию области. Вроде бы помощь обещали дать, опять же, как семье, находящейся в социально - опасном положении…

И на словах добавляли:

- Вы приходите! Мы понимаем, вам трудно живется на съемном жилье… Оно же дорогое!...

…Я удивилась на мужа, его интуиции и чутью, сходному с чутьем на опасность дикого, травленого зверя…

В какой из моментов наших хождений и нахождений в коридоре администрации, вдруг понял он и бросил мне:

- Уходим! – И потянул за собой. Я следовала сзади. Поэтому своим хвостом своей дубленки, единственной, новой, хотя и искусственной дубленки, попала в засаду, которая активизировалась оттого, что добыча стала уходить.

Засада выскочила из дверей Общественной приемной при Губернаторе области.

Меня тянули назад в здание за плечо и за дубленку. Как пробку из бутылки выдергивал за другое плечо муж, успевающий спастись на крыльцо.

Меня раздирали на части. Муж волочил на улицу. А двое в масках и мундирах полиции, мечтали назад затащить, через двойные двери в тамбур Общемтвенной Приемной Губернатора области.

Сдалась первой, она не выдержала - дубленка! Посыпались градом пуговицы.

Я переставала задыхаться и, подчиняясь силе в руках мужа, ракетой вылетала на просторное и отовсюду видное, административно - правительственное крыльцо!...

Еще звенели, долетая до каменного покрытия крыльца, еще печальным шлейфом опадали пуговицы, а дубленку уже выбросили следом, на крыльцо.

Стоял декабрь. Оделась шустро. Хоть и без пуговиц, что были вырваны с мясом, дубленка сохраняла тепло.

А мужу крутили руки. Большущим мамонтом он стоял на крыльце Губернаторской резиденции и продувался ветрами и просматривался посторонними взглядами насквозь…

Он был или выглядел таким крупным на фоне неказистых и мелких полицейских - ювенальщиков. Они и выкрутивши его руки, держали мужа с осторожностью!

И чудилось мне, что шевельни мужчина плечами и ссыпятся с него горохом все, кто держали его руки или держались за него.

Но жить в России мужику – означает подчиняться…

Любым неправомерным действиям власти, если не хочешь, чтобы против тебя применили оружие, наручники или удушающий захват…

Так проиграла таинственной мужской интуиции, чутью на опасность и провалилась тайная засада, непонятная акция устрашения и рассекречивания по месту нахождения конспиративно - съемной квартиры, подготовленная внутри общественной приемной при самом губернаторе области.

Осталось только явное нападение и насилие над членами одной семьи.

…И все - таки нас грузили. В зарешеченный и подходящий к случаю «воронок» полиции, который вывез нас в полицейское РУВД.

Здесь без питья, еды и туалета, сидели переглядываясь с мужем часов пять.

Ни обвинений не предъявляли, ни протокола допросов не составляли. Но ведь и не отпускали к детям тоже!

Я беспокоилась о детях, поэтому потребовала телефон и попросила дежурного оперативника дать добро на связь с прокуратурой области.

Дежурный прокурор отозвался не сразу. Потом ситуацию о задержании выслушал. Потом повелел отпустить…

Нас провожали до дому под конвоем двух девушек - служительниц ювенальной полиции. Они, смущаясь и застенчиво краснея, сказали, что идут с нами, потому что получили анонимное письмо от соседей, которые сообщили в полицию, что мы убили и съели своих детей…

Встреча состоялась на Эльбе, как на нейтральной территории, то есть, в фойе продуктового магазина «Сударушка».

Муж сковывал своим присутствием и сторожил двух юных ювенальщиц. Я сбегала и привела старшую дочь и принесла ребенка грудного...

После досмотра детей понаблюдали, как уезжают, вместе с трамваем, ювенальщицы.

Потом уходили дворами и огородами, привычно запутывая следы...

Я очень люблю своих детей. И даже когда ощущаю, как отравленные или ядовитые шипы административно - властных распоряжений, указаний, недоразумений, захлестывают меня, обездвиживают и рвутся к горлу, стараюсь не сдаваться и продолжаю бороться…

Теперь я всегда первым делом показываю любым учителям, врачам, ювенальщикам, своих несовершеннолетних и подрощенных, но обязательно живых, нигде не покусанных ни мною и не соседями, и даже не съеденных и даже никем не погрызенных, своих живых и собственных детей!...

Глава четвёртая. Когда из глотки торчат цветы...

Часть четвёртая.

...Когда из глотки торчат цветы...

Небольшое предисловие Автора.

(Только лишь потому, что многие "упражнения", а, точнее, сказать так, как просится на язык иностранное слово " экзерсисы" и задания, с различных литературных конкурсов на самых разных детских, подростковых и полуподростковых сайтах, встречают недоуменное недопонимание более взрослых и одаренных литературно людей, настоящих писателей правильной прозы, я собираюсь объяснять...)

В тот год был впервые за всё время моего существования, был объявлен Очень Большой и Страшный, карантин по коронавирусу.

Инфекция признавалась Новой, Неизвестной и Очень Страшной, потому что выкашивала людей "под ноль"...

Пришла инфекция откуда - то от летучих мышей, говорили Серьёзные Авторы в интернет - новостях. А летучие мыши, по их же точным наблюдениям, водились только лишь в Китае.

И всем продвинутым ВОЗом (Всемирной Организацией Здравоохранения) наваливались на злосчастный Китай так, что летели от страны пух и перья на всех заседаниях и сессиях. И был всегда и навсегда обвинён Китай в том, что пропустил начало и допустил развитие страшной для всего мира и новой, смертельной для всех людей и, возможно, для каждого отдельного человека, инфекции!...

А для меня прибавлялось домашней и семейной, теперь уже обеспечительной, ради спасения от Коронавируса, работы.

Шла, как могла быстро, торопилась. Мешала маска на морде. Не посмотреть сквозь нее пристально (очки постоянно запотевают...), ни подышать...

Я очень сильно переживала за первую в моей жизни Всемирную Пандемию Вируса. И не надеялась пережить ее, только лишь потому, что отец происходил из потомственной врачебной семьи. И всю свою жизнь проработал ветврачом.

Отец так переживал, так старался вылечить, каждого больного телёнка. Потому что ветеринаров ругали, наказывали, и даже посадить могли за сильный и несанкционированный падёж скота.

- Мясо в пищу непригодно, сдать в столовую! - Грустновато шутили "элитные" женщины из бухгалтерии и ПЭО(планово - экономического отдела), когда в рабочей столовой отведывали очередное блюдо с поджаркой из говядины. И объявляли на весь обеденный зал, чтобы громко донести своё мнение до поваров:

- Опять телятина, опять всё мясо антибиотиком пахнет! Даже есть нельзя! Через соусы все запахи антибиотиков просачиваются! - А сами добросовестно подбирали корочкой хлеба остатки "подливы" с тарелки, съевши полностью всё второе блюдо.

А, значит, ветеринары добросовестно боролись за жизнь и выживание скота!

