Истории, пожалуй, круче, чем у вашего браузера

Сын своей матери

Рассказ, современная проза, юмор.

Двор замер в предвкушении. С тех пор, как во флигеле поселились Сидоровы, редкая неделя проходила без концерта. Что раньше показывало кино, теперь разносилось под свинцовым небом Севера, словно Одесса переехала с Черного моря на Белое.

О скором начале спектакля сообщали распахнутые створки окна, в котором курсировала взад-вперед Роза Марковна. Она готовила речь. Пучок иссиня-черных волос почти задевал потолок пристройки, цветастое платье подчеркивало худобу и пело некролог юности, в которую стремилась душа, но вернуться в беззаботность которой не позволяли семья и годы. Красота, в свое время сразившая Сидорова-старшего, еще влекла взоры, но уравновесилась изможденным изломом губ, сварливым настроем и вечно недовольным взглядом. Розе Марковне, как и главе семьи, было чуть за сорок, но апломба в узнаваемом всем городом голосе звучало минимум на шестьдесят, причем депутатских. И с мнением о том, кто именно глава, она бы убедительно поспорила.

С трех сторон двор охватывала клешня побитых временем пятиэтажек, с четвертой не сдавался плану застройки бревенчатый дом, заставший еще царя, пусть и не лично, а временем сосуществования. Слева к обветшалой стене притулилась щитовая пристройка, у нее имелся собственный, обнесенный палисадом, дворик, внутри которого сверкала намытыми боками недавно приобретенная Лада — единственное достояние Сидоровых, если не считать совместно прожитых лет. Пристройку, где обосновались Сидоровы, в народе красиво назвали флигелем — новым словом в суровом северном крае.

С некоторых пор флигель стал центром культурной жизни городка, в котором не было даже кинотеатра. Сгущался вечер короткого лета, с моря несло йодом и пронизывающей сыростью, но горожане не расстраивались — все говорило о том, что день пройдет не зря. Зрители заранее занимали места на лавочках у подъездов, а в квартирах приглушали звук телевизоров, чтобы не пропустить начала «концерта».

Когда в промежутке между домами показались две возвращавшиеся из магазина фигуры, Роза Марковна встала наизготовку, как ведущая ток-шоу перед прямым эфиром: взгляд сосредоточился, а руки, сжавшиеся в кулаки, опустились на подоконник, будто на руль огромного мотоцикла.

Таймер начала представления отсчитывал последние секунды тишины.

Мужчина и подросток ни о чем не подозревали. Каждый держал по объемному пакету с продуктами, оба чему-то смеялись. Сидоров-младший, в следующем году заканчивавший школу, внешне походил на мать — такой же худой, высокий, чернявый. Сидоров-старший, соответственно, являл противоположность жене и сыну: светлые волосы безуспешно боролись с наступавшей пустыней, а роскошное брюшко через год-другой грозило избавиться от ласкательно-уменьшительного звучания. Занятые разговором, отец и сын прошли за калитку, и у стоявшей во дворе машины их накрыло знакомым голосом:

— И здрасьте вам, идет, мишигене недоделанное, паралич тебе зибен мозгес. И знаете, какой он фортель выкинул? Тут такой цорез, что балконом по темечку пошло бы за райскую благодать по сравнению с этим известием.

Острие речи направлялось на мужа, но обращалась Роза Марковна одновременно и к нему, и ко всем, кто в силу вовлечения в процесс был обязан, по ее мнению, встать на защиту поруганной добродетели. Не сразу улавливалось, кому она говорит в каждый конкретный момент, это становилось понятно позже, из контекста.

— И как вам это нравится? Когда надо, он без мыла в тухес пролезет, а сейчас посмотрите — имеет припереться до меня чистый ангел, только крылышки в другом месте. Прикинулся шлангом, выпятил свой курган над могилой павшего героя и думает, что одной уксусной физиономии на морде лица таки достаточно, чтобы собрать порванное на кусочки сердце родной жены.

Как обычно в таких случаях Роза Марковна «включила маму». Ее мама, Софья Соломоновна, недавно приезжала в гости, город помнил. Пусть о визите не сообщали в новостях, но на кухнях обсуждали до сих пор, приезд Сидоровой тещи стал событием городского масштаба. Недельку пообщавшись с горожанами, Софья Соломоновна в равной степени обогатила лексикон местных гопников и интеллигентов, отчего теперь их легко путали, если костюм не соответствовал заявленному статусу. Не признававшая авторитетов гопота с удивлением узнала, что наименование она получила от Одесского ГОПа — городского общества призрения. Нежданчик произвел фурор, и Софью Соломоновну неформально возвели в ранг почетного жителя, пообещав не трогать, даже если среди ночи она пройдет по улице в кольцах и золотых серьгах.

После отъезда Софьи Соломоновны поток словесных изысков Розы Марковны резко возрос и превратился в рог изобилия, будто в него вдохнули вторую жизнь, а для разгона смазали скипидаром. Сейчас в ожидании новой порции в домах открылись окна и форточки; жители квартир, что выходили окнами на другую сторону, заняли позицию на балконах и детской площадке, несколько человек подтянулось из соседнего двора.

Мужчина и подросток остановились около машины. Идти дальше не имело смысла: пока Роза Марковна не выговорится, не спасут ни бегство, ни взывание к здравому смыслу. Чувство собственного достоинства у Розы Марковны выражалось альтернативно общепринятым понятиям и не всегда понималось даже членами семьи. Скандал на полгорода с ором и перетряхиванием семейных тайн Роза Марковна относила к средствам воспитания и, как догадывались горожане, развлечения. Оба Сидоровых — старший и младший — знали, что торг или капитуляция на условиях победителя возможны не ранее, чем закончится взывающая к совести обличительная часть. И, в любом случае, пока речь не высказана до конца, дверь в дом не откроется.

Роза Марковна вещала как жрица ацтеков на пирамиде перед человеческим жертвоприношением: взгляд горел кровожадностью, взвившиеся к небесам руки умоляли высшие силы обратить внимание на взывающую и посильно оградить от подлости и ничтожества тех, с кем приходится жить.

— Говорила мама, что судьба слепа, и с такой фамилией Сидорову Розу ждет тот же гембель, что Сидорову козу. И что мне было не послушать родную маму?

Тема концерта еще не вскрылась, зрители переглядывались: вечер обещал что-то новое. Обычно Сидорову-старшему доставалось за то, что испортил жизнь и похитил лучшие годы. В таком случае виновник кивал, пошатываясь, поскольку ответить внятно не мог по техническим причинам, кои вызывал одноименный с причинами спирт — его бесплатно выдавали на производстве для протирки аппаратуры. А Сидоров-младший становился объектом оральной терапии, когда утаскивал деньги, рвал одежду или где-то пропадал, вместе с телефоном отключив «сострадание к умирающей от волнения родной маме, которая все морги и больницы обзвонила». Последнее представляло не больше, чем красивую фигуру речи, поскольку в городке они являлись единым и единственным заведением.

Сегодня старший Сидоров стоял прямо, младший выглядел достойно, и причина концерта оставалась загадкой.

— Сидоров, не делай форшмак из моих нервов, с тобой разговаривать — нужно объесться гороховой каши. Оно мне надо?

Сцена затягивалась, а смысл не прояснялся. Не выдержав, Сидоров-старший поднял лицо к окну:

— Роза, да что случилось, в конце концов?

— И этот гомик-сапиенсик спрашивает, что случилось. И кого спрашивает? Меня спрашивает, чмурик малахольный. Дыши носом, поцадрило чиканутый, клиент сотой бригады. Думает, что сделает полный рот фалов, подарит Розочке розочки, и родненькая Роза растает, как китайские носки под утюгом, и забудет, как на ее жизни сплясали коровяк. Да чтоб ты был так здоров, как делаешь мне счастье. Нет, только представьте, а лучше не представляйте: решила у машины сделать чисто и таки нахожу под сиденьем грязную резинку, и не подумайте, что от трусов. Лучше бы трусы нашла, остался бы шанс для поговорить за превратности бытия. Но этот хосэ-аркадио тихо-мирно отаврелианил там какую-то ремедию, но вознестись вслед позабыл, шлемазл задрипанный, и теперь — посмотрите на него — съежился до размеров цуцика на морозе, и это чмо лохматое имеет наглость спрашивать, что случилось.

Сын покраснел. Все же наполовину он был Сидоров, и причуды половины с фамилией Раппопорт нервировали его не меньше, чем Сидорова-старшего. Стоя плечом к плечу с отцом, он встрял в разговор:

— Мама, уймись. Может быть, папа не виноват.

К родительнице сын обращался уважительно, но на ты. В этом он тоже был больше Сидоровым, чем Раппопортом.

— Ой, я тебя умоляю, — принеслось из окна. — Пусть он такие дешевые мансы бабушке рассказывает.

— Не лезь, сынок, — тихо сказал Сидоров-старший, — мама у нас Паганини скандалов, ей не интересно, что говорят другие, ей интересно самой говорить.

У Паганини оказался отличный слух.

— Ты посмотри на него, открыл свой фирменный рот на ширину плеч. Так ты скажи, если найдешь, что сказать за этот случай, и будешь иметь, что послушать.

Сидоров-старший не отказался.

— А ты не думала, что твоя находка от старых хозяев осталась?

Зрители воодушевились и зашумели: хорошая версия, машина куплена как бывшая в употреблении, и мало ли в каком качестве ее употребляли раньше.

Поднявшийся рейтинг мужа заставил Розу Марковну грозно переставить руки на бока.

— Слушай сюда, выпускник школы номер семьдесят пять. Последний раз я там смотрела, когда ихние кинды трусили ковры, — последовал кивок на соседскую жилую часть, — это было в понедельник, и кроме киндов, ковров и понедельника в тот день таки ничего не было. Хватит морочить мою полуспину, одень глаза на морду и думай теперь за свое светлое будущее.

Налившуюся злостью речь перебил голос Сидорова-младшего:

— Мама, перестань ругаться на папу, он вполне может быть ни при чем. Тогда ты будешь выглядеть глупо.

