Истории под теплым пледом

Спасённое лето

Лето — беззаботные деньки, когда ты лежишь на травке, а с неба тебе улыбаются пушистые облака-овечки. Весёлые выходные длиною в три месяца! И много, очень много приключений.

Вдох. Пахнет сладостью цветочной пыльцы и духотой пыльных дорог. А хорошо всё-таки, даже если жарко. Можно нырнуть в прохладное озеро и смыть с себя и пыль, и прилипший жаркий зной. Жаль, нельзя окунуть целый лес.

Я провожу рукой по своим волосам, чуть взлохмачиваю их, чтобы смотрелись гуще. Моя рыжая копна непослушна, прямо как солнечные лучи. Сейчас лето — пора весёлая, но опасная. Лето — это случайно загоревшаяся сухая трава. Лето — напоминание о безответственности людей, бросивших незатушенный костерок. Горящий лес часто видится мне в кошмарах, но и наяву он не затухает.

Большое облако дыма надвигается, как грозная армия, и спускается на деревню, в которой я гостила у бабушки. Сейчас я далеко, за много километров от горячего огня и удушающего смога, но сколько ещё придётся бежать? Неужели огонь такой всемогущий и его не остановить?

- Марфа Ивановна! - громкий голос бабушки заставляет меня встрепенуться. - Обыскалась тебя, честное слово. Горе ты моё луковое!

- Бабуль, я тут, никуда не пропаду.

- Да кто ж вас, молодёжь, разберёт! Убежишь же опять к лесу, кузнечиков своих ловить, спасать. А я привязать к себе не могу.

Бабушкины руки в морщинках и всегда пахнут ароматной выпечкой. Сейчас её пальцы расправляют мои волосы, укладывая их аккуратно и ровно, а в носу у меня стоит яркий запах сладких булочек с повидлом. Бабушкины грустные пуговки-глазки смотрят на меня и слезятся, в такие моменты я обнимаю её и обещаю, что никуда-никуда не убегу.

- Родители твои места себе не находят. Звонят мне, грозятся приехать и забрать тебя.

- Им полезно иногда попереживать, - говорю я и зарываю взгляд в землю. - Сами же говорили: тут хорошо: воздух чистый, лес лечебный.

- Не держи зла на родителей, Марфушечка, они как лучше хотят.

Я кривлюсь от нахлынувшей приторности. Никакая я не Марфушечка-душечка! Марта я. А правда в том, что родители, вечно занятые и деловые, просто-напросто отправили меня в глухую деревню. На лето. Им так легче, ведь они думают, будто город — опасное место, полное плохих компаний и опасных соблазнов. Знали бы они, как мы с бабушкой бежали от огня! Ах да, уже знают... - Виталик — мальчик хороший, - говорит бабушка и лукаво улыбается, пощипывая мои веснушчатые щеки. - Пойди, подружись с ним. Они с семьёй тоже эвакуировались, с Курчанки.

- Ну, бабуль! Ему же девять, а мне двенадцать! Мы с ним как кузнечик и ящерка!

- Я твои ребусы не понимаю, Марфа Ивановна, - строго говорит бабушка и покачивает пальцем. - Заладила ты со своими кузнечиками... Пойдем лучше, там кормить сейчас будут. Мы с бабками настряпали пирогов для всех.

И я плетусь за ней, прощаясь с полевыми цветами и стрекочущими кузнечиками, с которыми болтала последние несколько часов. Кузнечики, как и многие насекомые, хорошие слушатели — спокойные и терпеливые. Они не перебивают, не смеются над твоими рассказами и не отмахиваются от тебя, чтобы ты поскорее ушёл. Их усики дёргаются, улавливая вибрацию от твоего голоса, и кажется, будто они сосредоточенно слушают тебя. Вот-вот ответят.

С ребятами общаться сложнее. Они толкаются, громко болтают и часто даже не слушают тебя. Ты вроде открываешь рот, и из него вылетают слова, но до собеседников они не всегда доходят. И Виталик такой же, думаю я.

Лес, охваченный огнём, полыхает до сих пор. Людей из деревень, находившихся слишком близко к пожару, свезли в одну большую деревню. Эдакая матрёшка получилась. Нас поселили в один дом с тремя соседскими семьями, бабушкиными знакомыми. И из каждого утюга слышится «в тесноте да не в обиде», но губы у говорящих это людей подрагивают, а глаза совсем уж грустные.

Бабушка, идущая далеко впереди, скрывается за забором, и я теряю её из виду. И она ещё жалуется на колени! Пытаясь догнать её, я ускоряюсь и не замечаю возникший передо мной силуэт. Столкновение неизбежно, и я машинально толкаю руками появившееся препятствие.

Бух. Передо мной падает мальчик. Его карие глаза удивлённо смотрят на меня, а рот изгибается в улыбке. Он хохочет, а не плачет. - Ты не видишь, куда идешь?! - кричу я ему, подавая руку. - Чего смешного?

Мой грозный вид мальчика явно не пугает, хотя я чувствую, как напряжены мои мышцы около бровей.

- Я Витя, - поднимается он и щёлкает пальцем перед моим лицом. - А ты Марта!

- Нет, ты, должно быть, больной!

- Это вообще-то эйблизм!

- Тебе не рановато знать такие слова, мелкий?

- А вот это уже эйджизм, Марта, - цокает мальчик и недовольно мотает головой. - Я разочарован тобой!

Я чувствую, как заливаюсь краской и, кажется, с головы до пят. Дожила! Девятилетний мальчик учит меня жизни...

- Тебе чего надо? - с раздражением спрашиваю я, пока Витя молчаливо рассматривает покосившийся забор.

- Дело у меня государственной важности, - яро выпаливает Витя, - Надо спасти лес от огня!

Я смеюсь ему в лицо. Ишь чего удумал, лес спасать. И как же он делать это будет?

- Его с вертолётами не могут затушить, а ты хочешь, чтобы два ребёнка раз, и потушили?

- Это потому что они неправильно его тушат! - уверенно заявляет Витя, и я спрашиваю его, как же правильно. - Так надо же обряд вызвать! Ну, чтобы дождь сильный пошёл.

