История одного дня

Глава 1

История одного дня

Тоска покорила меня окончательно. Собрав вещи, в пять часов вечера я вышел из дома. Слишком душили меня четыре стены квартиры. Маршрут обозначился сразу — я выехал в любимую кофейню в центре города. Это место всегда приносило мне особый покой. Двухэтажная кофейня со входом была выполнена в бежевых оттенках, с серо-зелёными акцентными стульями. У входа располагались столики со скамьёй по одну сторону от входа и качелями по другую. Там же стояли пепельницы. На первом этаже стояло несколько столиков и стойка приёма заказов. На второй вела крутая деревянная лестница. Угловатое помещение по краю обрамляли перила. Окна от пола первого этажа до потолка второго по верху были украшены лозой. Всегда играла спокойная, даже меланхоличная музыка, которая, несмотря на свою громкость, вовсе не отвлекала.

Заказав привычный капучино, я поднялся на второй этаж. Мой любимый столик в углу был свободен, отчего я сразу испытал лёгкое чувство удовлетворённости. Возле него располагался палатчатый кошачий домик. Положив сумку на стул, я подошёл к перилам и глянул вниз. Сам кот лежал на стуле около окна. Пока мой заказ ещё готовился, я решил быстро спуститься и подойти к коту. Присев около него, я начал осторожно гладить его по голове. Милейшее создание, хотя и моментами своенравное. Периодически он показывал характер и мог даже укусить навязчивых посетителей. Подзывать же его было и вовсе бессмысленно. Но сейчас, по-видимому, он был в хорошем настроении и лениво позволял себя гладить. Перебирая мягкую шерсть между пальцами, я попытался вспомнить, как давно он поселился в кофейне. Когда я пришёл в это место в первый раз, никаких котов не было и в помине. Появился он здесь только на третье или четвёртое моё посещение. Выходит, в этой кофейне я даже дольше её жильца. Мысленно улыбнувшись этой мысли, я снова побрёл к своему столику.

Усевшись спиной к стене, я открыл книгу. Это была, перечитываемая мной уже в четвёртый раз, «Исповедь "неполноценного" человека». Я знал её почти наизусть, и всё же не мог отказаться от мысли снова открыть именно её.

Выпив полстакана, я снова почувствовал беспокойство и спустился вниз, решив перекурить. Не успел я достать сигареты, ко мне подошёл мужчина лет 35. В руках он держал телефон и какие-то бумаги, рассмотреть которые мне вдруг захотелось только сейчас. Как бы то ни было, выглядел он очень занятым. Остановившись подле моей скамьи, он обратился ко мне и к ещё одной девушке на качелях.

— Lighter? — спросил он на английском, с некоторой неловкостью и явно пытаясь выражаться как можно понятнее.

Я молча достал из кармана зажигалку и протянул ему. Закурив, он коротко сказал мне «thank you» и отошёл в сторону. Я тоже закурил и снова открыл книгу. По мере течения минут на душе становилось всё тяжелее и тяжелее. Какой смысл вообще здесь сидеть, если ни кофе, ни сигареты, ни книга — ничего — не приносит мне ни капли удовольствия? Я надеялся, что мне станет легче здесь, но вместо этого я лишь потратил последние деньги на то, что совершенно не помогло моему состоянию. Из мыслей меня вырвал голос всё того же мужчины. Он стоял около девушки на качелях и, показывая на пепельницу, безуспешно пытался попросить её. Лишь когда он взял пепельницу в руку, девушка поняла его и поспешно кивнула. Я молча наблюдал за этой сценой краем глаза. Как же, наверное, неудобно находиться в чужой стране без знания языка. Впрочем, смущение мужчины было заметно невооружённым глазом. Ещё с минуту помявшись около нас, он наконец-то закончил свою сигарету и поспешно ушёл, скрывшись за углом здания. Я вздохнул и прилёг головой на столик перед собой. Вдруг мне жутко захотелось исчезнуть. И почему бы так внезапно? Я поднял голову на книгу перед собой. Светить обложкой я решил специально: вдруг кто-то заметит, узнает, да начнёт разговор? Но в эту секунду подобная идея предстала предо мной в постыдно глупом свете. К чему выставлять свои страдания напоказ? Сунув сигарету в рот, я в две затяжки докурил её и снова поднялся на свой второй этаж.

Уткнувшись в телефон с почти бессмысленной отчуждённостью, я сам не заметил, как допил кофе. Теперь тянуть время не удастся. Однако уходить я всё равно не собирался. Стараясь не делать акцент на стакане (вдруг никто не заметит, что я сижу здесь просто так?), я продолжил записывать сюжет очередного рассказа в телефоне. При этом иногда нервно поглядывал на других посетителей. Лишь бы не посчитали меня наглецом, бессовестно и беспричинно занимающим место.