— Ой, я тебя прошу, — отмахнулась Роза Марковна, — не делай мне смешно.

Зрители ждали развития интриги. Серьезность обвинений давно разрушила бы любую другую семью, однако здесь главный посыл речи — «что мне за это будет?» — четко угадывался всеми. Роза Марковна привычно «делала гешефт». Каждый концерт в итоге давал ей что-то в материальном или бытовом плане. Сын исправлялся отметками и уборкой квартиры, муж — покупками вещей и походами в ресторан.

Сегодняшние обвинения вышли за рамки прежних, которые казались теперь наивными и по-детски безобидными. Среди зрителей начались споры: что Роза Марковна потребует за невероятный прокол? Раньше грозилась выгнать, теперь самое время выгонять, но тогда в чем смысл закатывать сцену перед посторонними?

Сидоров-старший опустил лицо, кусание губ и играющие желваки сопровождали работу мысли.

И тут произошло невозможное. Сын-старшеклассник опустил взгляд и процедил:

— Мама, хватит. Под сиденьем было мое.

В телерепортажах это называют эффектом разорвавшейся бомбы. Двор погрузился в тишину. Только на соседней улице кто-то стучал молотком, и где-то лаяла собака.

Роза Марковна сокрушенно опустила руки.

— Э-э... да? Масик, кто же знал? — Она с минуту помолчала, что явилось событием одного ряда с Тунгусским метеоритом и зарождением жизни на Земле. — Вот так, мальчик вырос, а родная мама не заметила. Одно слово — сын своего отца. Чего встали, когда на улице такой зусман, идите ужинать, жидкое стынет.

Окно захлопнулось.

Бурно обсуждая новости, зрители потянулись по домам. Сидоров-старший, прежде чем двинуться, шепнул младшему:

— Спасибо.

Сын на миг замер, глаза расчетливо сощурились.

— Сочтемся, пап. — Сидоров-младший любовно погладил блестящий борт источника конфликта. — Надеюсь, в этой теперь моей машине такого больше не повторится?

Девиз Деда Мороза

Суставы предсказывали погоду лучше умников из телевизора, дружба с тростью давно представлялась ногам разумной идеей, а душа по-прежнему мечтала о чуде. Увы, седеющая голова знала, что чудес не бывает. Затянувшееся ожидание начала чего-то светлого неотвратимо превращалось в ожидание конца. Кого выбрала моя Лялечка, девица-краса, на которую заглядывались лучшие люди города? Непутевого Гришку-Исусика, подвинутого на религии. Я возражала, даже не пришла на свадьбу. С тех пор дочка и зять живут отдельно, в далеком городишке, куда Гришку отправило служить церковное начальство. Рождение внучки ничего не изменило. Я ждала, что Лялечка одумается, вернется, и у нас начнется нормальная жизнь, но… «Религия — опиум для народа». Засосало по самое не балуй.

Лялечка устроилась воспитателем в детский сад, я следила за ней и внучкой издалека. Так прошло долгих восемнадцать лет. Когда Лялечки не стало — сказались последствия тяжелых родов — я работала в составе ООНовской делегации, металась между Женевой и Нью-Йорком с судьбоносными для планеты проблемами. Приехать на похороны не получилось, иначе карьера полетела бы к чертям. Но она и так полетела, спровадили меня на пенсию, едва позволил возраст. А что делать на пенсии? Кошку завести и цветы разводить? Не мое это. Думаю: надо Варьку из захолустно-ритуальных дебрей изымать, пока наш святоша ее в монашки не определил. Мне правнуков увидеть хочется. Не сейчас, конечно, а в принципе.

Новый Год — идеальная дата. В полдень тридцать первого декабря я выехала в аэропорт из пораженной предпраздничной лихорадкой столицы. Подарки, каких сроду не видывали в обреченном на штурм захудалом городишке, заполнили несколько сумок. Неподъемный хамон-иберико (с таким окороком в руках даже самый плюгавый Давид любому Гераклу Голиафом покажется), гигантская «таблетка» пармеджано-реджано (твердого, как камень, и тающего на языке с искрящимся хрустом, не передаваемым словами и не поддающимся подделке), баварские колбасы (ароматные, манящие, взятые списком, без разбору)… В самолете соседом оказался основательно наотмечавшийся Дед Мороз в украшенном снежинками тулупе и шапке, с накладной бородой.

— В Новогоднее чудо веришь? — дыхнуло мне в лицо кислым перегаром.

— Не суеверная.

— Верующая?

Перед внутренним взором возник «отец Григорий», отобравший у меня дочь. Я перестала играть в равнодушие, голос лязгнул металлом:

— Наоборот.

— Все во что-то верят. Не в Бога, так в экстрасенсов, в деньги, в генеральную линию партии…

— Я верю в себя.

— Значит, все же верующая. — Подведя странный итог, Дед Мороз глянул в иллюминатор, в завьюженную ночную темень, и сладко зевнул. Казалось, что разговор окончен, но сосед вновь обернулся ко мне. — Тогда верь в одно: что кажется концом — это начало. Запомнила? Если не поняла, к чему я это сказал — значит, время не пришло. Придет — поймешь.

Он заснул, больше мы не разговаривали.

Аэропорт «деревни Гадюкино», как я окрестила для себя местопребывание внучки, состоял из похожего на сарай длинного здания, уходившей в тайгу взлетной полосы и нескольких построек с цистернами. Прохватило морозцем, ресницы покрылись инеем. За час до Нового Года вызвать такси оказалось невозможным, все нормальные люди сидели за накрытыми столами — на работе, как, например, начальник аэропорта, или дома, как большинство, и уже несколько часов отмечали наступающий праздник. Ненормальные водители в состоянии самолетного Деда Мороза меня не устраивали, как и провонявший чадом и бытом автобус, куда безропотно загрузились остальные пассажиры. К счастью, предложенная начальнику аэропорта сумма оказала волшебное действие. Мобилизовались местные связи, и через десять минут к выходу подкатила пожарная машина.

— Случится вызов — поедете с нами, — при посадке уведомил пожарник.

Почему-то мне это понравилось. Приятно, что для кого-то деньги — не главное. Надеюсь, если что-то произойдет, ко мне поедут именно такие пожарник, врач или полицейский.

Вызова не случилось, до нужного подъезда меня доставили за двадцать минут до боя курантов.

Кнопки звонка не было. Обитая дерматином дверь отворилась на стук.

— Лидия Ле…

— Где Варенька? — грозно перебила я зятя.

— В своей комнате. Варя, бабушка Лида приехала! Проходите, Лидия Леопольдовна, вещи я занесу.

Зять сильно сдал за прошедшие годы, жиденькая борода местами посеребрилась, длинная шевелюра обрамляла залысины как колоннады тосканского ордена площадь святого Петра в Ватикане. Гриша бросился таскать сумки, я прошла внутрь. После переливов уличного многоцветья квартира выглядела серо и уныло, пахло сыростью и тушеной капустой. Поразило: в квартире не было елки! Не было ничего, что намекало на праздник. Запыхавшийся Гриша заметил мое недоумение:

— Мы не празднуем Новый Год.

Вопрос «Почему?» не успел вылететь, я вспомнила: до Рождества верующие постятся. Совсем мне здесь внучку испортят.

— Почему Варя не выходит? — Я сняла шубу, зять услужливо подставил к ногам розовые пушистые тапочки — единственное яркое пятно в доме.

— Спала, одевается. Вы, Лидия Леопольдовна, с ней бережнее, пожалуйста. У нее беда.

— Что случилось?!

Зятек понизил голос, хотя по громкости тот и прежде составлял едва ли одну десятую от моего:

— Варя с мальчиком дружит, они поссорились. Как обычно в таком возрасте, она думает, что их размолвка навсегда.

«Конец — это начало», — пришлись к месту слова Деда Мороза.

Девочка страдает, но, по большому счету, новость хорошая. Мальчик — это замечательно. Не монашкой девочка растет.

Я вошла в комнату Вареньки.

Внучка натягивала спортивный костюм — видимо, привычную домашнюю одежду. На меня смотрела Лялечка, какой я ее помнила, только у Вареньки лицо было серьезнее, и в глазах пряталось что-то такое… масштабное, что ли. Будто смотришь на Вселенную, а она вглядывается в ответ.

— Здравствуйте, бабушка Лида.

— Говорят, у тебя с мальчиком что-то разладилось? — взяла я быка за рога. — Первая ссора?

— Последняя!!!

Падение на кровать с обниманием подушки. Рыдания. Истерика.

Не люблю.

Иногда и самой хочется, но не сдаюсь обстоятельствам и другим спуску не даю, особенно близким. Это не я не прощаю слабости, это жизнь не прощает. Выживает сильнейший.

Жизнь научила, что учат не слова, а личный пример. Любые мои нотации обратятся против меня, стоит Вареньке спросить: «А чего ты сама достигла со своими убеждениями?» И она будет права. На одной стороне весов — квартира в столице, невероятные связи и деньги, на другой — выворачивающее душу одиночество. И чем полнее первая чаша…

— Иди сюда. — Я опустилась на кровать рядом с внучкой и обняла ее. — Поверь, у тебя все только начинается. То, что кажется концом, всегда оказывается началом. Когда ждешь чего-то очень сильно, оно происходит, но не так, как нам думалось. Но все-таки — к счастью или к сожалению — происходит. Расскажу одну историю. Летосчисление наших предков начиналось от сотворения мира. Когда наступил семитысячный год, люди ждали конца света. Круглые даты почему-то всех пугают, я помню, какой переполох случился в двухтысячном по нашему календарю. Тоже ждали конца света и Апокалипсиса — вселенского, климатического или техногенного. А теперь представь, что творилось пять веков назад при тогдашнем уровне сознания. Люди оставляли жилье и семьи и уходили в леса, чтобы там, в раскаянии и молитве, покинуть менявшийся мир достойно. Конец света все понимали по-своему, но в одном сходились — известный мир будет уничтожен, поскольку исчезнут его добродетели: честь, совесть, милосердие, доброта, любовь к ближнему… — Я сделала паузу, чтобы сказанное уложилось у Вареньки в голове. — Пришел новый год, и ничего, как все подумали, не случилось.