И кто же за меня теперь, за жизнь мою бороться будет, спрашивала я мысленно у высокого и спокойного бледно - голубого, весеннего неба. Отцу я верила.

Он всегда за жизнь своих детей, как за жизнь доверенных ему скотиняк боролся...

Совал порошки, вдувал их в глотку, чтобы попадали на гланды и вылечили ангину, давал разные пилюли и смотрел, чтобы не выплюнули лекарства детишки, а заглотнули спасительные таблетки они...

- А кто же теперь, среди оптимизированной медицины, что с каждым днём, каждым месяцем, каждым годом, становится всё больше равнодушной к болезням и жизням своих пациентов?...

"Скорая Помощь" и до болезни Короновирусом объявленной, все чаще выполняла роли курьеров. Всегда объявляла сильно больным, если приезжала по вызову. Всегда забирала, без разницы, был вечер или поздняя ночь, всегда везла в приемный покой больницы. И оставляла там, потому что кончались курьерские обязанности у работников "Скорой Помощи".

А что будет дальше? - Я спрашивала мысленно у равнодушного весеннего неба.

И не получала ответа. Поэтому боялась. И с каждым днем, с каждой истерической новостью о болезни и смерти, все новой статистики о смертях и болезнях в интернете, кажется, весь мир начинал бояться смертельного коронавируса всё больше и больше!...

Молчало небо. Оно понимало. Что не может заболеть вирусом. А на мои проблемы жизни и смерти, всем было наплевать...

Поэтому старались мы с младшим детищем, уходили, закрывались разными делами в интернете от своих страхов, отвечали на вызовы модераторов и администраторов, принимали участие в конкурсах, какими бы непонятными эти конкурсы ни были...

О случайности объявленных конкурсов, о непонятности до самого конца выполнения заданий по конкурсам, о странной конкурсной тематике, а также о случайности заболеваний и о нечаянности возможного выздоровления, я продолжаю свой рассказ...

***

В работе использованы метки:

"Для галочки" и вымышленная болезнь "Ханахаки", а также "Необычная болезнь "Хахинахи" "...

***

...Ребенок начинал поджимать под себя ноги. Он мог только полулежать на боку.

Одновременно тошнился, но очень умеренно, его рвало редко, потому что третий день был болен и ничего не ел...

Его стул был жидковатым. Ходил в туалет часто. И после этого боли, вроде бы, уменьшались...

Температура тела была чуточку повышенной. И жаловался, детёныш, жаловался, на боли в животе.

И, значит, что - то нужно было делать срочно… Хотя бы, убрать подальше от больного старшего, задвинуть за шкаф, непослушного и непоседливого маленького ребенка, который принимал все болезни старшего за игру.

И постоянно норовил попрыгать рядом.

...Я так сегодня устала! За этот большой и напряженный день…

С утра уже бегала на рынок, купила продуктов и приготовила для всей семьи обед. Осталось помыть посуду, немного отдохнуть и проводить мужа на работу.

Он уходил на всю ночь, но должен был вернуться рано утром.

Но сделала одну большую ошибку и высунулась в общий двор.

Наш двор, густо заселенный и перенаселенный соседями, было лучше всего переходить быстро. Суворов, переходящий и победоносный, с войском через Альпы, должен был бы сильно отставать от меня, когда я, с решительным видом, тащила за собой через весь двор младшего ребенка, чтобы успеть и вырваться на обычную и доброжелательную городскую улицу, так чтобы соседи не успели нашего выхода увидеть, присмотреться или с какой - нибудь никчемной жутью пристать…

А вот сегодня не успела...

И что же заставило меня высунуться за дверь и вылезти из относительного покоя хозяйкиной, съемной, но ведь на целый месяц вперед проплаченной квартиры?

Какая забота о цветочке, при чем здесь садовые, нарядные, цветы лилейника?

Зачем же вся семья должна отвечать за твое желание притащить с рынка не только немного продуктов, но и купить цветок?

Как не могла ты понять, что копаясь в земле около входной двери, становишься уязвимой добычей для любых приставаний соседей.

А отвечая на их вопросы, становишься объектом для применения к тебе любого скандала, которыми соседи только и живут, напоминая то электролампочку, что от скандалов только ярче вспыхивает, то батарейку, которая энергией конфликтов может запитаться и дальше жить…

Случайная покупка с рынка, ароматный и яркий цветок больше не радовал глаз, ни видом своим, ни ароматным запахом.

Он трепетал и ежился, уменьшаясь на глазах, потому что рядом с ним и очень близко, нет, протыкая корневую систему цветка, была воткнута в землю острая самодельная пика "Последнего Соседского Предупреждения"…

Соседи жили странно. И увлекали своими привычками друг друга и весь дом. Бежали с помойным ведром, чтобы выплеснуть свою ароматную жидкость из помойного ведра, вместе с фекалиями, под ноги случайным прохожим.

Весь дом не имел канализации, поэтому особо бодрые пенсионеры выливали утреннюю мочу из ведра под колеса проезжающих мимо автомашин. Под крики водителей:

- Вас всех под штраф подведу! За что мне машину испоганили? - Пенсионеры бежали назад ко двору, за невысокие ворота успешно прятались.

- Быть может, - понимала я, - так мстили старички и старушки всему обществу, оттого, что однажды отрезали весь дом от благ слива грязной воды и всеобщей канализации? А другим людям попадало ни за что, и оказывались они облитыми помоями случайно?...

Играть в азартную игру: Облей самой вонючей водой из помойного ведра прохожего, пока не могла. Недавно заселились всей семьей, боялась я, что квартирная хозяйка выселит всю нашу семью, случайно, о таких азартных забавах узнавши...

Поэтому получала, последние соседские предупреждения, как черную метку пират Билли Бонс в "Острове сокровищ"… И умирала от ужаса и бессильной любви за детей и семью...

Один скандал с соседями, и хозяйка обязательно нас выселит...

Лилейничек было уже не спасти. Он погибал, наколотый на острую самодельную пику - палку. Я тоже погибала от страха, разглядывая соседское подметное письмо…

Чем озадачили меня? Что выдумали еще мои соседи?...

...Но день сегодня был явно не мой…

С утра попрыгали с чердака пушистые котята бездомной кошки, нарядного черепахового окраса с желтыми пятнышками. Кошка оказалась умной матерью. Она со двора ушла давно, с началом своей беременности.

Кошка на чердаке себя и своих котят спрятала. И только иногда спускалась на землю, чтобы подкормиться…

Но неслухи - котята, большие и озорные, как пушистые щенки, мамашу кошку не послушались. Они подросли и на землю двора попрыгали…

И сразу стали центром соседского совещания, которое постановило, что котят надо немедленно в мусорный мешок завязать и вынести их со двора к мусорному ящику.

Соседское совещание превратилось в соседский скандал.