Из мыслей и работы меня вырвало громкое мяуканье на первом этаже. Заволновавшись о коте, я вскочил со своего стула и подбежал к перилам. Свесившись вниз, я увидел, как кот настойчиво скребётся о дверь, прося выпустить его наружу. Бариста вышла из-за стойки и открыла дверь коту, который тут же выбежал на крыльцо и довольно потянулся. Позабавившись этой милой сценой, я нагнулся ещё ниже, всматриваясь в котика. Заметив меня, бариста подняла голову. Я на рефлексе неловко ей улыбнулся и поспешно вернулся за свой столик. Меня окатило чувство стыда, будто меня поймали на чём-то противозаконном. Забившись ещё глубже в угол, я стал собирать вещи. Теперь уходить точно пора.

Взяв пустой стакан, я отнёс его на стойку. Несмотря на то что это было не обязательно, я чувствовал за собой долг облегчить баристам работу.

— Спасибо, — я заставил себя улыбнуться. Почти уверен, что мой голос прозвучал вовсе не так дружелюбно, как я хотел бы. Уж слишком меня нервировал взгляд баристы.

— До свидания, хорошего вечера, — сказала бариста, прозвучав при этом суховато.

— Хорошего вечера... — эхом отозвался я, отстав от неё всего на какую-то секунду. Повторяя за ней слово в слово, я чувствовал, как неловкость и стыд возрастают с каждой произнесённой буквой. Она сказала это первой, я должен был ответить: "вам тоже". Я знал, что не должен просто повторять её слова, но не мог остановиться. Закончив фразу, я мигом покинул кофейню. С каждым новым конфузом мне всё больше хотелось стать невидимым. В глубине начало зарождаться сожаление о том, что я всё же решил выйти из дома.

Оказавшись на улице, я поднял голову. Уже вечерело. Удивлённо посмотрев на время, я обнаружил, что просидел в этой кофейне полтора часа. И как только можно пить кофе настолько долго? Приметив краем глаза пепельницу, я снова опустился на скамью. Несмотря на всю неловкость своего пребывания здесь, я всё ещё не мог заставить себя уйти. То ли оттого, что не знал, куда ещё податься, то ли оттого, что хотел выжать из этого ощущения максимум.

Только я решил посидеть здесь ещё немного, вернулся кот. Я открыл ему дверь, впустив внутрь. Невольно задумавшись об этом, я почувствовал: у кота есть то, чего нет у меня. У него есть настоящий дом, где его любят и ждут. Теперь на смену пришло резкое желание уйти прочь, куда глаза глядят. Посмотрев вслед коту, я быстрым шагом направился прочь от кофейни.

Вывернув из-за угла, я побрёл вниз по Арбату. Не зная точно, куда именно держу путь, шёл я почти спешно. Озирался на проходящих мимо людей. Все здесь такие яркие, выглядят такими живыми. Именно за это я всегда любил это место. Люди здесь выглядят людьми. Настоящими, даже счастливыми. Всегда любил вечерами прогуливаться здесь, заглядывая в горящие глаза прохожих. Иногда мне казалось, что у них вовсе нет проблем. И тогда я начинал вслушиваться в их разговоры.

На скамье в углу сидела женщина. Из её телефона до меня донеслась фраза: «Я не оставляла её ни на минуту. Было ужасно страшно оставить её одну». А ведь и вправду, страшно бывает оставить человека. Страшно, когда оставляют тебя. Представьте, захочешь умереть, а тебя даже остановить некому...

Решив подслушать кого-то еще, я огляделся в поисках свободных скамеек. Не найдя ни одной, я направился к ближайшей, на которой уже была молодая девушка. Постаравшись устроиться как можно дальше, я прислушался к одному из музыкантов, певшему что-то красивое на казахском. Я всё чаще жалел, что не знал этого языка. Я упускал как минимум половину прекрасного в этой стране. Даже в этом месте, куда я приходил ради прекрасного.

Я даже не заметил, как к нам подсел мужчина лет сорока. Лысый, с круглым, полным лицом, сам весь какой-то круглый, невыразительный. Был он не один. Его спутник сразу же начал тянуть его, пытаясь поднять с места. Говорил, что нечего приставать к девушкам. «У нас, в Казахстане, так не принято», — говорил он. Я напрягся, начав всматриваться в лицо девушки, сидевшей по другую сторону от пришедшего мужчины. Может, стоит вмешаться? Но посмотрев на неё, увидел лишь улыбку. Она активно включилась в разговор с пришедшим, обсуждая, где родилась и как оказалась здесь. Спутник новоприбывшего махнул рукой и пошёл прочь. Действительно ли ей комфортно? Или всё же ушедший мужчина был прав?