— А что случилось по-настоящему? — заинтересовалась внучка. — Конец света наступил, но его не заметили?

Требовалось отвлечь ее от горестных мыслей, и у меня все получилось. Я поздравила себя с успехом.

— Семитысячный год от сотворения мира — это одна тысяча четыреста девяносто второй год по нынешнему календарю. Православный народ с облегчением выдохнул и, в ликовании, что пронесло, занялся привычными делами. А в то самое время на другом краю мира Колумб открыл Америку.

Варенька вытерла слезы, сквозь них проступила печальная улыбка:

— Не очень удачный пример. Не позитивный.

— Повторюсь: то, что кажется концом, всегда оказывается началом, и когда ждешь чего-то очень сильно, оно происходит, но не так, как нам думалось. Хочу сказать, что ожидание хорошего или плохого приводит именно к хорошему или плохому. Не строй отдельные планы, строй жизнь целиком. Ожидай только хорошее.

— А чего ждешь от жизни ты, бабушка Лида?

— Чтобы мы с тобой жили вместе. Хочу понянчить правнуков. Мне недолго осталось.

— Бабушка, минуту назад ты меня сама убеждала: конец — это начало.

— Я говорю о смерти.

— Я тоже.

Варенька улыбалась. Да, семнадцать лет религиозного воспитания одним коротким разговором не вытравишь.

— Я приехала за тобой, — честно сказала я. — Думала отпраздновать вместе Новый Год…

— Бабушка, оставайся у нас до Рождества. Отпразднуем.

То есть…

— Ты не хочешь ехать со мной? — Под сердце словно ядовитая змея проскользнула. — Ты не представляешь удовольствия от жизни в столице! Ты вообще ничего не знаешь о жизни, у вас же, по-моему, и телевизора нет!

— У меня есть телефон с интернетом. Бабушка, я не могу уехать, даже если бы захотела. Папу нельзя оставить одного.

— Наоборот, без тебя ему проще найти другую жену, он еще молодой.

— Священники не женятся второй раз.

У меня внезапно кончились аргументы. Что еще сказать внучке, как убедить? Увезти силой? Ей не пять лет. К тому же, угрозами любви не добиться. Увезти для того, чтобы в столице, как мне в свое время, Вареньке разбил сердце какой-нибудь лощеный хмырь?

— Бабушка, оставайся у нас.

Глаза Вареньки осветились надеждой.

Несмотря на детскую наивность и глупость предложенного, ранее невообразимого мной в самом страшном сне… почему, собственно, нет? Что и кто ждет меня дома? Муж сбежал, не дождавшись даже рождения дочери, родители умерли, братьев и сестер нет, других детей я не завела, так как они сломали бы карьеру. Дальние родственники ждут не дождутся, когда копыта откину, чтобы наследство поделить — знают, что с внучкой отношений не поддерживаю.

А что мне делать здесь, в глуши, где одна моя шуба дороже градообразующего предприятия?

А что делать дома одной? Здесь моя кровь. Мое будущее. Моя семья. В конце концов, девиз сегодняшнего дня — «конец — это начало».

Варенька воспользовалась заминкой.

— Папа! — взвилась она с постели. — Можно бабушка поживет у нас?

— До Рождества, — втиснула я. — Чтобы продукты не пропали. Надо отпраздновать встречу по-человечески.

Невероятно, но, приехав со скандалом вырвать ребенка из рук непонимающего реальной жизни фанатика, я согласилась по-родственному погостить у него. Как меня заставили?! Никто и никогда не принудил бы меня сделать то, чего я делать не собиралась. Так мне и остаться предложат, и что же, тоже соглашаться?!

А может быть, втайне от себя, я ждала чего-то похожего? Внучка у меня чудесная, зять тоже вроде бы зла не таит за мое к нему отношение…

Если быть честной, то это я ему жизнь отравляла, а не он мне. С ним Лялечка была счастлива, я же дочку месяцами не видела из-за всепоглощающей работы, которая на тот момент казалась главным делом жизни. Вот, правильное слово: «казалось». Народ говорит: когда кажется — креститься надо. Жизнь показала, что главное — не в комфорте, не в развлечениях и не в карьере. Главное — то, без чего нельзя жить, но чего не купишь.

«Конец — это начало». Неужели ряженый новогодний волшебник был прав?

— Лидия Леопольдовна… — В приоткрывшейся двери Гриша запнулся, на меня поднялся его смущенный взгляд: — Мама… оставайтесь у нас, это и ваш дом. Я давно хотел предложить, но не решался. Места хватит всем. У нас здесь такая природа и такие люди… Вам понравится. А сейчас мы стол накроем, встретим Новый Год вместе. Варя, разогревай капусту, режь салат!

Дверь вздрогнула от стука, на кухне звякнула посуда. С лестничной площадки донеслось громогласно:

— Открывай ворота, праздник на пороге!

Гриша умчался открывать.

В проеме возник Дед Мороз из самолета. Халат — нараспашку, взор — осоловелый и чуточку расфокусированный. Видно, что работа в самом разгаре.

— Т...тринадцатая квартира?

— Двенадцатая.

— Пардоньте, не туда попалыч.

— Туда, туда. Одну секунду. — Я схватила напоминавший Геркулесову дубину окорок и всучила судьбоносному гостю: — Это вам. Спасибо.

— Так ведь на дворе пост, матушка.

Ватная борода Деда Мороза не позволяла увидеть улыбку. Шутит?

Шутит, глаза переполнены лукавством. А взгляд и поза — как в былые годы у «продавцов полосатых палочек» на трассе, после чего обычно звучало: «Может, договоримся?»

Договоримся.

— Тогда отдайте вашим ездовым собакам, — объявила я. — У них-то, надеюсь, не пост?

— Обижаете, я настоящий Дед Мороз, у меня в упряжке кони.

Я выглянула в подмороженное окно. У подъезда чадил облаком выхлопов аэропортовский ПАЗик, такие же белые клубы вырывались через опущенное стекло из салона, где курил ожидавший водитель.

— Вот с конями и поделитесь, — сказала я. Рядом стояли Гриша и Варенька. Я вдруг почувствовала себя абсолютно счастливой. — Хорошего вам Нового Года… и Рождества.

— Спасибо. И вам. — Прижав к себе окорок как новорожденное дитя, довольный Дед Мороз пьяно подмигнул: — «Конец — это начало». Волшебная фраза. Всем говорю по любому поводу, и, представьте, всегда срабатывает!

Такси Деда Мороза

аз. Современная проза, реализм и немножко Новогодняя сказка.

— С площадки на входе в парк имени шетипяти… шести-де-ся-ти-пя-ти-летия…

— С «пятачка»?

Из рации дохнуло облегчением:

— С «пятачка» забрать и отвезти домой слепого. Последний заказ в этом году.

— Слепой — в парке один среди ночи? — буркнул Эдик. — Шикарно. Я вчера смотрел фильм про маньяков…

Он выкрутил руль влево, машина развернулась поперек присыпанной снегом сплошной полосы: разметка не видна, ни один гаишник не докопается. И какие в такое время гаишники? Вот к утру, когда с гулянок потянутся домой подвыпившие…

— Постоянный клиент, — сквозь треск перебил голос из рации, — отвозим на «пятачок» к нолю часов по пятым пятницам месяца и в ночь на субботу забираем.

— Для справки: в месяце четыре недели.

— Иногда пять. Посчитай: если тридцать первое выпало на пятницу…

Эдик оборвал:

— Заказ принял.

«Последний в этом году» по выражению диспетчера. Еще бы, до Нового года — десять минут. А настроение — не праздничное, несмотря на круговерть огней, людей и красок. Еще один год прошел зря. Каждая новая купюра в кармане шуршит: «Ну что? Стал счастливее?» На борту снаружи написано: «Такси Деда Мороза, привозим счастье». Хозяевам бизнеса и чуть-чуть водителю — да, если мерить счастье деньгами. Деньги не главное? А что главное? Пусть покажут счастливого без денег, посмеемся вместе.

По случаю праздника желтое такси украсили надписями и мишурой, водителям раздали колпаки а-ля Санта Клаус. Дескать, дарим людям радость — позволяем попасть в нужное место в часы, когда люстры, вспоминая былое, с испугом косятся на шампанское. А то, что условия оплаты напоминают грабеж — это издержки производства, отрыжка рыночных отношений.

Улицы пустели на глазах. Заиндевевший клиент выглядел горкой снега на занесенной скамье, перемигивание гирлянд окрашивало его в разные цвета, тросточка превратилась в белый посох.

— Оленью упряжку заказывали? — В распахнутую дверь ворвались клубы колючего тумана.

Слепой не двинулся с места.

— Полночь? — Незрячие глаза глядели вдаль.

Шапка-ушанка и брови мужчины пушисто искрились, пуховик задубел и покрылся ледяной коркой. Давненько сидит.

Слепцы у Эдика ассоциировались со стариками, что не вязалось с увиденным: сложив руки на коленях, скамью понуро занимал молодой мужчина, лицо выглядело почти юным, впечатление портили несколько шрамов и мертвенная неподвижность взгляда.

— За пять минут домчу, успеете встретить с родными.

— На котором свете? — Клиент оказался с юмором. — Простите, но я смогу выехать не раньше, чем через пять минут.

Первое впечатление рассеялось. Эдик шумно выдохнул и медленно досчитал в мозгу до десяти.

— Сейчас куранты пробьют, у людей праздник, а у меня работа. — Не потакая требующим выхода непечатным оборотам, он проявлял чудеса учтивости. — Или вы сейчас же садитесь в машину…

— Прибавьте к сумме, сколько нужно. — Клиент вновь не повернул головы.

— Будет не пять минут ожидания, а год, если по календарю. Не расплатитесь.

— Тогда не смею задерживать.

— Кого-то ждете? — предположил Эдик. — Женщину? Должна прийти до двенадцати?

Сказал и осекся. Не «должна», а «может», диспетчер сказал «постоянный клиент». Сколько же слепец провел здесь своих пятниц?