Я вздыхаю тяжело и понимаю, что не смогу переубедить мальчика, искренне верящего в обряд для призыва дождя. С таким напором я рассказываю про своих любимых кузнечиков, поэтому знаю — это невозможно остановить.

- Ну хорошо, — соглашаюсь я. — Проведём мы с тобой этот обряд, а если дождь не пойдёт? Или он окажется недостаточно сильным?

Витя шлёпает себе ладонью по лицу. Раздражённый голос повторяет мне, что всё пройдёт как по маслу. Я сдаюсь, позволяю отвести себя обратно в поле.

- Для того чтобы обряд прошёл, надо около воды станцевать танец призыва! Марта, а ты умеешь танцевать?

Его глаза, любопытные и карие, бегают по мне. Конечно, умею, говорю я. Вру. Ненавижу танцевать, но знаю, Витя не отвяжется.

- Я вот хожу на бальные танцы, - рассказывает мне Витя, пока мы идём к речке. - Ну ещё рисую дома иногда. Мама любит развешивать мои рисунки по дому. А папа... Любит присылать открытки из Египта.

- Он археолог? - спрашиваю я.

- Нет, просто у него там тоже есть семья.

Я замолкаю. От неловкости. И от того, насколько Витя открытый. Не понимаю, зачем он мне всё это рассказывает, и совсем не знаю, что ответить.

- Тебе необязательно меня жалеть, - улыбается мальчик, похожий на взрослого человека, запертого в маленькой клетке. - Лучше расскажи, каких кузнечиков ты любишь?

- Зелёных, добрых, - отвечаю я, и неловкость постепенно уходит, растворяется в наших улыбках. - Люблю, когда они сидят на ладошке и смотрят в глаза. Чувствую связь какую-то.

Руки нервно крутят волосы, не каждый день выдаётся таким откровенным. И не каждый человек слушает, почему тебе нравятся какие-то насекомые. А Витя слушает, кивает и добавляет, почему он любит кузнечиков. А любит он их за упорство.

- Представляешь, Марта, личинки живут в земле, и чтобы им вырасти в кузнечика, надо вылезти. А там на пути могут быть камушки, веточки... Настоящее испытание!

Киваю и прикидываю, сколько нам ещё идти. Предлагаю Вите срезать наш путь, ведь я уже тут гуляла и знаю, как быстрее добраться до речки. Он соглашается, и мы спешим, смеясь на бегу.

Рядом с водой становится прохладнее, и я обнимаю себя за плечи, чтобы немного согреться. Витя довольно кивает и предлагает начать танец прямо сейчас.

- Заодно и согреемся! Не поспоришь, думаю я. Прошу Витю показать движения, и они оказываются, на счастье, лёгкими. Мы просто бегаем и прыгаем, кричим и просим дождь потушить огонь.

Спустя минут десять я опускаюсь около дерева, проваливаясь к нему, и прошу у Вити тайм-аут. Игрок выбыл. Мне нужна передышка, но Витя, кажется, может прыгать до посинения.

- Где же рвение, Марта?

- Кошка съела. Да и вообще, есть хочется. Я же шла обедать, - вспоминаю я, и мысли уносят меня в мир еды. Слюна сама собой начинает копиться во рту.

- Давай ещё стих расскажем и пойдём! - канючит Витя и надувает щеки.

- Это тебе новогодняя ёлка что ли? Какой стих?

- Какой, какой! Волшебный... Витя скрещивает руки и отворачивается. Обиделся. А я вспоминаю наш разговор и улыбаюсь. Давно так хорошо не общалась со своими сверстниками, а Витя ещё и младше меня. Таких называют «не от мира сего», больно он умный. Хотя со своими странностями.

Резко встав, я закидываю голову к небу. Мои действия привлекают внимание Вити, и он смотрит на меня с интересом, но всё ещё надув губки. Облака, которые смотрят на меня, похожи на испачканную вату. Возможно, Витя не так уж и глуп, а наш танец и правда вызвал тучи.

Прошу у неба я дождя, Пусть будет залита земля! И лес, уставший от огня, Вдохнет, деревья зеленя!

Витя хлопает в ладоши, прыгая от радости. Как кузнечик, думаю я и улыбаюсь.

- Теперь-то мне можно поесть? - пытаясь выглядеть злой, говорю я. - Надеюсь, там хоть что-то осталось, пока мы тут плясали.

- Можно, можно! - радуется Витя. - Я спрятал порцию специально для тебя.

Вот хитрец! В который раз убеждаюсь, что этот девятилетний мальчик лишь выглядит маленьким. Мы бежим с ним, взбираясь по склону пригорка, пробегаем поляну и снова оказываемся в деревне-матрешке.

Стоило нам подбежать к крыльцу нашего с бабушкой временного дома, и с неба начали падать капли дождя. Большие и холодные! Мы переглядываемся с Витей, и я тяну его за футболку, чтобы он не промок. Наш смех озадачивает всех вокруг, но он быстро смолкает под звук сильного ливня. Наш с Витькой обряд спас лето.

Стеклянная клетка

Сезон «купи рыбку и получи вторую в подарок» уже прошел — магазин заполнен нераспроданной живностью, теперь тоскующей в своих консервных банках. Небольшие аквариумы напичканы обычными и диковинными рыбами. Среди них есть уж совсем необычные экспонаты, купить которые может далеко не каждый — полурыбы-полулюди. Люди, у которых ни одна из частей тела не покрыта чешуей, зовут нас русалками и русалами. Восхищаются, глазеют, как на предмет редкого искусства, и пытаются потрогать через стекло.

Звон от колокольчика на двери привлекает моё внимание, и я смотрю на пришедшего. Нерешительный покупатель, ростом чуть выше кассы, ходит и разглядывает витрины. Человеческий ребенок, подумала я, и прильнула к стеклу, привлекая к себе внимание.

Мой хвост еле помещается в прозрачную коробку. Раньше, когда я сама была поменьше, оставалось место, чтобы потянуться, теперь же теснота давит со всех четырех сторон. Спасает открытый верх у аквариума, поэтому я свешиваю свой хвост вниз, чтобы удобно прилечь.

— Красивая, — говорит мальчик и останавливается около меня.