И пожилой пенсионер, Юрий Константинович, только за то, что он одного котеночка хотел оставить себе, был вытащен из своей жилплощади через входную толстую дверь, поставлен перед гневной толпой…

Я ежилась, стояла в своей сторонке, поодаль, и слушала весь комплекс обвинений, что на безобиднейшего старикана посыпались…

И обещание вызвать немедленно группу быстрого реагирования из санитаров областной психиатрической больницы, было самым безобидным из всех соседских речей...

Нет, день сегодня был, явно, не мой! Соседям было не до меня! Благополучно за входной дверью своей поднаемной квартиры спряталась...

...Ребенку старшему лучше не стало. Мы ждали визита участкового врача.

Педиатриня вошла, как местная небожительница, только без белого халата. Ребенка из позы скрученного ежика развернуть не смогла, ему животик через бока промяла, сказала авторитетно:

- Пищевое отравление или кишечный грипп. Давайте лекарство анальгин, как обезболивающее. И парацетомол давайте тоже, как лекарство от температуры. Два или три раза в день. Суббота и воскресенье, когда пройдут.

Ах, да! Там же праздники еще будут несколько дней, праздники длинные...

Вот после праздников и придете на прием в больницу.

И докториня, как богиня, забрала мою, с поклоном поданную, коробку шоколадных конфет. Она рук мыть не стала ни до осмотра ребенка, ни после…

- Ты не сиди, - посоветовал почти уже собирающийся на работу муж. - Ты вызывай «Скорую помощь!»

"Скорая помощь" приехала вскоре. Один раз на ребенка мельком, издали, бригадой глянули. И добросовестно изучили карточку болезни старшей дочери с рекомендациями только что отошедшего от нашей двери участкового врача.

Бригада "Скорой" удивилась:

- Вам врач же все рекомендации лечебные прописал. Вы их выполняйте! А праздники в городе закончатся, то или выздоровеет ребенок, или на прием с ним в больницу пойдете.

Бригада "Скорой помощи" не забрала, а не заметила шоколадку, заботливо всунутую мною в карман халата фельдшеру или врачу.

Входная дверь захлопнулась. И звонко цвакнула замком дверь со двора. "Скорая помощь» отъехала.

Ребенку лучше не стало. От болей он совсем скрутился клубком.

- Ты не сиди! - Посоветовал мне, собравшийся на работу муж. - Ты "Скорую помощь" еще раз вызывай!

Я снова крутила диск телефона, была мужчине послушная.

Вторая «Скорая помощь» приехала. Ребенка посмотрела , сказала свой диагноз:

- Подозрение на аппендицит! - У меня закончились шоколадки. Я устала за ребенка бояться. Теперь такая спокойная и веселая была! И мужу сказала:

- Я через полчаса с ребенком вместе назад домой прибегу! Посмотрят детеныша еще раз, кровь по cito (цито) срочно возьмут. И выпустят нас. Не в первый раз летим мы в больницу вместе с ребенком с подозрением на аппендицит...

Муж хмурился, но оставался дома с младшим ребенком сидеть.

Дочь вытянуться не могла, лежала, скорчившись, на узкой лежанке внутри машины «Скорой помощи»...

А я успокоилась, разглядывала улицу из фургона машины в узенькое окно. И знала, сейчас кошмар закончится, а ребенок вылечится…

- Оставим мы ее, - сказал дежурный врач областной больницы. - Анализы мне не нравятся. Будем пока наблюдать.

Кивала головой, соглашалась, а мысленно уже бежала домой. Пора было провожать мужа на работу и садиться присматривать за младшим ребенком.

Знала, что у детей по - разному проявляется гастрит или отравление… В больнице присмотрят...

А вечером, который переходил в глухую и синюю, пока еще не черную ночь, вдруг позвонили из хирургического отделения и попросили прибыть срочно.

Беспомощно смотрела на мужа, который ради такого случая, как почувствовал сегодня, и попросил напарника ночью его подменить.

- Иди! – Сказал мужчина, - раз надо. Только осторожнее по улицам ходи. Уже темнеет.

Кошмар начинался в больнице. Как только пришла, сразу в ординаторскую меня завели и стали требовать согласие и разрешение сделать хирургическую операцию…

Смотрела беспомощно. Кошмар не прекращался. Все лечащие врачи обступили меня, как будто бы я была своим собственным соседом, Юрием Константиновичем.

И как сосед не мог спасти для себя одного котенка, так же и я должна была всем врачам что - то сделать...

И дать согласие на все сразу должна была. И отказаться от всего насчет ребенка: сразу всем скопом и по каждому пункту по отдельности…

И подписать все бумаги, что подавали мне. И, если окажется, что вскрыв брюшину живота, врачи не найдут там аппендицит, то я должна была уже сейчас подписать, что врачи не были ни в чем виноваты.

И, если ребенок вдруг загибаться от наркоза начнет, то я заранее, уже сейчас, подписывала им бумагу, что это правильные врачебные действия, в которых нет никакой вины врачей.

И, если ребенок мой погибнет, - ожидала меня следующая бумага, - то врачи снова ни при чем. - В отчаянии звонила мужу.

- Ты не подписывай ничего, - говорил в трубку муж. – Пусть сами решают. Ты ведь не врач.

- Нет, я экономист.

- А, значит, профессионалом лечебного дела быть не можешь!

Соседу Юрию Константиновичу грозили меньше, чем угрожали врачи мне. Одни предлагали признать неадекватной мамочкой, другие создать коллоквиум, третьи совсем лишали родительских прав…

Еще услыхала, что выпишут сейчас моего ребенка из больницы…

Обрадовалась, что дочь, оказывается, можно из больницы забрать.

Потом пришел Главный Врач Всего Отделения и тоже грозил Консилиумом. Я это слово знала. Оно обозначало совещание врачей.

Я Главному Врачу это слово объяснила и на словах подтвердила, что согласна на консилиум.

И сразу меня проводили за дверь. Потому что в хирургическом отделении строгий режим посещения введен, и не нужны им разные неучтенные и бесполезные родительницы.

Домой шла одна. Вокруг меня, в пустынном городе, стояла самая одинокая и черная ночь…

Пришла домой и висела на телефоне, звонила и звонила в больницу, узнавала о состоянии дочери. Санитарки и медсестры, узнавая по голосу, что это я, говорили ехидно:

- Ничего не скажем! Когда мы Вас помочь просили, как Вы с нами обошлись? - Или просто бросали трубку.

Уснуть не могла. Меня или просто так трясло, или сидела тряслась от страха и ужаса за старшего своего ребенка.

А среди ночи вдруг услышала короткий возглас:

- Мам! – И понеслась со всех ног к двери, уверенная, что за дверью меня ждет детеныш!

Я никогда никому не говорила и Вам, наверное, не скажу, что после той ночи я не могу активно отвергать рассказы о сверхъестественных событиях или мистику…

Потому что за дверью была одна только чернота.

...И некоторое время прошло. И мы с младшим дитём пошли проведывать после операции нашего старшего, Ушкина...