— В сети искали? — спросил Эдик.

Обреченность, с которой человек махнул рукой, сказала больше самого развернутого ответа.

Столько времени упорно ждать свою «ее»... Смог бы Эдик так же? А Эдика — его «она»?

— Расскажите о ней, — попросил он, заперев машину и примостившись по соседству.

Живой сугроб пожал плечами, движение вызвало хруст, словно под рыбаком проломился лед.

— История банальна. По пятницам и субботам нечетных недель я подрабатывал в парке продавцом — такой странный график ориентировался на сменщика, по-другому тот не мог. В одну из пятых пятниц это случилось. Мы познакомились здесь. — Взвив снежный вихрь, рука соседа стукнула по скамье. — Знаете, так бывает: увидишь человека и понимаешь — твой человек. Жизнь делится на до и после — на прошедшее в бесплодном ожидании и то, без чего дальнейшее теряет смысл. Она приехала поступать из другого города, я учился здесь. Не поверите, мы даже имен не спросили. Мы смотрели в глаза, в которых обнимались души, и говорили о ерунде. Имена, телефоны, контакты, как мы думали, можно узнать потом. У нас не оказалось «потом». Помните взрыв в троллейбусе?

— Теракт?

Слепой кивнул.

— Меня грузили в одну «Скорую помощь», ее в другую. Оба захлебывались в крови и не могли шевелиться. Я прохрипел с носилок: «Пятачок, пятая пятница, буду ждать всегда». Затем были больницы, операции, длительное восстановление… Меня зашили и поставили на ноги, а зрение сохранить не получилось. По моей просьбе знакомые разместили в сети объявление, они долго искали по описаниям, но все, что выяснилось — среди погибших девушка с такими приметами не значилась. С тех пор я прихожу сюда четыре раза в год, иногда пять — в месяцы, в которых пять пятниц. В жару и в метель. С полуночи до полуночи. Собственно, все.

— Столько лет… и все равно надеетесь?

Слепой промолчал.

В нос летели снежинки, хотелось чихнуть. Наконец, над головами громыхнуло, затем еще раз, и салюты слились в сплошную канонаду.

— С Новым годом, — сказал Эдик.

— И вас. Никого поблизости не видите?

Со вздохом, который лучше слов обрисовал вид вымерших улиц, Эдик помог клиенту разместиться в машине.

Мотор всхрапнул, въезд в парк с труднопроизносимым названием исчез позади. Вокруг все переменилось. Город взорвался столпотворением. Почти на каждом перекрестке сверкали елки, вокруг ликующе вопил и прыгал высыпавший из подъездов народ. Искры бенгальских огней воевали с фейерверками за право принести больше радости.

Вот вам и «везем счастье». Эдик едва не сплюнул. Конечно, не замерзнуть насмерть в Новогоднюю ночь тоже неплохо. Пусть и не предел мечтаний. «Такси Деда Мороза» не оправдывало названия, а изменить что-то было невозможно.

Нужный адрес оказался на окраине, в частном секторе. У калитки покосившегося домика клиент вышел.

— Простите, что испортил вам праздник. Возьмите, сколько нужно.

В сторону машины раскрылся веер некрупных купюр.

Инвалид на пенсии, а еще ездить и ездить — каждую пятую пятницу… Обменяв сотку на две смятые тысячные из сегодняшнего заработка, Эдик пробормотал:

— Это сдача. Подождите минуту.

Пальцы настучали в смартфоне: «Пятачок, пятая пятница». Вылезли десятки ссылок на группы родственных слов, проверочных, однокоренных… затем реклама, клубы, фильмы, телеканалы, мультфильмы, снова клубы…

Слепой отреагировал на пикающие звуки:

— Спасибо. Вдруг у вас рука легкая.

Далеко-далеко, на сотых страницах, встретилось его объявление. Слепого звали Вячеслав. Аналогичного объявления не нашлось.

В застывшем лице Вячеслава будто свет отключили: окончание процесса он почувствовал интуитивно. Как и результат, вызванный молчанием. Обстукивая тросточкой протоптанную тропку, понурая фигура удалилась во тьму.

В салоне надрывался голос диспетчера:

— Ты меня слышишь? Поздравляю с первым заказом в этом году, хватай, пока не перебросил другому: улица Ле…

Эдик отключил рацию. Вместе с тишиной обрушилась слепота: краски размылись, огни погасли, через кожу в сердце вползла пустота. Белая, но быстро посеревшая, пустота двигалась как живая, но была мертвее мертвой. Она подвешивала в невесомости, облизывала ледяным языком и, в конце концов, превратилась во всепоглощающе-черную — снаружи и внутри. Эдика будто не стало. А был ли он? Как доказать? И кто он такой — не по паспорту, а по жизни? И жизнь ли это? Зачем пустоте дают паспорт?

В зеркале мелькнул хвост колпака, свисавшего с головы.

Это знак. Красная тряпка разбудила быка, тот ударил копытом и помчался на раздражитель. Шапка Деда Мороза. По Сеньке ли шапка?

Пальцы безостановочно бегали по экрану. Никто не мешал. Потерявшись во времени, сердясь на себя, взнуздывая фантазию и смекалку, Эдик пробовал разные варианты: все виды пятачков, пятниц, пятерок, и…

Боясь поверить, он медленно откинулся на подголовник.

Объявление. Разница — в одном из главных слов. Оно вызвало сбой при первом поиске.

Эдик набрал указанный внизу номер:

— С Новым Годом. Ольга? С вами говорят от имени Вячеслава, который... С чего вы взяли?! Жив. Извините, что напугал. У него проблема, после того случая он потерял зрение. Он по-прежнему вас любит, ищет и ждет. Что? Простите. Понял. Думаю, ему не важно. Да-да, хорошо.

Даже бежать не пришлось: хорошо ориентируясь в расчищенной части дворика, Вячеслав возвращался.

— Слышу, вы не уезжаете, — начал он. — Я проверил, вы мне сдачу дали неправильно, это ва…

— Вячеслав, у Ольги не восстановился позвоночник, — выпалил Эдик. — Она не хотела навязываться, думала, что, если вы живы, без нее ваша жизнь сложится лучше. И все равно Ольга ждала вас год за годом так же, как вы ждали ее. Примерно раз в полугодие, как диктовал календарь, ее привозили на машине, которая до позднего вечера стояла напротив входа в парк. Но вы друг друга не поняли. Вы никогда бы не встретились. Ольга услышала «Пятачок, пятое, пятница» и приезжала в каждую из пятниц, выпадавших на пятые числа. Недавно Ольга все же разместила в сети весточку, и сейчас…

Протянутый телефон вырвали из рук Эдика, ориентируясь на голос из трубки.

Трудно вынести, когда плачут мужчины. А когда они плачут от радости…

У Вячеслава дрожали ноги. Эдик помог ему опуститься на сиденье, сел на водительское и осторожно тронулся с места.

Влюбленные разговаривали, а машина летела по пустой трассе. Адрес был в объявлении. Да, соседний город. Да, далеко. И что? Когда машина подъедет, Ольга увидит надпись по борту. Или не увидит. Неважно. Эдик улыбался. Упущены заказы, для фирмы потерян постоянный клиент, потрачены время и бензин, даже уволить могут… а душа пела.

Оказывается, везти людям счастье — это и есть счастье.

Перфекционистка

Рассказ, реализм, современная проза

Собранная со стула и пола одежда всей охапкой отправилась в шкаф. Мусор — под диван. Веник с совком — для ускорения процесса — туда же. Впервые встретились в одной стопке книги, на которые не хватало времени. Беспорядок, царивший в комнате до звонка Алины, на глазах исчезал из картины мира вместе с планом до ночи мурыжить автореферат диссертации. Все еще кандидатской. А чуть обогнавший в возрасте брат Ярослав в свои тридцать два защитил докторскую. Уже доцент. Со дня на день станет профессором. Еще он блестящий оратор, красавчик и душа компании. Тьфу. Нельзя быть столь безупречным. Робот с телом пловца и мозгами суперкомпьютера — как жизнелюбивой Алине с таким жить? Виктор знал, убежденный трудами классиков: личностью делают не достоинства, а недостатки.

Впрочем, Алина тоже идеальна внешне и внутренне, истинная Мисс Совершенство. Любопытно: что у двух совершенств могло случиться в ночь перед свадьбой? Поссорились? Она уходит от Ярослава? Уходит к нему, к Виктору?

Мечты, мечты.

Пылесос выводил арию лесопилки, в ванной билась в припадке стиральная машина, но Виктор не слышал. В голове звучал короткий телефонный разговор — бесконечно повторяемый, закольцованный с конца в начало:

— Ты один?

— Да.

— Скоро буду.

Алина не поинтересовалась, есть ли у него кто-то сейчас. Даже не поздоровалась. Виктор не жаловался. Увидеть Алину — счастье. Увидеть после того, как брат перестал общаться, не удостоив даже приглашением на свадьбу, — больше, чем счастье. Нечто выше. Названия чему еще не придумали.

«Ты один? — Да. — Скоро буду». Ух. Нет слов.

Алина была идеальна от золотой (в смысле цвета и сообразительности) головы до кончиков ногтей. Мучимая в спортзале фигура заставляла прохожих оглядываться, а дразнящая походка — спотыкаться. Вопреки расхожему мнению, ум природной блондинки соответствовал красоте, а мысли, что высказывались редко, но метко, — влекущим обводам. Васильковые глаза поражали глубиной, затягивали в омут чувственности, а там утопшего добивало веслом интеллекта.

Сначала пришедшая после университета ассистентка работала с Виктором. Он боролся за внимание, ухаживал, уламывал, умолял… Не получилось. Они были разными: Виктор жил настоящим, Алина — мечтами. Она с детства ждала идеала. Идеал нашелся. Обидно — Виктор сам их познакомил, хотелось произвести на девушку впечатление достойным братом. Получилось. Ярослав забрал сногсшибательную сотрудницу на свою кафедру. Через пару месяцев Алина переехала к Ярославу.