Я улыбаюсь ему, машу и подмигиваю, но мальчик не отвечает взаимностью. Его руки аккуратно гладят стекло, бережно смахивая капельки воды. Осматривает весь аквариум и тяжело вздыхает.

- Хотел бы я тебя освободить, - он печально качает головой и вздрагивает, когда замечает на себе пристальный взгляд работника.

- А зачем меня освобождать? - спрашиваю я у мальчика и штатно улыбаюсь. - Мне и тут хорошо, а однажды меня даже купят.

Работник теряет терпение, и я вижу, как он стремительно направляется к нам. Мальчик, явно расстроенный, замечает спешащего взрослого и говорит мне на прощание:

- А в океане можно плыть куда угодно. И не надо быть кем-то купленным.

На мою улыбку он снова не улыбается. Работник уводит его, спрашивая что-то про родителей. Я же остаюсь одна в оглушающей тишине, разбавленной шумом аэратора.

Аквариум начинает казаться меньше. Руки, которые я хочу расставить в стороны, бьются о прочное стекло. Стекло, повсюду стекло, думаю я. И в мою голову откуда-то приходит вопрос: «А почему я в аквариуме?».

Потому что я в нем с детства и это мой дом? Тот мальчик с рождения учится ползать и ходить по земле, ведь земля — это его дом. И он может пойти куда угодно, оказаться в любом месте. А мне, можно ли мне уйти куда-то еще?

Приподнимаясь, я высовываю голову из воды, чтобы посмотреть на мир вокруг. Жабры на шее болят с непривычки — воздух сухой и обжигающий. Эта боль меня не пугает, и я кручу головой, осматриваюсь.

Витрина, витрина, еще очень много витрин, заполненных рыбами, а в конце зала касса — последнее место, где я вижу своих соседей. Больше ничего, и, кроме рыб и меня, здесь нет никого живого. Работник скрылся за серой дверью, в которую никогда не входят покупатели, и чем он там занимается, в голову даже не приходит.

Облокотившись на край, я смещаю центр тяжести вперед и выскальзываю из аквариума. Свобода! Но не тут-то было.

Подтянувшись руками и оперевшись на них, понимаю — я не человек. У меня нет тех двух штук, которыми они так ловко орудуют. Мой хвост трепыхается в попытках оттолкнуться от пола, но вместе со мной вышла и вода, поэтому я просто скольжу. Далеко уползти не получается, я звучно шлепнулась, когда вылезла, поэтому через какое-то время работник всё-таки выходит поинтересоваться, откуда был звук.

Его бутерброд падает маслом вниз. Прямо как я из аквариума. И я обречённо смотрю на хлебную булку, понимая, что сейчас снова окажусь в стеклянной клетке.

- Какого чёрта?! - кричит мужчина, работающий здесь достаточно давно. Помню его ещё не таким седым и грубым.

Он хватает меня, и я чувствую, как его рука касается моей высохшей чешуи. Неприятное чувство и жар растекаются по моему телу. Я начинаю чувствовать то, что не ощущала, когда была под адреналином побега. Всё-таки я наполовину рыба и сейчас благодарна работнику, спасшему мою чешуйчатую задницу от обезвоживания.

- Надеюсь, такой казус больше не произойдёт.

- Конечно, - вру я, но мне не верят. Простите, но меня не обучали искусно врать в лицо, лишь улыбаться. Поэтому я широко скалюсь в натянутой улыбке и добавляю: - Может быть...

- Надо будет закрыть крышку твоего аквариума, - качает головой работник и уходит, доставая из кармана мобильник.

Уставшая и измученная, но довольная собой, я свернулась в воде, обнимая свой хвост. Гордость за себя не сходила у меня с лица, поэтому я улыбалась, но чувствовала, как из глаз моих выходят слезы и растворяются, исчезают бесследно в воде.

Маленький посетитель магазина изменил мою жизнь всего за секунду и заставил задуматься о том, как я до этого жила. И теперь больше всего в мире я мечтаю оказаться за пределами своей стеклянной тюрьмы. Клетка становится слишком тесной, а мои амбиции растут, и вместить их может только... океан.

Поэтому, когда работник скрывается за главной дверью с колокольчиком, когда день подходит к концу, я толкаю со всей силы стеклянную стенку. Конечно, она не разбивается, но руки продолжают бить по преграде, выплескивая воду, бунтующую вместе со мной.

Хвостом я шлепаю по поверхности воды, и она брызгами разлетается, распугивая рыбок, к которым случайно попадают капли. Мой бунт продолжается недолго, силы покидают, и вот я опять сижу, обнимая свой хвост. Накатывает жгучее понимание: даже если я разобью аквариум, выберусь из клетки, далеко мне не уйти. И я засыпаю головой наружу, потому что треть воды выплеснулась в разные стороны, и чувствую горячий воздух, напоминающий мне что-то смутно знакомое.

Утром, когда дверной колокольчик будит меня, я вижу двух людей. Один из них уже совсем седой, и ему приходится опираться на деревянную палку, чтобы удержать равновесие. Может, и мне такая бы помогла, думаю я, но скептически мотаю головой — вряд ли.

Седой мужчина спорит с работником, к лицу которого я уже успела привыкнуть. Тот самый, что спас меня вчера. Или, наоборот, заточил обратно.

Я прислушиваюсь, улавливаю каждое слово. Мне всегда интересно, о чем говорят люди. Обычно это ерунда: что сегодня будем есть или как же мы назовём эту рыбку; но сейчас разговор кажется серьёзным, и всё моё тело внимает.

- Послушайте, по всей стране уже запрещают торговать русалками! Это бесчеловечно и, как я считаю, является видом работорговли! А мы, знаете ли, не в древние времена живём, чтоб торговать людьми... То есть полулюдьми!

- В сотый раз объясняю, все претензии к руководителю. Старик, я обычный продавец, сам как раб тут. Если не будешь ничего покупать, уходи.

- Вы упёртый человек, но и я ещё не сказал последнее слово, — стуча своей палкой, говорит седой мужчина и уходит, хлопая дверью.

Колокольчик звонко падает и катится по полу. Выругавшись и подняв его, работник наконец смотрит в мою сторону. Наши взгляды встречаются. Его хмурый и мой удивлённый. Покашляв, он бурчит себе что-то под нос, а я, приклеенная к стеклу аквариума, продолжаю наблюдать за ним.