И нас не пустили в палату потому, что муж должен был отрабатывать, как подмену свой вынужденный отгул. С ребенком маленьким в хирургию совсем не пропускают…

И только потом, приводя в порядок мысли и чувства, почти уже поверила я, что в ту позднюю ночь, приходила ко мне попрощаться или на свидание, почти уже отделенная во время операции от тела, опоенная наркотиком, страдающая детская душа…

Которая даже не знала, а нужно ли ей возвращаться в такое больное, замученное, тело…

Глава пятая. Лепестки сухих кустов...

꧁ꯦ꧂

» ✥ «

. • ✷ • .

—————~ஜ۩۞۩ஜ~—————

Лепестки сухих кустов. Часть пятая из цикла "История с продолжеием"...

Написано с метками «Для галочки», вымышленная болезнь «Ханахаки». И необычная болезнь «Хахинахи»

...Гуляли в детском парке второй день. Врач лечащая утверждала, что ребенку становится лучше. Я этому не верила.

Дурное материнское сердце сомневалось и беспокоилось. Неделю назад летели на «Скорой помощи» в первую детскую городскую больницу.

...Я становилась постепенно профессиональным вынюхивателем ацетона. Второй ребенок развивался странно.

Всегда задумывался, перед тем, как заболеть. И прекращал на это время есть, и пить…

Ребенок еще не жаловался, был задумчивым и вялым… Потом начинал выкашливать болезнь, как першение и неудобство в горле. Он доводил себя до рвоты.

А я металась рядом и вынюхивала. И, если после пятой рвоты, ребенок, как тот огнедышащий ящер - дракон, выдыхал вместе с горячим, болезненным воздухом, пары ацетона, так, что запах ацетона унюхивался в выдохе ребенка, то можно еще было надеяться, что все обойдется. Ребенок переболеет и выздоровеет…

А если запах ацетона появлялся в моче, то надо было, срочно обнюхавши горшок и его содержимое, немедленно вызывать «Скорую помощь»…

Потому что тесты на ацетон в моче в аптеках города не хранились и не продавались.

Купить их было нигде нельзя. А на запрос - просьбу обеспечить лекарственным оборудованием - тестами, медицинские начальники всегда отвечали отказом...

И приходилось вызывать "Скорую помощь" и тыкать полным горшком в нос всей бригаде, приговаривая:

- У нас запах ацетона в моче. – И надо было показывать тазик, поясняя, насколько обильна была у ребенка рвота…

...Летели на «Скорой», предварительно убедивши бригаду из фельдшера и врача, с помощью шоколадки и коробки конфет, что нам инфекционная городская больница не показана, что мы постоянные пациенты первой городской детской клинической больницы, что нас, с ацетонимической рвотой всегда подбирает отделение гастроэнтерологии…

Летели в ночи́. От света фар разбегались деревья и кусты. Последний куст шарахался в сторону, когда фургон «Скорой» сдавал задом и устанавливался напротив крыльца…

Чуть - чуть позевывая, показывалась из лвери дежурная нянечка. Она долго искала врача и дежурную медсестру…

Все вместе врачи больницы зевали, заполняли анамнез, предварительный диагноз, прогноз на лечение ребенка и все бумаги, потом отпускали «Скорую»…

Меня трясло… Я справиться с дрожью не могла. Вот что бы я ни делала, как бы ни берегла ребенка, он прилетал в больницу, как шарик игрушки Уйди - уйди так, точно был привязан к больнице короткой резиночкой…

И только в больнице, наевшись противорвотных уколов, проколовшись лечебными системами начинал успокаиваться…

Ночь в городе. Большое окно в палате - боксе первого этажа. Мерцают фонари, очаровывают, переливаются дрожащим светом. Ребенок умаялся после всех лечебных мероприятий, наелся порошков и спит.

Сидишь рядом, сторожишь, детёныша наблюдаешь и вечный ночной непокой города слушаешь…

Подъехал мотоцикл. Мотоциклист подсадил девчонку в седло позади себя и увез…

Немного погодя вдалеке заорали, заухали…

Так возвращается подгулявшая компания, шумит и зовёт отставших друзей...

Ночь в центре города, в каменных городских джунглях… Больница внутри города, как островок… Еще не спасения, только лишь обещания, намека…

А утром приходит врач. Подтянутая, в халате, перетянутом поперек тугим поясом, серьезная и неумная…

Пытаюсь ей рассказать, что жаловался на горло ребенок, а она смотрит на коленки детеныша и спрашивает:

- А синяки откуда? – Смотрю вслед за ней и вижу, что коленки все в синяках. И понимаю, что обвинение серьезное. Людей и за меньшее лишали родительских прав.

Не ставила никогда ребенка в угол коленями на горох, на соль или на гречку!

Стою рядом, молчу и оправдаться не знаю как. Врач смотрит на меня, с каждой секундой все более подозрительно.

И тут мой ребенок, неполных двух лет, прыжком взлетает вверх из детской койки! Со звуком: «Бум!» приземляется коленями на перильца кровати и переваливается на рядом стоящий пеленальный столик…

- Вот! – Объясняюсь тогда. – Весь день прыгает так. Поэтому и синяки набиваются на коленях…

Гуляли второй день в парке. Наш ежедневный лечащий врач лечила нас модными лекарствами и порошками от рвоты. Она была уверена, что ребенок на поправку идет...

Парк находился через дорогу, напротив больницы. И я переживала, как свое третье свидание, еще одну встречу с ним, парком Детским, знакомым со времен моего детства и юности…

Вот здесь стояли качели, вот тут была карусель.

А здесь со звучным шумом: «Шух!», «Шух!», раскачивались качели - лодочки.

Я их побаивалась после того, как один раз нас, интернатовских детей, на экскурсию в парк привели. Мальчишка - четвероклассник, мой одноклассник, спасаясь от учительницы, метнулся в сторону, не рассчитал и попал под днище большой железной лодки.

Ему рассекло всю щеку, вызывали «Скорую помощь», везли в больницу, шили лицо. Остался после лечения большой заметный шрам.

Теперь парк уменьшился. Его сжимали новостройками дома. Исчезли качели и карусели.

Но слон бетонный и жираф железный сохранились. Меня приводила мать сюда. С девчонками - одноклассницами, если их выпускали из интерната.

Кормила моя мать мороженым всю компанию, водила детей в кафе, катались на слоне, по его железному желобу – хоботу скатываясь..

И старшую дочь приводила я сюда. Грустила тогда. Завод стоял, банкротился. Денег на жизнь совсем не было. Ребенок маленький об этом не знал. Катался на слоне, лез к жирафу и был счастлив…

Теперь хожу с младшим ребенком вокруг слона. Один он только сохранился из всех сокровищ и игровых мест парка. Слон постарел. Его хобот был починен. Залит бетоном так, что теперь хобот стал шершавым, и ребенок на слоне только застревает, а не скатывается…

...Нас била лопатой по голове девочка Агата. Мы с мамой Агаты вели умный разговор. Я восхищалась мамой Агаты, как симпатичной новой знакомой, ее воспитанием и покупкой для развития ребенка музыкального инструмента - синтезатора…

Трехлетняя Агата, без объявления войны, вдруг вмазала лопатой сверху, по моему ребенку. Ей это было легко. Она оказалась старше и выше на целый год.