С тех пор прошел год. Виктор не женился. Даже подружку не завел. Не мог. Болезнь «Алина» сковала мысли и желания. Чуточку полегчало, когда объявили о помолвке.

Алина и Ярослав — чудесная пара. Про таких говорят — перфекционисты. У них все по высшему разряду, все как надо — слова, действия, планы. Будущих племянников уже жалко, их с пеленок будут пичкать самым лучшим и дорогим — от марки памперсов до учебного заведения, которое подберут задолго до получения аттестата.

Брат не сомневался, что Алину с Виктором связывала не только работа. Смешно, но Виктор полжизни отдал бы за то, чтобы это было правдой. В бытность ассистенткой Виктора Алина, соглашаясь на походы в кафе и в кино, не допускала даже поцелуев. Ярослава, к сожалению, разуверить не удалось, и между братьями будто черная кошка пробежала.

Звонок в дверь заставил вздрогнуть, взгляд на часы — усомниться. Откуда бы Алина ни добиралась — слишком быстро. Может, не она? Уборка только вышла на финишную прямую, Виктор не успел привести в порядок ни комнату, ни себя. Как был, в халате поверх голого тела, он прошлепал к двери. В зеркале прихожей мелькнул мутный двойник, ступни ощутили грязь коврика. Виктор приник к глазку.

С той стороны глядели необычайно светлые глаза с поволокой. Алина. Напряженное лицо, решительный взгляд, прикушенные губы... Ниже — скромное декольте над нескромным содержанием и теребящие сумочку нервные пальцы. Безукоризненную фигуру обтягивало красное, до пят, вечернее платье. Голову венчала необычная прическа. Сказочная принцесса явилась на бал покорять принца.

Покорять не требовалось. Виктор бездумно отпер, только тогда сообразив, что голые ноги и стянутый пояском единственный предмет одежды как бы намекают…

Щеки бросило в жар.

— Не ждал так рано. — Извиняющимся жестом он указал в комнату, оккупированную пылесосом. — Проходи, я переоденусь.

Алина протиснулась мимо него, Виктор закрыл дверь и шагнул в сторону ванной. Пытался шагнуть. Девичьи руки перехватили его за плечи и обернули к себе.

— Я ненадолго, такси ждет. Ты один?

Виктор тупо кивнул. На большее не хватило сил. Смысл, тон и взгляд подразумевали…

Но это невозможно!

— Никто не должен прийти? — упал следующий вопрос.

Виктор отрицательно помотал головой.

Они стояли во тьме прихожей. Ни один из них не захотел включить свет. Ни один не шелохнулся. Только взгляды — застрявшие друг на друге, неотрывные, пронзительные. Только полыхавшее во взглядах безумие. Сумочка Алины тихо опустилась на пол. У Виктора поплыло перед глазами, дыхание перехватило, сердце забилось в режиме боевой тревоги, что пахла блаженством и неприятностями. И пусть грозят неприятности. Пусть мир летит к чертям. Взлетевшие руки сами собой оплели гостью. Прижали. Замерли. Лицо зарылось в щекочущие волосы.

Ответные объятия сомкнулись на его шее. Это было невозможно, но было.

Ни о чем не хотелось думать, но как не думать? Что-то же случилось, если в ночь перед свадьбой…

— Ты уверена? — спросил он для очистки совести.

Алина кивнула. Она всегда знала, что и зачем делала. Если что-то происходит — риски оценены, плюсы-минусы сведены в сальдо, итог признан рентабельным.

Впитанная телом фигурка высвободилась, на ладонь Виктора лег квадратик из фольги, где прощупывалось мягкое кольцо.

Не то чтобы Виктор настолько любил Ярослава, но Алина — девушка брата. Завтра может стать женой. Что-то явно произошло.

— Почему ты здесь? — глухо спросил он.

— Мне это нужно.

— Он изменил тебе? Хочешь отомстить?

— Глупости. Если бы изменил, я уже ехала бы к родителям. Ярик не может изменить. Он… Да что же такое, что мы, вообще, обсуждаем? Говорю же, машина ждет. Нужно успеть, пока меня не хватились.

— Девичник?

— Да.

— А Ярослав?

— У него мальчишник. Не теряй время.

Нежные пальцы развязали пояс на халате Виктора.

Слова больше не требовались. Сумбурно произошли два одновременных процесса: пока вынутое из фольги раскатывалось, подхваченное снизу платье в противофазе взмывало к пояснице. Алина повернулась спиной. Одной ладонью она уперлась в дверь, второй придерживала платье, собранное выше талии. Открылось ничем не прикрытое чудо, о котором грезилось, но о реальности которого даже не мечталось.

— Девичник… — Организм требовал погружения в счастье, но Виктор медлил. — Завтрашняя свадьба не под сомнением?

— Сплюнь. Это мечта жизни, и она осуществится, даже если Луна упадет на Землю — если не прямо на голову. — Алина нетерпеливо взбрыкнула серединой. — И если ты сейчас же не начнешь…

Виктор не узнал, что будет в противном случае. Он «начал».

Тела дернулись, пробил сладкий электрический разряд. Словно открылись врата в мир, где время и чувства живут по другим законам. «Она совершенна», — витало в оставшейся вменяемой части мозга.

А сам Виктор? Бледная тень брата, недокандидат наук, вместо денег и признания к тридцати годам заработавший только сутулость и осень на голове. Почему же Алина сейчас здесь, с ним?

— Вы поругались?

— С Яриком нельзя поругаться. — Алина впитывала удары, как пляж океанские волны, уложенная прическа приказала долго жить, витые пряди свалились и размеренно колыхались. — Он понимает с полувзгляда, чувствует состояние, мысли и желания. Я купаюсь в неге и восхищении. В целом мире мне нужен только он один. Мой Ярослав.

— Если он настолько идеален…

— Он почти идеален, — поправила Алина.

— Почти?

— Поэтому я здесь.

— Проблемы в постели?

Если Алина пришла за добавкой или новым опытом… Чего же не давал Ярослав — нежности? Жесткости? Длительности? Размера? Буйства фантазии? Разнузданности и наплевательского отношения к чувствам партнера или, наоборот, мазохистской покорности?

— В постели он ангел. — Обернувшись, насколько позволила анатомия, Алина закатила глаза — не от ощущений, что обидно, а от воспоминаний. — И бес. По очереди и одновременно. Когда мы вместе, я улетаю в космос, я кричу и реву, я рву простыни и царапаю мебель. Он единственный, кого я хочу, и быть с ним — единственное, о чем мечтаю.

— Значит, быт заел? — догадался Виктор.

Думал, что догадался.

— Ярик бросается на помощь, едва увидит, что я за что-то взялась. Когда отгоняю — настаивает, ходит кругами, грозится нанять домработницу. А мне не нужно! Есть обязанности сугубо женские, которые нельзя доверить мужчине. Вот это, — она пошевелила разносимым вдрызг богатством, в котором с боков увязли пальцы Виктора, — со временем меняется не в лучшую сторону, красота блекнет, а женщине нужно оставаться для мужчины необходимой. Чтобы он не представлял жизни без моего присутствия рядом. Я воюю с Яриком за право делать по дому как можно больше, но когда мы чем-то занимаемся вместе… это лучшие часы жизни.

— Тогда ничего не понимаю.

Алина отвернула лицо, ее поза проиллюстрировала оставшееся непроизнесенным: «И не надо».

Разговоры разговорами, а движения не прерывались. Партнерша стоически выносила любовь не того, чью идеальность декларировала. Может, не настолько брат идеален? Не зря Ярослав ревновал к Виктору. Будто предвидел. На последней встрече он высказал с пренебрежением: «Посмотри на имена. Алина и Ярослав. Тем, что находится между А и Я, можно описать все, внутри заключена Вселенная. Между вашими А и В — только Б». Сказанное выглядело плевком в душу, но Ярослав, как всегда, был прав.

— Ты же любишь его. — Ощущения заставляли сердце Виктора биться люстрой об пол, и только разговоры сбивали накал. — Любишь так, что при выборе «он или все остальное» даже не задумаешься. Почему же?

— Потому что он — единственное, что есть, что было и что будет. Ради него все отдам, на все пойду. Он — мои потрясающие восходы и до изнеможения сладкие закаты. Безоблачные дни, не повторяющие друг друга, и «ночи, полные огня». Мой редкий лед и частый жар. Обнимать его — держать в руках весь мир. Любить Ярика — это обрести смысл жизни.

Приторные фразы пролетали мимо ушей, Алина говорила искренне, но говорила не о том.

— Ревнует к каждому столбу? — шумно дыша, выпихнул из горла Виктор.

— Никогда. Я не даю повода.

Это так. Проще экскаватор заставить летать, чем раскрутить Алину на маленькое удовольствие. Тем непостижимее происходящее. Но больше не хотелось ни говорить, ни думать — только чувствовать. Только двигаться. Только наслаждаться моментом. Виктор ушел в ощущения, с головой окунулся в их вкус, цвет и аромат, утонул в них... Цепная реакция снесла последние барьеры, прихожую сотрясло рычание, перешедшее в вой дикого опустошения.

Виктора с силой отпихнуло, Алина распрямилась освобожденной пружиной.

— Мне пора.

— Когда? — спросил он. — Когда увидимся еще раз?

— Никогда. Я приходила из-за Ярика. — Алина умолкла на миг, вести беседу и одновременно изворачиваться всем телом, возвращая обтягивающую ткань на место, оказалось сложно. — Он не верил, что у нас с тобой ничего не было.

Виктор включил свет, чтобы Алина привела себя в порядок.

— Спасибо. — Она сосредоточенно покрутилась перед зеркалом и достала расческу. — Ярик всегда просчитывает на сто шагов вперед. Он знает все. Не было случая, чтобы он был неправ. — Вернув прическе приемлемый вид, Алина огладила платье и еще раз придирчиво оглядела себя. — Ярик не переживет, если поколебать эту уверенность. Факт, что между мной и тобой ничего не было, означал, что мой мужчина ошибся. Если ошибся в одном — есть вероятность, что ошибается в прочем. Мироздание рухнет и погребет Ярика под обломками. Он не сможет быть прежним. Начнет сомневаться во всем. Станет как все. — Виктора коснулся прощальный поцелуй в щеку. — Я не могла этого допустить.