Щёлк. Щёлк. Звенит касса под руками работника, а потом он скрывается за серой дверью, и я устаю его ждать.

- Так меня не должно быть здесь! — осеняет меня, и я с восторгом смотрю на рыбок-соседок.

- Буль-буль, — отвечают они, — буль-буль-буль.

Что в переводе с рыбьего ничего не означает, но приятнее думать и верить, что они радуются моему просветлению. Вообще многих людей удивляет тот факт, что русалки не говорят с подводными жителями, но будем откровенными — люди тоже не ведут бесед с животными.

Полдня я маялась от скуки, развлекаясь бессмысленной болтовнёй с рыбёхами. Когда понимаешь, что заперт, но рядом есть целый мир, то это ужасно давит на тебя. Вводит в состояние, которое я называю «мёртвая рыбка», и тебе хватает сил лишь на то, чтобы плавать вверх пузиком и сокрушаться о том, чего не сделал.

- Вот тут да, - открывается главная дверь, впуская седого мужчину, мальчика, которой подходил ко мне, и ещё парочку людей, - абсолютное беззаконие! Вы только подумайте...

Не слышу, что дальше говорит седой мужчина, потому что к моему аквариуму подбежал мальчик. Его лицо в этот раз не хмурится и не грустит, оно улыбается. Уголки моих губ тоже поднимаются, а сами губы изгибаются в доброй улыбке. В такой улыбке, которой меня не обучали, в улыбке радости от встречи.

- Мы тебя вытащим, - обещает мальчик и уточняет, - ты ведь хочешь отсюда уйти?

Теперь я не спорю с ним, не говорю, что хочу остаться.

- Хочу! В океан хочу! - кричу я и расплескиваю воду от нетерпения.

Мальчик показывает большой палец, направляя его вверх. И его уверенный голос гулко проносится по залу, отражаясь от каждой стеклянной витрины.

- Хочешь — значит будет!

Седой мужчина подходит к нам, кладёт руку на голову мальчика.

Одной рукой нежно гладит его, а другой достаёт бумажку и читает:

- Как глава Совета по защите прав русалок и русалов, я, Иван Петрович Рыбацкий, заявляю, что все русалки и русалы должны быть свободны и иметь право жить там, где им комфортно. Согласны, гражданочка?

- Да-а, - заикаюсь я, и от переживания мне становится нехорошо.

- Вы не волнуйтесь, гражданочка, и извините, что не по имени к вам. У вас его, вроде, и нету?

Я киваю. Мужчина выругивается, закрыв уши мальчику, и продолжает.

- Что ж, теперь самое главное. Жить-то будете в океане или сначала у нас? В как его там...

- В центре реабилитации и адаптации, дедушка, - встревает мальчик. - Лучше сначала туда, - советует он.

Мужчина соглашается с ним, а я задумываюсь, не зная, что выбрать. Сейчас моя мечта настолько близко, что уже пугает. Каково это, жить в большом океане? И не опасно ли? Я решаю начать с малого — покинуть тесную клетку и попробовать жить по-новому. А там, глядишь, и океан не за горами!

Бабушкины тюльпаны

Вечер, морская прохлада и мелодия волн. Я сижу на гальке, застилающей ковром берег, и верчу в руках букет-сюрприз. Запах соленой воды бьет в нос, не давая прочувствовать аромат цветов, подаренных таинственным незнакомцем. Бывает же такое — приходишь домой, а возле твоей двери аккуратно собранный букет тюльпанов. Ни записки, ничего — хоть бы оставили номер, куда можно адресовать благодарность.

— Пу-пу-пу, — повторяю я и глубоко вдыхаю, обреченно смотря на подарок. — Жалко выбрасывать...

Да и зачем? Такие подарки надо хранить, восхищаясь красотой и приятностью сюрприза. А все-таки интересно, кто подарил мне букет и не ошибся ли он адресом. Потому что если ошибся — ситуация уж совсем грустная, а если адресат ждет свой подарок...

— Да, — вздыхаю, опять кручу цветы в надежде найти записку. — Ну не бегать же мне по соседним домам с расспросами: «А не вам ли предназначался букетик, уважаемые?».

Самой смешно становится, и я улыбаюсь, глядя на спокойные волны. Они застилают море голубыми покрывалами и бережно убаюкивают его. Изредка вдали светят огни кораблей, но они тут же тонут в другом покрывале, плотном и сером, – тумане. На небе расцветают звезды. Они как цветы – прекрасны и кому-то предназначены. Ведь говорят: «Если звезды зажигают, значит это кому-нибудь нужно». Нужно, точно нужно. Букеты созвездий – компас для заблудших моряков и душ, потерянных и несчастных.

Я поднимаю цветы над головой, будто показываю их небу, но на самом деле сравниваю звезды и свой подарок. Моя бабушка когда-то говорила: если что-то появляется из ниоткуда, то это дары почивших друзей и родственников, любящих и помнящих тебя. Так они показывают – они рядом, они не ушли. Из глаз медленно проступают слезы, и я смахиваю их до того, как они упадут. Сюрприз – это что-то приятное, радостное, но никогда он приходит неожиданно и неизвестно от кого.

Дремота начинает одолевать и меня, становится прохладно, тоскливо. В голове моей, уставшей и заполненной мыслями, крутится образ бабушки. Как она снова и снова радует меня своими байками, такими веселыми и вдохновляющими. Бывало, правда, баловала меня уроками и нравоучениями, а я лишь отмахивалась, иногда обижаясь на неё. Теперь же осталась только память – добрая и светлая. А еще этот букет, возникший ниоткуда и теперь так напоминающий о бабушке.

Я всё-таки встала. Было уже совсем холодно, и я вспомнила бабушкины обиженные слова: «Вот заболеешь и уедешь от меня! В больницу, Машенька, в больницу! Уколов будет – мама не горюй. Вставай и в дом!». Отряхнувшись, побрела к дому, сжимая в руках подарок.