Тащила зареванного ребенка и понимала всю прелесть группировки детей по росту, возрасту и по годам, в яслях и детских садиках…

И снова гуляли в детском парке третий день. На днях с ребенком выписывались. Ходили вместе с мамочкой другой. Детишки были равных лет, ровесники.

Я вспомнила детство, свою собственную мать, купила всем по мороженому…

Нас выписали, мы пришли домой. Ребенок был кислым. Не стал обедать, отказался от всякой еды. Я хмурилась и обреченно переживала за продолжение болезни.

На следующий день ребенок с утра не встал. Был весь горячий, не разговаривал. Сбегали в больницу, сдали кровь по cito!(цито).

После обеда нас искали всей регистратурой, потому что воспалительный процесс, определяемый по анализу крови, был в самом разгаре, воспаление сильное.

Опять едем в больницу. Мелькают машины и кусты. Приемный покой. Я заупрямилась и отказалась ехать в первую детскую, раз там ребенка не лечили и не вылечили. Свезли в областную детскую больницу.

В больнице областной на госпитализацию не захотели брать. Сказала:

- В инфекционную не поеду! Мы в городской больнице пролеченные!

И два часа препирательств. Ребенок на руках кис и вял…

Нас сунули инфекционное отделение больницы, в бокс. Соседом был мальчик, надрывно кашляющий. Бокс оформлялся в обе стороны большими стеклянными окнами. Смотрела в бесконечные прозрачные стенки сплошных боксов.

Все время казалось мне, что продолжалась и дробилась я сама, среди других, бесконечных мамочек, все как одна, в затрапезных больничных халатах, все суетятся около маленьких больных детей, худющие, встрепанные, с глазами красными, как у вампиров, от общих забот и недосыпания…

Наш распорядок больничный был прост. Укол с утра. Ингаляция. Отказ ребенка от завтрака. Выпаивание принудительное сладкой водой перед обедом. Ингаляция. Ещё укол.

А вместо тихого часа выпускали погулять. Из разных больничных выходов,чтобы больные из разных боксоа не пересекались, а выходили в больничный садик, различными потайными тропами…

И чувствовала себя скучно и странно, ненужным приложением с невостребованным функционалом, только лишь потому, что бессмысленно переставляла ноги, выгуливая больного ребенка. И не было главного, в неухоженном больничном пустыре, а не саду…

Свободы не было, обычной человеческой свободы, а не обязанности режиму подчиняться, тому малоосмысленному больничному распорядку, который давит и тяготит...

Любила ребенка, наверное я, поэтому терпела, терпела, терпела…

Слушала, как орет репродуктор дурацкую песню:

- Лепестки сухих цветов

Ветер соберет в ладонь…

И понимала, что свобода, счастье и жизнь близко…

Никто не удержит. Охраны рядом нет. А через несколько шагов улица и настоящий парк начинается.

Вздыхала и поворачивалась назад, отыскивать тайный проход в свою бокс – палату…

У чахлого куста ребенок остановился, согнулся в кашле и долго кашлял, потом выплюнул зеленый шматочек.

Густая мокро́та подвисла на кусте. Она не собиралась растекаться! Она на глазах обвисала, формируясь в листочек!

И начинала надеяться я!

Совсем измучилась.

Детские болезни заразительны! А я с собою даже тапочки домашние не взяла. Забыла, когда собирались второпях, готовились, ожидали перевозку – «Скорую».

Ходить в двойных целлофановых бахилах по каменным и цементным полам, было, вроде бы, нечувствительно, но ногам холодно. А через ноги простужался весь организм. И без того обкашливаемый с разных сторон захлебывающимися в бронхитах малышами - пациентами.

Сейчас смотрела на дивный и новый листочек сухого куста и начинала надеяться, в первый раз, за все это кошмарное время, что ребенок болеет обыкновенным бронхитом, получает лечение и вылечится он от этого мучительного сухого кашля…

А лечащий врач - ординатор хмурилась. Ребенок кашлять не переставал. Я тоже болела. Мне тапочки старые нашла кастелянша. Но простудилась и заразилась я неизвестной и вирусной болезнью тоже.

Но рядом лежала мамочка со своим больным ребёночком. Ребёнок болел непонятно, но сильно. Мать лежала с ним давно. И так же давно, она заболела тоже.

Но правила больницы бывали таковы, что врачи обращали внимание(не очень большое внимание...), только лишь на болезни ребёнка. И даже не смотрели в сторону матери, не знали этого, не понимали, наверное, что для того, чтобы встать утром в благословенных стенах больницы, тоже надо бы минимальными здоровьем и силами обладать.

И мать, я видела ее через зеркальные или матовые стёкла полуоткрытых или полузакрытых, прозрачных от уровня груди, боксах...

Боксы для лечения детей снова уходили вдаль, дробились в перспективе. Так что нельзя было рассматривать дальнюю перспективу больницы и излечения долго. Не хватало зрения, голова кружилась.

И все лечебные дела других людей совершенно не могли заинтересовать. Они все были, эти дела, удивительно однотипны:

Встаешь, вместе с ребёнком, с утра пораньше. Делаешь наскоро утренний туалет, стараешься больше для ребёнка, чем для себя, за детищем ухаживаешь.

Потом, подгоняемая окриками санитарочек детской больницы, потому что санитарка в больнице намного главнее любой, очень бесправной мамочки, что лежит в этой больнице с дитём...

Потом, подгоняемая и поторапливаемая всеми окриками санитарочек, рысью несёшься в комнату горшковую, что расположена рядом с комнатой туалетной. И становишься в очередь за шваброй, тряпкой и помойным ведром...

И, если повезёт, то успеешь захватить ведро и тряпку. И даже этим ведром попользоваться, вымывая дочиста или, как умеешь "свою" палату - комнату, то есть, ту больничную палату, в которой, вместе с ребёночком рядом лежишь.

И санитарка, если попадётся добрая, не станет, проходясь дежурным обходом, указывать на недостатки, всей уборки, что не смогла освоить, убрать или уследить.

Потому что убиралась второпях, потому что очередь из других, тоже страждущих помойного ведра мамочек, в углу коридора, у горшковой комнаты, очередью стояла...

И, если санитарка, проходящая по всем боксам с проверкой, одобряла всю положенную "косметику" и уборку, то оставалось только ждать обхода лечащего врача.

И люто надеяться на то, что сегодня, сейчас, начиная от времени завтрака, вместе с его неизменной кашей - размазнёй, твоему ребёночку, вдруг, станет получше...

А так это будет, на самом деле, или болезнь, именно сегодня, только лишь потяжелеет, а состояние ребёнка ухудшится, никто из мамочек, я тоже, никогда не знал и не понимал...