Дверь открылась, Алина сказочным видением выпорхнула наружу. Уже на площадке она обернулась и закончила со счастливой улыбкой:

— Теперь он идеален.

Пашка

После ужина Пашка пристроился с книжкой в углу дивана. Отец оторвался от экранных «пешеходов юродивых», как с чьей-то подачи именовал наших футболистов, хотя болел за них всей душой и, не задумываясь, отдал бы за победу почку. Даже обе.

— Что уважаемый Паландреич заказал Деду Морозу?

Отец часто величал разменявшего семнадцатилетие Пашку по имени-отчеству — с напускной серьезностью, где смешались ирония и любовь.

Пашка задавил вздох в зародыше.

— То же, что и в прошлом. Вместо смартфона прижимистый старик опять приволок под елку пакет с конфетами от заводоуправления.

— Дрюня, зачем мальчику душу рвешь? — Мама с укором покачала головой. — О подарке поговорим, когда насчет премии прояснится.

Дрюней Андрей Александрович был только для мамы. В ответ отец звал Александрину Андреевну Дриной, вместе получалось чудесно.

Мама, одетая в цветастый халат и шлепанцы, гладила белье на письменном столе, отец в майке и трениках эмоционально «болел за наших» в кресле напротив телевизора, одной рукой он с чувством скреб пузо под майкой, в другой задумалась о гримасах реинкарнации початая бутылка пива. Пашка поморщился: не семья, а телепародия на саму себя. Антураж соответствовал: потертая мебельная «стенка», люстра с покрытыми паутиной пластиковыми висюльками, продавленные тремя поколениями диван с креслом… До смерти хотелось чего-то другого, нового, но для рывка в светлое будущее не хватало денег. Доход семьи откладывался на операцию для бабушки, остальное уходило на помощь уехавшим учиться сестрам.

— Дрина, запомни, наш мальчик — уже не мальчик, на телефон он заработает сам. И в упор не понимаю, чем его нынешний аппарат не устраивает. Столько лет прослужил и еще не меньше прослужит. У нас и таких не было. — Во взгляде мамы скользнуло неодобрение, отец сменил тон: — Что-нибудь придумаем, когда годовую премию выдадут.

Пашка процедил с дивана:

— Будет премия или нет — зависит от меня.

— Что-то не получается? — посочувствовала мама.

— Я не о своей премии. Говорю обо всех.

Такого впечатления на родителей не удавалось произвести даже пятеркой по английскому. Отец приглушил звук телевизора.

— Изволь объясниться, Павел Андреевич.

— По сборке не укладываемся.

— При чем здесь ты?

Пашка отложил книгу, разговор предстоял долгий.

— В цеху мне поручили тряску и поливку готовых антенн. На вибростенде каждую положено держать по сорок минут, а дождевание делать по два часа. Антенн много, к Новому Году не успеть при всем желании.

После девятого класса Пашка сразу пошел на завод. Завод был военным, родители работали там же, папа — токарем, мама — нормировщиком. Пашку пристроили учеником слесаря-сборщика — в элиту рабочего класса, как она виделась со стороны, поскольку все заводские рабочие носили черные халаты, и только работники сборочного цеха — белые.

Профессия «слесарь» в названии оказалась фикцией, единственным занятием была сборка. Как на конвейере, только без конвейера. Готовую продукцию рабочие сами переносили с участка на участок. В цеху собирали наземные и корабельные станции слежения. Весь завод, можно сказать, работал на сборочный цех, а цех — на бригаду крупноблоковой сборки и сдачи заказчику. Ученику поручили простейшее дело — таскать готовые антенны на испытания тряской и водой.

Мама всплеснула руками:

— Станции отправят военным только после праздников…

— До отправки они могут месяц в цеху лежать, — перебил отец, — но продукция должна быть опломбирована датой уходящего года, иначе…

Он со вздохом умолк. Годовая премия заводчан зависела от выполнения плана, а тот, как теперь выяснилось, срывался по вине сборщиков. Родители переглянулись, выражения лиц предвещали наступление тяжелых времен. В семье рассчитывали на премию. В планах ее уже распределили и потратили.

— Ничего нельзя сделать? — Надежда в мамином голосе изо всех сил боролась со здравым смыслом. Пашка признался:

— Вчера подошел Валерка Ясин, он занимался тряской и дождеванием до меня. Валерка сказал мне по секрету, что с вибростенда под душ и обратно можно весь день таскать одни и те же две антенны, а остальные сразу передать на финальные испытания. Со стороны будет казаться, что работа идет с каждой. Бригада выиграет уйму времени.

Отец трудился в цеху обработки металла, мама — в заводоуправлении, но оба примерно представляли Пашкину работу. Под словом «антенна» обычно подразумевается проволочная решетка, длинный штырь или жестяная тарелка, большинство гражданских антенн выглядит именно так, но антенна военной станции — это тяжеленная, похожая на стального ежа, конструкция с собственным электронным блоком размером с хороший ящик. Если подлезть коленями снизу и правильно взяться сверху, в одиночку ее можно перенести в помещение с вибростендом, напоминавшим стиральную машину, запущенную в режиме сушки. Там прикрепленную болтами антенну трясло необходимое время, после чего Пашка тащил ее в душевую, где надолго оставлял под бившими со всех сторон струями воды. После испытаний квалифицированные слесари-сборщики производили проверку на герметичность и подтягивание внутренних соединений, готовые антенны соединяли с блоками станции, бригада на грузовике выезжала за город на полигон, где проверяла систему в сборе, подняв на высокой мачте. Последний штрих по возвращении — упаковка и опломбировка ящиков представителями завода и заказчика.

Завтра — последний рабочий день года. Бригада не укладывалась в график, даже оставшись во вторую смену. Предложение Пашкиного предшественника показалось маме отличным выходом.

— Вот! — обрадовалась она. — Хорошо придумали.

— А войска получат не пойми что?! — взорвался отец. Даже пиво в руке расплескалось.

По убеждениям он был из тех несгибаемых коммунистов, у кого дома или в машине на тебя откуда-нибудь обязательно смотрит с фотографии усатый Иосиф Виссарионович. Мама, словно в противовес, была либералом в худшем значении этого слова. Отец гордо говорил «Родина», а мама, пренебрежительно, «эта страна». После какой-нибудь теленовости от Александрины Андреевны часто слышалось «Какой ужас, надо валить», с чем Андрей Александрович мгновенно соглашался словами из бородатой шутки: «Давно об этом говорю. Кого первым?» Непонятно, как сошлись и десятилетиями уживались в одной квартире столь разные люди. Скорее всего, мама полюбила отца за несгибаемость и самоотверженность, а он ее — за отстаивание интересов семьи любой ценой и… наверное, было за что еще. Некогда мама блистала красотой, у нее отбоя не было от ухажеров. Мировоззрение родителей могло разделиться с годами или, возможно, они изначально видели друг в друге больше хороших людей, чем идейных противников, но семья счастливо существовала и вырастила троих детей. Сейчас обоим родителям наступили на больную мозоль.

— Плевать мне на военных, — завелась мама, тоже переходя на повышенный тон. — Только деньги у народа отнимают.

— А если завтра война? — У отца задергался глаз.

— Господи, с кем?

— Дрина, война уже идет! Идеологическая!

— Идеологическая, напомню, коммунистами давно и успешно проиграна.

— Это нам так в девяностые объяснили, а весь мир считает, что проиграла Россия, а не коммунисты. Позволь встречно напомнить, что на самом деле Запад воевал не с коммунизмом, коммунизм был поводом. Истина состоит в том, что в отличие, к примеру, от коммунистов-китайцев мы тоже европейцы, но наша правда убьет западную правду, оттого между нами и вечная война не на жизнь, а на смерть. Война за правду!

Оба на миг замерли, как боксеры после разведки боем, готовя убийственные доводы и не менее фатальные контрдоводы.

Пашка не встревал в перепалку. Опыт говорил, что это бесполезно и даже опасно.

— Как вбить в твою тупую башку: не будет никакой войны! — начала мама новый раунд. — Ядерной войны не допустят, потому что в ней не будет победителей, а глобальная обычная никому не нужна, умирать и посылать на смерть своих детей не захочет никто.

— Вот оно, воспетое Голливудом «Спасай задницу! Не будь героем! Пусть унизят и плюнут в лицо, зато жив останешься!»

— Да никому не потребуется твое геройство, если не смотреть друг на друга, как на врага.

— А зачем тогда множатся вокруг России базы наших «друзей»? Разве друзья так поступают?

— Потому что объединяться нужно, а не разъединяться, об этом весь мир нам талдычит!

Отец улыбнулся и снизил накал речи:

— Какие бы ни звучали уверения в миролюбии, но когда видишь… да что там, когда просто чувствуешь направленный на себя ствол в руках у того, кто легко нажмет на спусковой крючок, просыпается инстинкт самосохранения. На подсознательном уровне. Он-то и заставляет объединяться против таких друзей.

— Объединяться нужно не «против», а «за», тогда не нужно делить людей на наших и не наших. Неужели не понимаешь? Загляни в будущее, оно за глобализмом, другого быть не может, это закон развития общества.

— Ага, из-за бугра только и слышно: глобализм — светлое будущее человечества. Жаль только жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе. Потому что под глобализацией спрятала хитрую мордочку американизация. Как сказал Сталин, «Всегда думал, что демократия — власть народа, но товарищ Рузвельт доходчиво объяснил, что демократия — власть американского народа».

— Эту фразу ему приписывают.

— Откуда тебе знать, если не читаешь, не слушаешь и не смотришь ничего, с чем не согласна? И, кстати, чем коммунизм хуже твоего глобализма, если то и другое предполагает объединить людей всей планеты ради всеобщего равенства и счастья? Или, все же, у глобализма другие цели?

— Это у коммунизма другие цели!

— Какие же другие, любопытно послушать?

— Историю учи, неуч!

— Кто бы говорил!