Тюльпаны повесили свои головы-бутоны – загрустили, им не хватало воды и питания. Я поздно опомнилась и не сразу срезала концы стеблей. Опустив букет в вазу с чистой водой, я понадеялась, что еще не совсем поздно и цветы доживут до завтра. Хотелось бы их увековечить. На всякий случай сделала пару фотографий, но всё, что в цифровом пространстве, кажется ненастоящим, искусственным. Как пластмассовые цветы, обитающие в основном у нерадивых садовников или у могильных плит. Неискренние и такие пустые.

Гаснут последние окошки соседних домов, выключается свет и у меня. Долго не могу уснуть, но сон в конце концов побеждает поток мыслей и раздумий, и я проваливаюсь в видение. А там, грустно приосанившись, стоит моя маленькая бабушка. Она всё такая же: нос крючком и морщинки на глазах и возле губ. Это от бесконечных улыбок и смеха. Моя бабушка-хохотушка сейчас не смеется. Её что-то тяготит, приковывает к этому месту.

— Баб, — подхожу я и кладу руку на её плечо.

Она не удивляется моему появлению, но становится чуть живее. Теперь бабушка смотрит на меня, а не на кусочек земли, и теребит края подола своего платья.

— Это ты мне прислала цветы? — спрашиваю я.

Бабушка не отвечает, будто не слышит меня. И до меня доходит: это всего лишь мой сон, плод больной фантазии и сильных переживаний. Но даже так глупо было бы просто уйти, поэтому я приобнимаю свою хрупкую бабушку. Ту бабушку, которую я запомнила, и ту, которую любила всем сердцем. Весь оставшийся сон провожу с ней и больше не пытаюсь заговорить. Просто рядом, просто здесь – это то, чего мне так не хватало.

Утром в роли будильника предстает мой сосед, настойчиво стучащий в дверь. Неохотно встав и накинув халат, я открываю дверь и надеюсь, что это не потерянный адресат для букета.

— Доброе утро! — радостно выпаливает молодой мужчина. — Тут по ошибке к нам занесли твою посылку. Дай, думаю, зайду, а то я сейчас уезжаю. Забыл бы потом отдать. И вдруг что-то важное.

Он неловко улыбается, а я беру у него коробочку и благодарю. Извинившись, сосед уходит, и через пару минут слышно, как его машина отъезжает. Значит, не соврал, думаю я.

Положив коробку на стол, открываю её и извлекаю содержимое. Записка, еще одна небольшая коробочка и письмо. Сначала читаю записку, где сразу узнаю почерк моей мамы:

«Дорогая Машенька, пишу тебе письмо, потому что не смогу приехать. Знаю, обещала тебе, и мне очень жаль, доченька. Но ты знаешь, как это бывает — то одно, то другое. Петя опять заболел, и мне надо лечь с ним в больницу. Приеду, как только получится!

Помнишь, я говорила тебе, что моя мама была без ума от цветов. И тут недавно нахожу её записную книжку. Привезу с собой обязательно и покажу! А пока у меня к тебе просьба: посади на могилке белые тюльпаны, Машенька. Бабушка их очень любила, и тебя тоже, поэтому будет рада, если посадишь именно ты.

Еще присылаю тебе фотографии, которые лежали на чердаке, где, кстати, и нашлась записная книжка. Целую, обнимаю. Твоя мама».

Нет смысла сдерживать слезы, поэтому они катятся одна за другой и падают на письмо. Отложив мамино послание, я вскрываю конверт и рассматриваю фотографии. Парочка, где я совсем маленькая, где я пошла в школу и где уже взрослая. Удивительно, насколько быстро росла я и насколько быстро старела моя бабушка.

В маленькой коробочке луковицы тюльпанов, еще не испорченные долгой пересылкой. Я сжимаю их в руках и решаю идти сажать прямо сейчас — не ждать, когда семена засохнут или загниют. Взяв все нужные инструменты, я иду вдоль берега в сторону кладбища. Море сегодня не такое спокойное, как вчера, да и сама я чувствую внутри неясную тревогу. Всё ещё холодно, раннее утро, поэтому, надев кучу одежки, я плетусь с лопаткой и граблями вперед.

Придя на кладбище, пытаюсь найти ту самую могилку. Приходится очень много петлять, удивляясь, сколько же много людей уходит. И все они, наверное, как и бабушка, еще не до конца успокоились. Возможно, они шлют своим дорогим людям знаки и послания в надежде получить помощь. Но все ли они находят отклик? У всех ли есть кто-то, кто может в холодину пойти и посадить тюльпаны?

А моя бабушка не глупый человек и знает, когда лучше всего сажать тюльпаны, поэтому пришла ко мне в конце сентября. Не летом, не весной, а именно осенью, когда эти цветы лучше всего приживаются. Прибравшись и убрав лишнее, я сажаю луковицы, согреваясь и успокаиваясь. Мне уже не так холодно и тревожно. Труд успокаивает, не дает плохим мыслям властвовать над тобой.

Когда я заканчиваю, на кладбище начинает стекаться народ, желающий проведать своих родственников. Я же отряхиваюсь, прощаюсь с бабушкой и плетусь обратно. Дело сделано – бабушка будет счастлива. Теперь надо лишь наблюдать за всходом тюльпанов и ухаживать за ними, чтобы цвели не один год. А букет-сюрприз я засушу в гербарий и сохраню как напоминание о бабушкином послании.

Хитрость

Эта неприятность, как и все подобные, случилась неожиданно. Как гром среди ясного неба, объявились горячо любимые родственники. Ну и что делать Юле, ютящейся в студии? Конечно, радушно принять гостей, постелить им спальное место на дверном коврике...

– Тьфу ты, – сплюнула девушка и кинула тяжелое одеяло на прикроватную тумбочку, – Ну какой дверной коврик? Юля, это родственники. Они потом такого насочиняют. Лучше уж самой у двери, как собака, чем потом они на меня всю стаю натравят.

В дверь позвонили, настойчиво и звонко. Три точных и долгих нажатия – Коля пришел. Стоило подбежать ко входу, как послышался его голос. Такой же нетерпеливый.

– Здрасте, – поприветствовала его Юля, отходя задом, чтобы друг вошел в узкий коридор, – Только вас не хватало в этой хатке.

– А что, еще кого-то ждем? – поднял удивленно бровь Коля и посмотрел на подругу, пока снимал обувку.