Но так бывало, если болел только ребёнок. А мать, положенная в больницу детскую с грудным или очень маленьким дитём, сама мать была здоровая. И могла без ропота выносить все тяготы бессмысленного и бесцельного лежания в больнице.

У ней воровали ее собственную жизнь: Ни капли свободы, ни грамма независимости...

Только подчиняйся всем требованиям, не ради лечения, а ради пребывания с ребёнком в больнице и в больничной палате выставленными...

А, иногда ещё бывало так, что палат в больнице свободных, для госпитализации, не находилось. Тогда мать с ребёнком любезно ожидала госпитализация в коридоре.

А коридор продувался всеми сквозняками, что пролетали через отделение. А коридор сквозился воздухом, что пролетал и влетал через каждую открытую дверь.

И был тот сквозняк не сам по себе опасным. Насыщен был тот сквозняк всеми возможными вирусами, которыми переопылялись все детишки и все здоровые люди, которые попадали в инфекционное отделение горбольницы...

И мало защищали от неизвестных(потому что не изучались никогда в больнице...) вирусов прохладные и прозрачные, стеклянные полстены бокса.

Я видела, как мучилась мамочка из бокса рядом. Она заболела оттого, что с ребенком больным, сама, тогда ещё здоровая, в больницу полежать пришла. Теперь болела сильно. Врачи лечили только ребёнка. На болезнь матери внимания не обращали.

И я клялась сама себе, что если выживу, если вылечусь, если уйдем из этого места относительно здоровыми, то обязательно вернусь сюда ещё раз, чтобы коробочку с лекарством - антибиотиком больной матери по соседству, обязательно передам!

Врач лечащий, моя врач, приглашала на консультацию врача по почкам - нефролога…

Пожилой врач смотрел ребенка. Крутил его перед собой в руках, стучал по пояснице.

Ребенок отвечал согласным кашлем и не сознавался, что поясница болит, как ей положено при заболевании почек - пиелонефрите…

Нефролог морщил седые кустистые брови, потом сказал:

- Я с Вашим лечащим врачом консультировался. Вы отлежали в детской городской больнице с диагнозом «Ацетонимическая рвота» и «ОРВИ».

Поэтому, я думаю, у Вас развивается почечное заболевание - пиелонефрит.

Смотрела на врача вопросительно.

Видала, как лежат вповалку и мучаются от болей в спине, знакомые, что ждали «Скорую» и болели нефритом.

Никто из них не кашлял, тем более так, взахлеб, что, кажется, с каждым новым приступом выкашливал себе легкие…

А врач - нефролог продолжал:

- Я поменяю вам антибиотик, назначу сумамед.

- Спасибо антибиотику! - Тогда я сказала. – Ругают, ругают его врачи. Поносят всячески, никогда пить не велят. А стоит попасть в больницу, как начинают назначать антибиотики разные…

Спасибо, что не обижаются антибиотики на нас. Работают за всю нынешнюю медицину. И сумамеду, который Вы сейчас назначаете, ему ведь все равно, какую болезнь лечить.

Он может одинаково бронхит лечить, что выше пояса ребенка гнетет. А может лечить и любую болячку ниже пояса, из мочеполовой системы…

Нефролог важно покивал, соглашачсь со мной… Он примерялся как правильно в карточке ребенка свой диагноз и лечение почек прописать...

С ним рядом, в очередном приступе надрывного и затяжного кашля, мой маленький ребенок задыхался…

—————~ஜ۩۞۩ஜ~—————

꧁ꯦ꧂

» ✥ «

. • ✷ • .

･✻･ﾟ･✻･ﾟﾟ･ﾟﾟ･𧂄✻Ｙﾞ＾❠､ﾕￎ0oMi 0･+ｧﾜ｠✽ｬￃￏ｣✸ｭￄＶ❩･ￋﾜi+pb=+e､✱Ｔﾽｺ✤６ￊￏ2/{f{e６✆･￳ｃ✾［ﾑﾔ5.v=3%2Ｓﾚｮ❨ｭﾞￍＱ❬Ｓￎ｡❧Ｘￅﾟ＿ﾔￄ❈ｘﾟ）✝｠￁ﾑｮﾖﾞ｣✸ｪￊｩ❭｠ﾔￌ4."jk&o｡|Ｘￅ･❡ｮￄ￬ｘ✻）ﾹ｠❥ｫﾔﾖ𓲄<%#;6%3Ｕ✻＿ﾞ｣❬ｧￍￎdrv?= d＜￳ｇ𓢦❒＝ﾔￊ｢✱ｪﾝｬ❭ｦﾜﾖaysl

Глава шестая. Арестованные на выход! Шуба...

Арестованные, на выход!...Шуба…

Из цикла "Необычная болезнь "Хахинахи""...

Из свежезарытой могилы Мизери доносилось чуть слышное царапание:

- Каряб, каряб…

Стивен Кинг. Мизери. Не очень точная цитата. Вместо Эпиграфа…

...Сквозь шум обычной тихой, но городской улицы и шелест снега, чудилось мне, что кто - то негромко стучится или царапается в дверь: - Каряб, каряб…

Не отвлекалась на посторонние звуки. Стоял морозный январь. Снег только начал выпадать и погоды еще не растеплились…

Муж только что ушел на работу. Дочь младшая была при мне. Дочь старшая лежала с простудным бронхитом в больнице. Звонила сегодня ее лечащему врачу. О выписке ребенка, пока что речь, не шла…

Но странные корябающиеся звуки то замолкали, иногда, то доносились снова. И чудилось мне, что кто - то зовет меня около наших ворот слабеньким и захлебывающимся голосочком:

- Мам! Мам!...

Идти проверять не хотелось.

Погода и рядом с домом расположенная природа шутила со мною часто. И выдавала разные штуки.

Царапание ветвей старой черемухи по крыше еще более старого дома, могло показаться шагами большого и злого монстра, который проникает через крышу, затем осторожно крадется по чердаку.

Дом тоже имел свой характер. Ко мне привыкал с трудом. И открывался, вдруг, для меня, ночью, всеми окнами, в небо: огромное и хмурое.

И доводил меня до па́ники, до испуга, потому что привыкнувши к житью среди каменных колодцев высотных и «благоустроенных» многоэтажных клетушек - квартир, я не могла успокоиться, оттого, что по ночам, склоняясь кронами, рассматривают меня, как будто бы, они - живые: деревья, луна, облака…

А что у них за мысли, добрые или недобрые, разве же я знала!

Тогда бежала в детскую комнату, прислушивалась к дыханию спящих и спокойных детей. И мои страхи потихонечку, не успокаивались, но укладывались внутри души. И становились меньше...

И тогда только, отчаянно сожалела, что муж опять ушел с вечера и на всю ночь, дежурить в ночную смену. Из взрослых, дома - я одна...

И возвращалась на свой диван, снова заснуть старалась.