Пока оба выбирали доводы посокрушительней, Пашка воспользовался паузой:

— Валерка сказал: если из-за меня план не выполнят, мне, конечно, никто слова не скажет, ведь я как бы прав… Но у всех есть семьи, дети, кредиты…

— А как потом жить будешь, — задумчиво произнес отец, отставив пиво на пол, — если пойдешь на поводу, и по твоей вине чужую ракету пропустят или своя не туда полетит?

— Хорошо жить будет! — вступилась мама, выключив утюг, чтобы не отвлекал. — Преступному режиму армия нужна, чтобы удерживать и усиливать власть, больше ни для чего. Чем слабее армия, тем меньше жить режиму.

— Для тебя и твоих друзей любая власть в России преступна, во все времена и при любом правителе-патриоте, — объявил отец. — И вспомни Элизабет Руссе. Хочешь, чтобы с нашим сыном обошлись так же?

Родители у Пашки были начитанными, полки мебельной «стенки» заполняли штабеля книг, а не посуда, как принято у других, но сейчас отца не поняла даже мама:

— Кого вспомнить?

— Пышку.

Пашка не понял, о какой пышке, Пышке или «пышке» говорят, а лезть с вопросами не стал. Просто не смог, родители вновь завелись на всю катушку.

— С ума сойти, — едко отреагировала мама. — Когда в магазин идет, несколько продуктов запомнить не может, а девицу легкого поведения… — Заметив заинтересованный взгляд Пашки, она вернулась в тему. — Пример хороший, но неправильный, все будет наоборот. Нашему сыну еще работать в том коллективе, и если он всех подставит…

— А подставить Родину, — перебил отец, — по-твоему, лучше?!

— А смотреть в глаза людей, которые по его милости без денег останутся? — Выйдя из-за стола, исполнявшего роль гладильной доски, мама встала перед отцом, сурово наставив руки на бока. — Недополученные деньги — это неосуществленные мечты, недолеченные болезни, недокормленные дети… Подумай, что будут говорить о нашем сыне! Ему еще жить и жить в этой стране!

Отец тоже поднялся, он не любил, когда с ним разговаривают свысока во всех смыслах.

— Скажут, что молодец, что так должен поступать каждый. Нашим сыном будут гордиться. И покажи тех, кто говорит по-другому, мы с ребятами с ними по-своему потолкуем.

— Вот вся твоя сущность: любому оппоненту — в морду кулаком или по макушке ракетой, лишь бы по-твоему стало!

— При чем здесь ракеты? Не на того валишь. И, кстати, я мирные города атомными бомбами не взрывал. И друзей, которые так поступают, иметь не хочу.

— Потому у тебя не будет много друзей!

— И не надо! Единственные друзья России — армия и флот, как сказал…

— Спокойной ночи, — громко выдал Пашка поверх ругани.

Он встал и направился в спальню.

Родителей будто выключило, комната погрузилась в звенящую тишину.

— Спокойной… — бездумно начала мама, но беспокойство не отпускало. — А нельзя время стенда и дождевания сократить?

Пашкин обреченный жест объяснил ситуацию раньше слов:

— Тогда на полигон придется возить поштучно, по степени готовности, а на оформление пропуска и осмотр грузовика почти час уходит. Об этом тоже думали. Не получается.

Отец удовлетворенно сказал:

— И хорошо, что не получается, время испытаний установили не зря, оно таково, каким должно быть, чтобы ничего не ломалось. Паландреич, выбор очевиден: либо премия, либо качество. — Он устало опустился в кресло. — Сынок, тебя подставили. Что ни выбери, тебя проклянут. Почитай «Пышку» Мопассана, увидишь, как с тобой обойдутся, если сделаешь то, что от тебя хотят.

— А если не сделает, обойдутся еще хуже! — стояла мама на своем. — А зачем возить станции на полигон? — продолжала она искать выход, — разве на заводе места мало?

— Излучение и помехи, — выдал Пашка фразу, услышанную в цеху. — Испытывать разрешено только за пределами населенных пунктов.

Мама обернулась к отцу:

— А твой Сталин на мелочи вроде излучения даже внимания не обратил бы.

— За такие слова, Дрина, он на тебя внимание обратил бы.

— Вот-вот, и это тоже, Дрюня, спасибо за аргумент.

— Спокойной ночи, — окончательно сказал Пашка.

Квартира вновь погрузилась в тишину.

— Пашенька, — остановила мама, — тебе завтра делать судьбоносный выбор. Ты слышал мои аргументы, скажи, разве я не права?

— Наверное, права, мама.

В один миг отец будто постарел на сто лет — обмяк, ссутулился, взгляд потускнел.

— То есть, сынок, считаешь, что я неправ?

Пашка помотал головой:

— Ни в коем случае не считаю, папа. Конечно же, ты тоже прав.

Лица родителей застыли, как у мраморных изваяний.

— Так не бывает! — вырвалось у обоих.

— К сожалению для меня, бывает. — Пашка удрученно развел руками. — Простите, завтра тяжелый день, я пошел спать.

— Какой же выбор ты сделаешь? — не выдержала мама.

— Еще не знаю. До утра времени много, подумаю.

Когда дверь за ним закрывалась, вслед дружно раздалось:

— Сынок, никого не слушай, поступай, как подсказывает совесть!

Ой, всё

Положив голову мне на плечо, ты нежилась в согревавших руках, за окном пели птицы и ветер, на кровати танцевали наши спевшиеся души. Счастье.

— Знаешь… — сказала ты и умолкла.

— Нет, — откровенно ответил я, — не знаю.

— Впрочем, наверное, не нужно.

Нет уж, дудки.

— Уже нужно.

— Нет, зря я начала.

Вот она — женская логика. Начать, заинтриговать, оставить.

— Теперь — точно нужно.

— Не знаю, как сказать…

— Скажи прямо.

— Но…

— Никаких «но».

Не люблю «но», просто ненавижу. Известно же: все, что до «но», значения не имеет. Из-за препротивнейшего двухбуквенного союза возникает ощущение, что вся наша жизнь — одно сплошное бесконечное «но».

Ты понимающе кивнула, но все еще сомневалась.

— Не знаю. Ты обидишься.

— Почему?

— Это… нехорошо.

— Кому?

— Не «кому», а просто нехорошо. Неприлично.

— Между нами осталось еще что-то неприличное? Непременно нужно исправить.

Ты отвела так и не сползший в улыбку взор.

— Ты не понимаешь.

— Чего?

— Этого.

— Прости, не понял, чего «этого»?

— Серьезности того, что я пыталась сказать.

— Это настолько серьезно?

Мышцы у меня окаменели. В лице, видимо, тоже что-то изменилось.

— Что ты, — испугалась ты произошедшей метаморфозы, — совсем нет.

— Тогда я совсем ничего не понимаю.

— Вот ты со мной и согласился.

Твое лицо озарила чистая лучистая улыбка.

— С чем? — опять не понял я.

— С тем, что ты не понимаешь.

Я окончательно запутался.

— Мы сейчас говорим вроде бы не о согласии насчет понимания. Ты собиралась мне что-то сказать. Я слушаю.

— Ну ладно. Хорошо. Только не смейся.

— Я когда-нибудь над тобой смеялся?

— И не обижайся.

— Обещаю.

— И не перебивай.

— Само собой.

Ты вздохнула. Отступать было некуда.

— Знаешь… — Пауза затянулась. Встряхнув головой, ты зарылась лицом в ладони. — Нет, не могу.

Я обнял тебя еще крепче. Ты уткнулась лбом мне в плечо. Родная, любимая, единственная. Теплая, нежная. Вкусная. Моя. Здесь и сейчас, вчера и завтра, отныне и навсегда. Такая, как сейчас — прекрасная и задумчивая. Милая и непосредственная. Искренняя, робкая. Наивная и обольстительная. Ты излучала чарующее тепло, окутывая им с ног до головы. Исходящие от тебя искушающее обаяние и надежный покой туманили мозг и заставляли забыть обо всем.

Но не о том, что зудящей занозой сидело в мозгу.

— И? — выдохнул я в нетерпении.

Мои пальцы сжались сильнее.

Ты легонько поежилась.

— Ну не могу я. Это не просто.

— В жизни все не просто.

— Да. — Ты выдохнула с облегчением. — Ты прав. В жизни все не просто.

— И?

— Что «и»?

— Говори же, наконец.

— Что говорить?

— Откуда я знаю?

— Зачем тогда спрашиваешь, если не знаешь?

— Откуда мне знать, если ты еще не сказала?

— Чего?

— Того, что хотела сказать!

— Я уже все сказала, потом ты со мной согласился, а я признала твою правоту.

— Нет, ты хотела сказать что-то еще.

— Ничего я не хотела.

— Но ты начала…

— Это ты опять начинаешь. Сколько можно? — Ты отстранилась. — Такой хороший вечер был, а ты опять все испортил.

Главное птичье правило

Басня

Мальчики и девочки любили птичек. Птички красиво пели, это приносило людям радость. Еще птички уничтожали насекомых-вредителей, это приносило пользу. Чтобы радости и пользы в мире стало больше, мальчики и девочки сделали скворечники. А один мальчик не сделал.

– Епифан, – спросили его, – почему ты не сделал скворечник?

– Потому что вы все дураки и бациллы! – ответил Епифан, которому было очень стыдно, что он не умеет делать скворечники, но ему очень хотелось в компанию. – Вы ничего не понимаете ни в птичках, ни в скворечниках. Вы даже не знаете, как они устроены. Если меня сильно попросить, я расскажу, как правильно делать скворечники, но вы должны очень-очень сильно попросить, иначе я не раскрою главного птичьего правила.

Ему очень хотелось выглядеть самым умным и самым важным. Но не делать же для этого, в самом деле, скворечник?

Кто-то из ребят спорил с Епифаном, остальные просто ждали, когда в кружке юных любителей природы объявят, наконец, чей скворечник лучше. Тогда другие посмотрят, как делать правильно, и будут на него равняться. Сейчас у одних получалось чуточку лучше, у других – чуточку хуже, но все старались, потому что знали – каждый следующий скворечник будет лучше предыдущего, и всем от этого будет радость и польза.