– Родных с Сибири, – пошутила Юля.

– Есть два вида родственников: «Ура, вы пришли!» и «Ура, они не придут!». Эти, видимо, из второй категории.

Юля кивнула, мрачно осматривая своё жилище, где она-то еле находила себе место, не говоря уже про других. Студия хоть и небольшая, но светлая, уютная. Большой диван-кровать, складывающийся после сна и освобождающий пространство, которое потом использовалось для раскладывающегося стола. Это ежедневный кубик Рубика и собери сам, но и к такой жизни Юля привыкла, не переставая мечтать о квадратах побольше.

Колька – веселый и добрый друг, со странным чувством юмора и с такой же чудной любовью к аляпистым рубашкам. Всегда было ощущение, что он живет где-то на курорте, а сюда, в суетливый город, возвращается, только чтобы вспомнить, из-за чего уехал. И сейчас он пробовал себя в новом хобби, сочиняя про Юлю стихи:

Она жила, как суслик в норке,

И как там было в поговорке?

«В тесноте, да не в обиде»?

Только хрен где посидите.

– Спасибо, не надо оваций, – сказал Коля и раскланялся, широко улыбаясь. – Открыл в себе дар поэта. Теперь сочиняю строфу за строфой.

– Талант, талант, – подхватила настроение Юля и тоже расплылась в улыбке. – Раз ты такой головастый, придумай, как мне сбагрить родственников.

Коля, как настоящий мыслитель, сначала посидел в позе, и можно было его прям так в музей нести — от оригинала не отличишь. Но потом решил разогнать мозг путем хождения по комнате. Идея провалилась, когда он чуть не споткнулся о провод ноутбука. Мыслитель установил, что комната не соответствует интеллектуальной работе, потому он выйдет на улицу, а после вернется с идеями.

– Так если гости приедут раньше, что мне делать? На стенку лезть?

– Ладно, уговорила, план Б, – досадно заключил свои раздумья Коля. – Не хотел к нему прибегать.

– И что за план?

– Болеть, – ответил друг, заглядывая в кухонную тумбочку и доставая градусник из аптечки. – Используем ковид на злобу дня.

– Какой ковид? Ты отстал, он уже закончился.

Коля вскинул руки и рассмеялся, словно услышал анекдот.

– Новая волна, милочка, это ты у нас отстала.

Ничего не оставалось, кроме как разыграть гениальный план Коли. Он даже нашел в интернете экспресс-тест, который показывал положительный результат. Температура на градуснике, отфотошопленное лицо, выглядевшее теперь так, будто оставалось жить не больше месяца, и этот несчастный, украденный у кого-то в сети тест. Отослав всё это в личку тёте, друзья стали ждать результатов своей хитрости.

«Ох, батюшки, Юленька, как же так? Выздоравливай, дорогая! Мы с Борей найдем, чем себя занять. Благо у вас полно музеев и достопримечательностей».

Смотря на экран телефона, Юля не могла поверить, что всё так просто и можно теперь вздохнуть с облегчением. Но через минуту на телефон посыпались послания из разных городов, в которых каждый сочувствовал и просил поскорее выздоравливать. На душе у Юли стало гадко. Коля лишь посмеялся и сказал, что теперь придется сидеть в этой комнатушке, пока подруга не «вылечится».

– Я буду приносить передачки, – крикнул, уходя, Коля, когда девушка стала выпинывать его в порыве гнева. – И развлекать тебя. До завтра, Юлька!

— Не нужны мне такие хитрости! — в сердцах крикнула «болеющая» и хлопнула дверью.

Арзамасский гусь

Опустив дорожную сумку на плитку вокзала, я вздохнул с облегчением. Наконец долгий путь до Арзамаса закончился, но теперь надо придумать, чем таким интересным себя занять, чтобы поездка запомнилась на всю жизнь. Да еще и успеть за два дня! К счастью, много думать не пришлось (а это, кстати, вредно по мнению психологов), и из затруднительного положения меня спас друг. На душе спокойнее, когда приезжаешь в чужой город, а в нем есть свой человек.

Решено: гуляем и наслаждаемся видами городских улиц и парков, пробуем местную кухню. И какой же зеленый этот город, Арзамас! А с наступлением осени природа начала рисовать пестрые пейзажи, меняя цвет листвы на все оттенки желтого и рыжего. Гуляя по парку и вороша опавшую листву, я вдыхал аромат осени и наслаждался последними теплыми деньками.Тогда-то я и увидел его. Белого гуся. Одинокая фигура медленно кружила по водной глади, не замечая ничего вокруг. Рядом с ней мельтешили озорные утки, не поделившие куски хлеба, бросаемые с берега.

- Смотри, Колька, гусь, - сказал я и указал пальцем на изгоя. - А чего он тут один?

Колька присмотрелся к птице, пожал плечами. В руках его таяло мороженое, которое он безуспешно пытался съесть до того, как испачкается.

- Да кто его знает, прибился недавно, - махнул друг и повел меня дальше.

А я не мог перестать думать об этом несчастном гусе. Думал, пока гуляли с Колькой, и когда укладывались на боковую, тоже. И на следующий день, когда я уже должен был уезжать, птица не вылетала из головы. Клевала мне мозги, одним словом!

Убежавший по своим делам Колька оставил меня с Арзамасом один на один, и чтобы скоротать часы до поезда, я решил погулять еще. Конечно, я сходил на пруд, ведь гусь так и стоял перед глазами.

- Брат, да что же ты здесь один? - беспокойно спросил я, опять встретив на воде гуся.

Раннее утро, людей почти нет. Голуби и утки чувствовали себя властителями парка, поэтому бесстрашно ходили где им вздумается. Гусь тоже вылез, отряхивая своё оперенье и прочищая клювом. Я отметил, что он худой, нездорово худой. Бывший сельский житель во мне подсказывал, что в суп такой не годится. Я отогнал от себя дурацкие мысли и начал строить предположения, что не так с гусем. Может, тут просто еды мало, поэтому истощал. Однако сердце подсказывало: гусю одиноко. Он же тут совсем один, от стаи отбился, наверное.