И вспоминала деревенскую присказку, которую любили повторять в нашем селе:

- Нельзя ребенку с малых лет, в одиночестве, дома, оставаться. С ним обязательно домовой шутить начнет и сильно испугает…

С такими мыслями и ощущением, что снова шутит, опять посмеялся надо мною, недружелюбный и старый, из этой квартиры домовой, засыпала…

Дом часто шумел, чужими посторонними звуками, когда приходили к соседям под окно разные непонятные гости.

Стучались в окошко, называли по имени, просили дверь отворить.

А дом проводил посторонние звуки так, что понимала я, стучатся ко мне, срывалась и торопилась, одевалась и бежала, сначала к входной двери, затем, мимо сараев и по двору к воротам...

А распахнувши ворота, вдруг понимала: Напрасный труд! Нет никого перед калиткой!

Опять старый дом перепутал звуки, снова надо мною подшутил!...

Сейчас звукам перед воротами и верила, и не верила… Но собиралась, одевалась тепло.

Расталкивая сугробы, по узкой тропиночке, сначала шла, потом бежала к воро́там, искала ключ, отпирала засов, торопилась, распахивала воро́та.

...Мне на руки почти что падал мой замерзающий ребенок.

Дочь старшая скреблась под дверью, старалась достучаться до меня. Была в одном больничном халате и в шлепанцах на бо́су ногу.

Что с ней случилось, не спрашивала. Ребенка надо было до дома дотащить.

Мимо сугробов, по тропиночке, я волочила замерзающую дочь…

Переодевала, растирала руки и ноги, отпаивала чаем, потом расспрашивала.

Ребенок согревался, оттаивал, немного... Прокашливался и заново учился отмороженными губами говорить.

Ее выписку внезапно перенесли. Назначенная на выписку домой на завтра или на послезавтра, дочь лежала в своей палате.

Поближе к вечеру вошла лечащий врач и сказала, что выписной лист готов, а дочь вечером выписывают.

Мы теплые вещи, перед госпитализацией ребенка, на всякий случай, сдавали в больничный гардероб.

Больницы нынче часто лихорадит. И выписка, знала я, могла состояться скоро - поспешно.

Вдруг койка понадобится другому, более срочному больному. И невозможно родителям отпроситься, и надо срочно успеть, везти через весь город объемный тюк с вещами.

А то ведь могут и в одном халате ребенка, заставить ждать.

И спустят его в приемное отделение первого этажа. А там постоянно открывается входная дверь, гуляют сквозняки и сквозит по ногам сильный холод…

Поэтому оставили шубу, шапку, свитер, гамаши и сапоги, в больничном гардеробе под расписку гардеробщицы. Расписку, мой почти уже взрослый ребенок, забрал с собой.

А после получения выписки спустился в подвал гардероба и обнаружил, что гардеробщица работает на половину ставки. Уже домой ушла.

Дочь поднялась в ординаторскую. Лечащий врач приняла решение везти ребенка домой на прибольничной легковой машине.

Дочь загрузили в халате и больничных тапочках.

Кто же мог знать, что в наш проулок зимой месяцами не заходит трактор, который ножом бульдозера поднимает и разбрасывает по сторонам сугробы, и расчищает от снега, хоть немного, дорогу?...

Легковая машина стала буксовать. Она по сугробам дальше не прошла.

Водитель принял решение высадить ребенка. Водителю пора уже было возвращаться и главного врача домой везти...

…И полтора квартала, проваливаясь босыми ногами в сугробы, дочь добиралась к дому, затем стучалась в двери двора, звала на помощь!

Дни потянулись, наполненные страхом и ожиданием. Я очень боялась болезней ребятишек, потому что, если заболевал младший ребенок, то старшая дочь могла еще не заболеть.

Но если из ВУЗа дочь приносила какую - нибудь новую болячку, чихала или начинала кашлять, то младший обязательно перехватывал «новую» болезнь.

И с удовольствием сваливался с высокой температурой или начинал кашлять и задыхаться так, что я боялась, что детеныш не сможет откашляться и задохнется в самом сильном приступе кашля или нечаянно выкашляет себе все легкие…

Дочь старшая выходила на занятия в университет. Ее справка после болезни не предусматривала освобождения от занятий или домашнего долечивания.

Немного подкашливала. Плохо ела. И становилась с каждым днем все бледнее. Она худела.

С тревогой ожидала развития событий. И вспоминала тот, следующий после выписки ребенка день, когда спешила в больницу я, гневная и разъяренная…

Ругалась с врачами долго и бесполезно. Они не захотели меня услышать, и не услышали…

Отправили вниз, в подвал, забирать вещи.

За толстой железной решеткой висела искусственная дубленко - шуба, навечно арестованная и задержанная, непонятно по какой вине…

Мне выговаривала гардеробщица, искала долго ключи, активно виноватила меня за собственное беспокойство…

И очень хотелось развернуться и уйти, оставить арестованную шубу за решеткой и под замком. Потом найти на улицах города других людей, которые понимали бы, что вчера, своим равнодушием и административной жестокостью, весь коллектив больницы старательно убивал мою дочь.

Ребенок мог ведь, и не спастись! Он мог не добежать, почти нагишом, до дома! Он мог замерзнуть по дороге!...

Но шуба была у нас единственная!

Я мучилась сердцем, скрипела зубами, мирилась, что в плохой системе, как и в никудышной организации, все держатся за свое рабочее место и получают зарплату. И невозможно никому из работников и служащих, ни доказать ничего, не то что получить слова извинения или сочувствия…

Я забирала арестантку - шубу, прихватывала сапоги, цапала по дороге шарф и шапку. И шла с вещами на выход…

И думала о том, как прав был мой отец, который лечил меня различными ветеринарскими сна́добьями: Этазол, фталазол, норсульфазол… И не старался отпускать в больницу…

Подходил к кровати, измерял температуру, выпаивал таблетки и порошки, вздыхал:

- Лучше бы я сам переболел, чем наблюдать, как детишки болеют!...

Теперь я так понимала его!

Я поднималась из темного подвала. Я уходила от стен больницы. День был морозным и ясным. А снег под ногами скрипел и искрился. Он резал глаза россыпями ненужных и ярких бриллиантов, которые лежали под ногами.

Здоровья на них купить было нельзя… И на душе было грустно и темно…

Я очень любила своего ребенка, очень боялась, что прогулка зимой, почти голышом, после тяжелого бронхита, убила его так же верно, как если бы в больнице совсем не лечили его...

И злость на больницу, на всех врачей больницы, хватала за горло, давила и передавливала его. Нельзя и нечем было больше дышать. Внутри рос комок удушья, который невозможно было откашлять или выплюнуть.

Топтала ногами хрусткий снег, спешила к остановке.

Но больше злости и гнева рос в душе страх. И отгоняла эти мысли. И запрещала себе думать:

- А, может быть, халатность врачей, уже убила моего ребенка, я просто об этом пока еще ничего не знаю?...

Часть шестая. Окончание. Последний лепесток. Из цикла: Необычная болезнь "Хахинахи".

Дочь лежала в палате обычной городской больницы. Я приходила проведать ее. Врачи лечили ее чем - то. Чем, мне не говорили.