Я встал, в последний раз окинул взглядом девушку и пошёл дальше. Было жаль оставлять её одну. Меня не отпускала мысль, что на самом деле она далеко не в порядке. Я сунул руки глубже в карманы и опустил голову. Проходя мимо музыканта, я невольно замедлил шаг. Не знаю уж, о чём он пел, но его голос, спокойный, мелодичный, и минорные ноты гитары вызвали в моей душе новый всплеск тоски — тянущей, глубокой, но отчего-то такой сладкой. Внезапно захотелось потратить все деньги, пожертвовав их какому-то музыканту. Но не этому. Я не мог сказать, почему не ему, но точно знал, что не ему. Возможно, кому-то, кто трогает меньше. Кому-то, на кого мне было бы всё равно.

Я снова обратил взгляд на людей вокруг. Почти никто не ходил здесь поодиночке. Я же гулял один. Надеялся встретить знакомых и в то же время боялся, что кто-то прервёт моё одиночество. По крайней мере, сейчас у меня была цель: отдать деньги какому-то заурядному и неталантливому музыканту. Найдя в переходе парня с ломаным голосом, я закинул ему последние несколько монет.

Летняя ночь

Это была летняя ночь. Жаркая такая, когда спать душно, а бодрствовать лень. В гостях был друг. Время близилось то ли к двум часам ночи, то ли к трём. Я лежал поперёк кровати, думая, что ещё написать. Он сидел на стуле. Сверлил меня глазами. Долго так, при этом нетерпеливо. Всегда смотрел на меня так, когда беспокоился о чём-то. Наклонившись вперёд, он меня спросил:

— Вот ты мне скажи, а что у тебя за хрень-то с человечностью?

— А что у меня с человечностью?

—Ну эта фигня, что ты себя человеком не считаешь.

Я отвёл глаза к потолку, повторяя мысль, которую уже несколько дней крутил в голове:

— Я, может-то, и человек, но недостойный, — перевернувшись на бок, я взглянул на него, — ну или неполноценный, не совсем человек, не совсем подходящий.

— А что для тебя человек достойный?

— Это сложно объяснить, — отплевался я, раздражаясь, — вот есть люди достойные, а есть — нет. Достоевщины типа, твари дрожащие и право имеющие. Критериев у меня нет. Просто иногда смотришь на человека и понимаешь: вот этот действительно Человек. А некоторые похожи скорее на запуганных собак. Или на манекены. Они какие-то ненастоящие, странные, — а сам думаю, в чём заключается эта "достойность". Может быть, честь? Или сила? Может, власть? Друг, видать, заметил, что я не знаю, о чём говорю, и посмотрел пристальнее. Я под его взглядом стушевался и отвернулся.

— Ну просто нет ощущения, что я тут должен быть, — проворчал я, раздражённо тыкая пальцем в подушку, — типа, самозванец. Попал случайно и уйти не могу.

Друг уже и не отвечал вовсе, а я, напротив, заткнуться теперь не мог. С каждым словом всё сильнее затягивался узел в груди, а я всё говорил и говорил. Он меня и не слушал уже, может, а я так и лежал к нему спиной.

—Я ж крещёный вообще, хоть в Бога и не совсем верю. Вроде, по канонам христианским, у меня должен быть ангел-хранитель. Уж не знаю, кто этот парень, но он явно свой план перевыполнил. Самого ответственного дали. И ладно бы я просто умереть не мог, хотя случаи подходящие были. Так у меня ж даже пострадать не выходит.

За спиной послышалось фырканье. Развернувшись, я посмотрел на друга. Он уткнулся в телефон, даже не подняв глаза на меня. Всё-таки, выходит, слушал. Не зная, что лучше, я уже обратился прямо к нему:

— Что думаешь-то? Уверен, я и до восьмидесяти проживу. Чисто по приколу, знаешь.

— Меня удивляет твоя уверенность. Ты разве не говорил, что это слишком много?

— Слишком. Я рад и не был бы. Но, чувствую, так и будет. А умрёшь вместе со мной?

— Не заткнёшься — убью сейчас сам, — ответил он привычной шаблонной фразой. Я в ответ лишь облегчённо улыбнулся. Это так успокаивало, когда он это говорил.

***

Много ли, мало ли подобных ночей минуло. Но сейчас напротив меня сидел всё тот же человек. Мы оба молчали, погружённые в собственные дела и раздумья. Я как раз недавно закончил рассказ и теперь припоминал, что именно написал в нём. И вдруг меня осенило.

— Жизнь! Жизнь — вот, что делает людей людьми! — вскрикнул я, резко выпрямившись и наклонившись к своему другу. Он несколько секунд смотрел на меня молча, изучая загоревшиеся по-детски глаза. Затем опустил голову и усмехнулся.

— Жизнь, вот оно что.

— Именно этого ведь мне и не достаёт, — чуть успокоившись, продолжил я, — помнишь, я описывал людей в городе? Живые, настоящие, с горящими глазами. Это отличает меня от них. Поэтому-то я и не человек в полной мере.

— В тебе больше жизни, чем во многих, кого я встречал, — тихо произнёс мой друг, глядя прямо в мои глаза. Это стало последними словами той ночи. За окном медленно начинало светать.