Меланхоличный и заторможенный гусь переставлял свои лапы и задумчиво топал около берега. Я, как последний дурак, не зная, чем ему помочь, схватил птицу и понес с собой. Гусь, кстати, не сопротивлялся, не переживайте. И я мало беспокоился о том, что подумают прохожие. Все мысли сводились к раздумьям, как же помочь несчастной птице.

И шел я с гусем под мышкой по всей главной улице. По пути друг мой оживился, начал вертеть своей длинной шеей. Я продолжил строить из себя городского сумасшедшего и рассказывал гусю о местных достопримечательностях, которые мы проходили.

- Это, друг, музей литературный, - объясняю я ему, остановившись около музея имени Гайдара. - Читал «Тимур и его команда», а может «Чук и Гек»? Или гуси грамоту не изучают?

Гусь звучно гакает в ответ, и я смеюсь. Рядом с музеем стоят чугунные птицы, похожие на настоящих гусей, но намного больше. Друг в руках оживляется ещё сильнее, и я подношу её к замершим навсегда статуям. Сердце моё сжимается, и я начинаю понимать, что моё предположение оказалось верным. Гусю нужны товарищи!

Тогда я иду дальше, прокручивая варианты, куда можно пристроить птицу. В хозяйство, где держат гусей? Ну вот еще, в суп пустят, а мы вроде уж друзьями стали. В ветеринарную клинику отнести его? Пошлют нас обоих, пальцем у виска покрутят.

- Дружище, как же мне тебе помочь?

- Га-га-га.

Гусь вырывается у меня из рук, и я не успеваю его поймать. Он бежит в сторону собора, а я следую за ним. Боюсь потерять из виду, поэтому ускоряюсь, огибая белое здание. Гусь выводит меня на смотровую площадку, где простирается обзор на лес и дорогу. В небе, на голубой, как вода, глади, летит стая гусей, и я не верю своим глазам. И мой друг, похоже, тоже, потому что мечется нерешительно, то и дело расправляя крылья.

- Лети, друг, - подбадриваю я его. - Твой последний шанс!

И он взлетает, с каждой секундой отдаляясь всё дальше и дальше, оставляя на прощание белое перо. Я ловлю его в воздухе, верчу в руках и снова поднимаю глаза в небо. Мой гусь летит вместе с сородичами, найдя потерянный дом. А мне пора вернуться в свой.

- А хорошая поездочка! - разглядывая прощальный подарок, говорю я вслух и улыбаюсь. - Надо будет повторить.

Марья Ивановна

Черт бы побрал эту экономию! Темнота – глаза хоть выколи. Идёшь, спотыкаешься о каждую ямку, за каждый камушек нога цепляется. Сейчас только немой не высказался: «Далеко шагнул процесс! Скоро роботы людей заменят». Ну и пускай, лишь бы фонари поставили да не выключали их в ночи.

А пока машины не у руля, приходится в саду на ощупь идти, ловя воздух руками. И вот вы спросите: «Какого ляда ты забыл среди огородов и дач в час, когда все нормальные люди уж спят?». И будете справедливы! Но я вам отвечу, что по делам и заботам своим оказался я в спящем городке садовников.

Бывал я здесь два дня назад. Пасмурно было. Послала жена закрыть теплицу, в которой мирно спали в соседстве огурцы и томаты. И чтобы не тревожить их сон приближающейся бурей и непогодой, велено и даже приказано закрыть все входы и выходы уютного домишки. В тот вечер, ещё солнце не укатилось скоротечно за горизонт, около ног моих проскользнула тень. Краем глаза увидал!

– Петя, – окликнул меня сосед по огородным делам, – не обижай Марью Ивановну!

Я на него поглядел, как тупой смотрит на задачку логическую. А он ноль реакции – фонд пофигизма. Знай себе таскает доски и ветки да жжет их. Ну и развлекуха, я вам скажу...

– Мяу, – с зевком послышался голос рядом.

То была она – Марья Ивановна. Впервые увидал кошку такой красоты. И правильно у нас раньше-то, на Руси, говорили. Красная – значит красивая. Мех у гостьи переливался, как у домашней кошки, блестел и лоснился. Рыже-красная дева передо мной предстала, внимательно изучая зелёными глазами, поглядывая на меня сверху вниз. Как я понял это? Кошка явно непростая, важная и смышленая больно. Долго она изучала, пока не подошла наконец, не потерлась о камуфляжные штаны.

– Чего же ты тут одна? Или чья-то?

Ответила тоскливо Марья Ивановна, жаловалась на что-то и смотрела в глаза, но будто в душу. Я присел, погладил рыжую в черную полоску голову кошки, мягко и осторожно. По привычке или от большой и внезапной любви, но Марья Ивановна запрыгнула на согнутые ноги в коленях и уютно устроилась.

– Приглянулся ты ей, – опять донеслось со стороны соседа.

Завибрировавший телефон отогнал от нас негу, нарушил покой. Марья Ивановна спрыгнула, отошла и обернулась, состроив недовольную мордочку. Брови ее, словно у человека, опустились, глаза сощурились. Читалось в них едва уловимое негодование и презрение. Вот ещё один людишко, не способный и секунды прожить без гаджета. Чтобы не пасть в глазах Марьи Ивановны ещё ниже, я тут же сбросил звонок и попытался подойти к новой подружке, предлагая сначала понюхать мою руку.

Но не тут-то было. Беззвучный режим ещё никогда так не выручил бы, как сейчас. Потому что кошка, махнув мне хвостом на прощание, скрылась за чужими кустами малины. И была таковой.

Мне же оставалось лишь грустно уйти в закат. Бредя по улице, которая заливалась уходящим светом, я не встретил ни единой души. Непогода заявляла свои права: раскачивала ветви, поднимала пыль с тропинок и дорог, кидалась мусором в лицо. Откровенно говоря, гадила!

Ещё бы чуть-чуть, и ливень застиг меня на улице, но, как бывший спортсмен и атлет, я прибавил шагу, стоило одной единственной капле упасть на голову. Хлопнула входная дверь, раздался стук дождя позади. Там, на улице.

Дома встретили меня с немым укором. Я всех женщин читаю по глазам: и жену, и Марью Ивановну.