Сначала амбулаторно. И я покупала и покупала все новые и новые лекарства.

Дорогостоящие, они тяжелым камнем ложились сверху на бюджет семьи. Я покупала разные и дорогие лекарства в аптеках.

Потому что всегда, на вызов к больной дочери приходили разные врачи - терапевты. И никогда они не смотрели в историю болезни.

И не рассматривали болезнь, как продолжающуюся и последовательную хворь. А когда я пыталась рассказать, всегда новым врачам, что дочь простудилась окончательно оттого, что выписали ее из больницы срочно, поздно вечером.

А гардероб больничный уже был закрыт. То дочь все + таки выписали в тот же вечер. И успокоили, что довезут ее в салоне теплой легковой машины, которая принадлежала чуть ли не самому главному врачу.

Настолько оптимизировалась уже медицина. Настолько больничная койка, на которой пока еще лежала моя младшая дочь, уже нужна была другому пациенту.

- Спи спокойно. Твоя подушка нужна другому.

- Говорила грустная народная мудрость, распространенная поговорочка - присказка, в моем селе.

О чем конкретном она, эта мудрость говорила, я не очень сильно понимала. Но поговорка - приговорочка запомнилась.

И вот теперь исполнялась, полностью и в точности. И мне никто не сообщил, из больницы, что дочь выписывают.

Что нужно срочно собираться, из дома выскакивать. И старшую дочь из больницы забирать.

. Я бы обязательно справилась, я захватила бы с собой любую куртку, любую рабочую фуфайку, только, чтобы спасти, только чтобы защитить и укутать свою старшую дочь.

Но мне никто о срочной выписке моего ребенка из больницы не сообщал. И вот, поздним вечером, слышала неуверенное поскребывание в наружные и отдаленные от дома ворота перед домом. И очень тихий голос меня на улицу звал:

- Мама! Мам! - Не очень доверяла себе. Но все - таки собиралась и на улицу проверять выходила.

И как же потом благодарила себя, что вышла сразу, что не кинулась звонить по всем мобильным телефонам, не попыталась текущую и оперативную обстановку выяснять. Я за воротами обнаружила старшую дочь, в одном халатике больничном.

Не то машина легковая по сугробам не прошла, не то моя дочь побоялась машину легковую к самым воротам подгонять. После всех событий, связанных с розыском и поеданием в Администрации области нами самими наших же собственных детей, дети остались живыми и здоровыми, но старшая дочь перепугалась немного.

Потому что не каждый день ювенальная юстиция сначала отбирает на весь день родителей, забирая их вслед за собой под арест. А потом заставляют вынести грудного ребенка, поздно вечером, в ближайший продуктовый магазин. И ведь не только лишь для того, чтобы узнать, что из всех детей, ни один ребёнок не съеден, не объеден, а, в основном, чтобы расшифровать по адресу проживания, наше тогдашнее съемное, как неизвестную пока никому конспиративную и нелегальную квартиру.

Старшая дочь тех событий сильно испугалась. Поэтому, она остановила машину в переулке. Бежала в одних тапочках больничных по сугробам. Промочила ноги. Замерзла сильно.

И, если бы я не вышла к воротам, как могла, срочно, ребенок рисковал замерзнуть насмерть перед воротами дома, потому что был в одной больничной сорочке - ночнушке и в халате, тоже больничном, легком.

А на дворе стоял декабрь месяц с его морозами. Но задолго еще до этого места, хоть я и старательно рассказывала эту драматическую историю, врачи из поликлиники прерывали меня.

Им было неинтересно слушать об оплошностях или халатности больницы. У всех врачей - терапевтов поликлиники свой собственный опросник наготове был.

Его мне и задавали, если дочь на вопросы отвечать была не в состоянии. И я отвечала, вспоминая, если могла, кто из предков моей семьи страдал сифилисом…

Как понимала, не болел никто. Потому что согласно ветеринарным книгам - лечебникам моего отца - ветеринара, сифилитики размножаться не могут. Они болеют страшной болезнью, поэтому никого родить не успевают.

А ребенок, зараженный, внутриутробно, у сифилитички матери не успевает появиться на свет, либо рождается мертворожденным. Либо умирает вскоре после рождения, не в силах справиться со страшной болезнью.

Так что, если бы была в нашем роду эта болезнь венерическая, то род бы весь заранее вымер, не дожидаясь появления на свет меня.

И вспоминала, что могла предъявить решающее доказательство отсутствия в семье сифилиса: - В бассейн городской после работы я ходила, до самой своей семейной обремененности. И справки сдавала. Там не только кровь на реакцию Вассермана ( отсутствие сифилиса) брали. Но и проверяли кровь на СПИД! - Заявляла врачу я.

Та даже не пожимала плечами. И переходила к следующему пункту вопросов.Теперь надо было вспоминать, кто из родни от какого вида рака помер. Потом добавлялись вопросы по инфарктам, инсультам и давлению.

Врачиня заполняла свой длинный опросник. А мой ребенок, чуть только переступивший порог своего совершеннолетия, прямо перед ней, на койке распластавшись, с каждым днем своей болезни, с каждым врачебным вызовом, все больше и больше болел и дох…

И вот, после всех лечений: Больничных, поликлинических, амбулаторных, ребенок мой старший поступал лечиться, ложился на койку в медсанчасть. Дело приближалось к весне. Больница, через широкие окна, получала много добавочного солнечного света, казалась гулкой, светлой и просторной.

А мой маленький человечек, скукожившись, на больничной койке помирал. И казался таким маленьким оттого, что высох совсем, уменьшился за время болезни до размеров ребенка дошкольного возраста.

Смотрела, расстраивалась. И снова смотрела, пытаясь понять. Есть ли в больничной палате над моим распростертым на койке ребенком, можно ли увидеть невысоко над его головой тень смерти. Я один раз в деревне, по молодости, увидела такую тень над головой и за спиной у пожилого мужчины - соседа.

Он раком болел. А я заходила за каким - то делом к соседям, быть может, за нужным матери моей решетом, не помню уже.

Мужчина сидел вполовину оборота ко мне. И тени ли так сложились или мне просто почудилось.

Но за спиной у мужчины раскрывалась горбом жадная и просторная полутень. Он умер потом, наш сосед, уставши бороться с раком.

Теперь полностью отчаявшись, крутила головой, смотрела с разных сторон и ракурсов, стараясь это делать незаметно. И ничего не могла поделать с собой. Вся передовая медицина была бессильна. Ребенок на тот свет от простой простуды и затянувшегося длительного нелечения медицинского уходил.

Трясла лечащего врача. Обещала ему всевозможные кары, если дочь моя помрет( Дело происходило до объявленной эпидемии короновируса).

И врач - то не сильно спорила со мной. Она была напряженной. А после моего панического разговора становилась перепуганной тоже.

И обещала, что сделает все, чтобы выздоровела дочь ( Происходило всё за несколько лет до объявленной пандемии Короновируса…).