«Глупые и наивные», – думал о них Епифан. Он знал правду, но он ее никому не расскажет. Как бы ни просили. Ну как такое рассказать? Однажды ему на голову накакала птичка. Смачно так накакала, до глубины души. Епифан залез на дерево, сломал скворечник и убил птичку. Теперь он точно знал, как устроен скворечник, и как устроена птичка. И еще он вывел для себя главное птичье правило. Очень простое. Хочешь, чтобы люди обратили на тебя внимание – накакай им на голову.

Микротрагедия «2020»

Он любил петь хором. Она любила летать по ночам. Однажды их взгляды встретились и судьбы слились. Он приходил со смены, она его встречала, они любили друг друга. Он был счастлив. И она была счастлива. Они не представляли жизни друг без друга.

Все изменил карантин. Они разошлись. Они оказались очень разными. Он любил петь хором. Она любила летать по ночам.

Вася и волшебники

Эта сказка входит в первую книгу шеститомного фэнтези-романа «Зимопись» как составная часть, примерно как "Сказка о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове" Аркадия Гайдара и некоторые другие, то есть вполне способно существовать самостоятельно. «Зимопись» имеет категорию 16+, а сказка «Вася и волшебники» – 0+, поэтому теперь сказка доступна отдельно, чтобы радовать (или огорчать) маленьких читателей и их родителей вне зависимости от их отношения к фэнтези-сериалам.

Жил-был такой Вася. Обычный мальчик. Когда сидел спокойно, его называли хорошим, когда шалил – плохим. Он был уже большой, но все вокруг считали его маленьким, и никак не получалось их переубедить. Хотя он очень старался. Например, Вася уже не верил в сказки.

«Волшебников не бывает!» – говорил он.

«Почему?» – спрашивали взрослые.

«Потому что они не нужны!» – восклицал Вася, но взрослые только смеялись. В глубине души они сами были маленькими и ждали доброго волшебника или добрую фею, которые решат за них все проблемы и наладят им жизнь. Некоторые из взрослых каждые выходные отправлялись на речку ловить золотую рыбку, но встречали исключительно злого джинна или Змея Горыныча, и (смелые люди!) едва приползя после таких встреч домой, на следующей неделе рисковали опять. Вот как хотелось им волшебства, сказки и добра. Много-много добра! Как в сказке.

А Вася больше не верил в волшебников. Он уже знал правду.

Вот как это произошло. «Хочу встретиться с добрым волшебником!» – решил Вася, когда был совсем-совсем маленьким, а вовсе не большим, как сейчас. На прошлый день рождения.

И появился добрый волшебник.

«Теперь все у тебя будет хорошо! – сказал он Васе. – И ты будешь хорошим. И родители у тебя будут только хорошими. И кормить тебя будут только хорошо. А вот гулять одного больше не пустят, чтобы тоже всем было хорошо. Хорошо?»

«Нет», – сказал Вася.

И сразу рядом с добрым волшебником, откуда ни возьмись, появился злой волшебник.

«Молодец, Вася! – радостно воскликнул он, – твое желание исполнится! Теперь все у тебя будет плохо! И ты будешь плохим. И папа с мамой будут только плохими и будут заставлять тебя есть невкусную кашу и убирать за собой игрушки. И не будут давать тебе больше одного мороженого. И вообще перестанут тебе надоедать и уйдут куда-нибудь. Разве плохо?»

«Плохо!» – закричал добрый волшебник.

«Хорошо!» – закричал злой.

В споре, кто более прав, они бросились друг на друга с кулаками… Но только в придуманных сказках добро всегда побеждает зло, на деле все очень переплетено и непонятно. Так получилось и на этот раз: оба старавшихся ради Васи драчуна вдруг провалились друг в друга, как в зеркальное отображение. И исчезли. Оба. Не стало больше ни доброго волшебника, ни злого.

Васю это совсем не опечалило. Наоборот. Он увидел, что все хорошее хорошо только с одной стороны, а с другой плохо. А плохое когда-то или для кого-то хорошо. А главное – все, что могли сделать волшебники, могли и Вася со своими родителями, если бы не стали ждать помощи от не пойми кого, а собрались бы, встали, взяли и сделали. Правильно?

Но тогда – какие же это волшебники, те, что притворяются ими? И зачем они тогда нужны?

«Сказок нет! – говорил с тех пор Вася. – Только мы сами делаем свою жизнь сказкой».

«А волшебников? Добрых и злых? Тоже нет?» – удивлялись взрослые, по привычке надеясь на скорое прибытие голубого вертолета с эскимо и решением прочих проблем.

«Тоже нет!» – говорил Вася.

И загадочно улыбался. Глупые взрослые. Не понимают самого простого: мы все – волшебники. Иногда – злые, чаще – добрые. Совсем не сказочные волшебники.

Обычные.

Книжный бал

Сказка, которая ложь с намеком. Она же быль.

По мотивам Московской Международной Книжной Ярмарки.

Жила-была Книжка. Не простая, а Художественная. Ее папа, обычный рыбак, любил дочурку до беспамятства, много лет растил, прививал чувства юмора и такта, насколько был научен другими книжками. Он утверждал, что Книжка у него особенная (еще бы, он же папа), верил в нее и видел красоту, что однажды откроется истинному принцу-читателю. Увы, жили они в избушке на берегу моря, папа рыбачил, денег едва хватало концы с концами сводить. Откуда взяться принцам в их жизни?

Но была у папы волшебная сеть – раскинешь ее, и все на свете увидеть можно. И себя показать. Время, чтобы показывать, пришло, и стал папа знакомить Книжку с людьми – приятными и не очень, интересными и притворявшимися такими. Верила Книжка в чудо, ждала принца и видела его в каждом, кто на нее из сети смотрел. И хотела перед каждым открыться до конца, но – кто-то сразу в душу лез, другим глубина не нужна была, им только самые интересные места покажи…

То ли Книжка подать себя не умела, то ли не доросла, но не получалось у нее найти суженого. Много хороших и по-настоящему прекрасных людей она в сети повстречала, а принца, какого нафантазировала, среди них не оказалось. И вдруг объявление – бал в королевском дворце! Все коронованные особы там будут: и массовые принцы-читатели, и короли-издатели, и репортеры, которым искру будущей свадьбы нужно раньше влюбленных поймать и на века запечатлеть. Папа только руками развел:

– Книжка моя любимая, нет у нас родственницы-феи, а есть только моя зарплата да внутренняя твоя красота. Раздобуду тебе платье по средствам, а что дальше – от тебя зависит. Покажи себя, и, может быть, влюбится в тебя настоящий принц.

Одел он Книжку в цветастое платьице с белой каемочкой и отправил на бал. А на балу книжек всяких-разных… Не протолкнуться. Ходит Книжка Художественная, глядит по сторонам, своего принца высматривает.

У одной стены с той же целью толпятся книжки Исторические и те, которые в компанию примазались, потому что очень уж хотят той же фамилией называться. Принцев около них вьется без меры, да все какие-то потерянные или с прибабахом. И вкусы у них извращенные: выбирают в принцессы тех, кто постарше, а еще тех, у кого на веерах то же самое написано, что в новостях, оттого уходят все больше с поделками и подделками вместо истинных Исторических.

Пошла Книжка Художественная дальше. У другой стены собрались книжки Оккультные – эти все какие-то злые или унылые, а если веселятся, то неестественно, будто неправильного дыма надышались. Рядом с ними собрались дружной стайкой Книжки Поэтические – к ним не подходит никто, и приходится им, чтоб не скучать, вести разговоры между собой или нагло навязываться и прохожих за руки дергать. Даже стыдно стало Книжке за Поэзию.

В центре зала – Книжки Учебные и Научные. Эти себе цену знают, у них собственные принцы и короли, а на прохожих здесь глядят свысока. Любовь здесь только по расчету, все браки давно согласованы и высшими инстанциями утверждены.

Несмотря на внешний шум, около всех книжек, мимо которых Художественная прошла, в воздухе ощущение пустоты висело – будто умер кто-то, и вокруг не свадьба, а поминки. Жуткое впечатление, до мурашек по переплету. И только в песочнице Детских книжек весело. Вот где жизнь кипит. Маленьких принцев там нет, но их мамаши… это что-то. Сметают все подряд, чтобы принцы выросли большими и умными. В том смысле, видимо, чтоб не такими, как их мамаши. Что ж, большими принцы вырастут, не поспоришь, а остальное, как показалось Книжке, не столько от подаренных книжек зависит, сколько от примера мамаш.

Конечно, Художественная Книжка в первую очередь искала на балу сородичей. Их тоже хватало, но никто не радовался встрече, каждая воспринимала новенькую конкуренткой и если б могла, листки бы повыдергивала да обложку попортила. Все оттого, что Художественными интересовались в последнюю очередь, заодно с прочими, и на каждого принца приходилось такое количество книжек, что читать не перечитать, и еще на обогрев пары мегаполисов останется. И у многих книжек – родственницы-феи. И почти у всех – хрустальные туфельки. Все подготовились, каждая роль Золушки назубок выучила и за принца загрызть готова. Еще были книжки, которые на бал вместе с папами пришли. У некоторых папы известными оказались, такие папы сколько книжек на бал ни приведут, короли всех сосватают, даже еще нерожденных. А кому с папами не повезло, тех в лучшем случае потискают за обложку и тут же глаза отведут – где-нибудь в номерах, мол, встретились бы, но жениться…

Грустно стало Книжке Художественной. Будто на выставку собак попала – никому ты здесь не нужна такая, без родословной, поскольку до оценок экстерьера и умений даже не доходило.

Бал продолжался. Объявили танцы. Подошел к Книжке принц…

Не так она себе танец на балу представляла. И принца – категорически не так. И королей. Не танец получился, а пошлое «Можно всех посмотреть?» И только хруст туфелек стоял под сапогами принцев и каретами уезжающих королей…

Папа ждал дома. Как и тысячи пап других книжек.

– Ну как?

– Доставай сеть, – сказала Художественная Книжка. – Настоящие принцы и будущие короли – там.