– Задержался, – только и сказала Катя, уходя на кухню. – Пойдем есть.

До меня доносился аромат вареной картошечки и рыбного супа. Нельзя было ему противостоять, через пару минут я уже сидел с ложкой во рту.

– Хорошо, успел до дождя. А если бы промок?

Жена у меня волнительная. И волнующая. Поэтому я сразу подсобрался и ответил:

– Надо было – вот и остался там подольше.

– С Серёжей был? Он тебе опять проповедовал? – постукивая по тарелке, сказала Катя.

– Вот, кстати, сегодня не стал, – улыбнулся я и сам подивился, уж сосед не упустит шанса, – Нет, я по другому поводу задержался.

Не выдержав испытывающий взгляд, я тут же продолжил. Ждать моя жена не любила.

– Закрываю я теплицу, и тут фьить, – рукой я быстро прочертил линию в воздухе, – кошка пробегает.

– Черная? – без особого интереса спрашивает Катя.

– Рыжая, в черную полосочку. Тигрица настоящая. Только поменьше будет. И смотрит на меня глазищами.

– Опять кто-то бросил в саду? – фыркает жена. – Чтоб у них хвост отсох.

Я киваю. Мы закончили есть в тишине. Катя мысленно проклинала нерадивых хозяев, это я точно знал. Мои же мысли постоянно витали вокруг Марьи Ивановны. Как она там? Смогла спрятаться от непогоды? Встречу ли я её ещё раз?

– А может, возьмём её? – выдала Катя, а я чуть не упал со стула.

Вот это новости! Вообще-то именно моя жена всегда говорила, что успеется кого-то завести, а пока не готовы, ответственность ведь. Как реагировать на это – неизвестно и опасно. Вдруг проверяет.

В ливень я её точно не найду, – аккуратно начинаю я, посматривая на Катю. – Да и потом, сама знаешь. Какой шанс, что она снова придет к нашему домику?

– Ты прав, – говорит жена и закрывает лицо ладонями. – Но ты всё-таки сходи потом. Может, это судьба наша.

Вот так закончился тот разговор. Вот так я оказался среди ночи в саду. Я приходил на следующий день, после непогоды, но от Марьи Ивановны не было ни следа, ни весточки.

Тогда сосед наш, Серёжа, после лекции о нравственности современного поколения, подсказал, что коты уличные выходят на охоту в раннее утро или в позднюю ночь. Просыпаться в рань, когда все равно темно, не хотелось. Пошел ночью.

И когда дошел, мне, как маяк, в лунном свете блестела шерстка рыжей кошки. Она издала протяжное мяу, и по голосу я определил – это точно Марья Ивановна. Чуть не споткнувшись о бревно, которое забыл сам убрать, я таки подобрался к кошке. Сама она не подходила, характер не позволял. Я достал телефон, на котором заряда оставалось минут на пятнадцать, и подсветил землю рядом с нами.

Марья Ивановна, словно ничего странного не происходит, подошла и потерлась о ноги. А я застыл, шокированный ее подарком или подношением. На земле лежал кролик размером с кошку, и оставалось лишь догадываться, как Марья Ивановна добыла его.

– Вот спасибочки, – сказал я и растерянно пошагал к сараю, чтобы достать лопату.

Я не выключал фонарик на телефоне и боялся, что он отключится раньше, чем я похороню невинную жертву. Кошка с интересом наблюдала, сидя рядом. Дождавшись, когда я закончу, она подошла и потянулась лапами на моей штанине. Марья Ивановна выглядела взрослой кошкой, но сейчас походила на ребенка, что просится на ручки. Так я и сделал.

Фонарик погас, когда мы отошли от дачи, и дальше пришлось топать опять в темноте. Но так страшно и неловко уже не было. Рядом мурчала Марья Ивановна, подбадривая своей песенкой.

Когда мы зашли в дом, Катя встретила нас с воплем радости. А потом, когда наобнималась с новоиспеченным членом семьи, подошла ко мне. В глазах ее читалась растерянность. Я поднапрягся.

– Петь, у меня для тебя новость... Марья Ивановна наша в положении.

– Теперь и мы в положении, – устало сел на диван я и посмотрел на умиротворенную кошку.

Всё-таки умная она, эта Марья Ивановна, нашла себе хороших людей, что позаботятся о потомстве. И теплый дом нашла. А значит, не она наша судьба, а мы её.

Маленький черный щенок

Тяф. Тяф. Тяф.

Звенел голос черненького щеночка, петляющего по пёстрой полянке. В его шерсти запуталась жёлтая трава и листочки бело-голубых цветочков, а лапы, хоть щенок и был тёмного окраса, заметно испачкались в землице. Он коснулся руки героини, и Вера словно почувствовала мокрый и холодный нос, услышала переливы сладких цветочных запахов, витавших в воздухе.

А потом девушка сняла шлем, погружающий в другую реальность, и посмотрела на руку, об которую только недавно терся щенок. Раздирающая сердце пустота. Никакого намёка на шерсть или слюни пушистого хулигана, не осталось даже ощущения касания.

— Вера, испытание прошло успешно, — похлопав в ладоши, сказал главный разработчик. — Ещё немного, и мы выпустим игру в свет. Все, кто так давно мечтал о питомце, но не мог себе его позволить, будут счастливы.

— Обязательно, — саркастично вставил другой работник компании.

Но эти слова прошли мимо ушей довольной парочки друзей. Николай присел за стул, размял костяшки и начал щелкать по клавиатуре, останавливаясь и вглядываясь в монитор. Грустно уходить, расставаясь с пушистым и не очень другом, но больше Вере делать тут было нечего, на сегодня её работа закончилась.

Попрощавшись, она не стала дожидаться, когда ей ответят, ведь все снова ушли головой в работу. Ничто теперь не заставит их встать, пока не будет готов проект. Это финальные штрихи, а дедлайн горел так ярко, что можно надевать солнечные очки и наслаждаться мучениями бедных работников.

Вера застегнула пальто, взяла белый зонтик, украшенный вишенками, и похлюпала по лужам. Дождливый, холодный и прямо-таки пробирающий печалью денек. Главное теперь не упасть, намочив вещи и продрогнув от сырости. Хорошо, идти недалеко, километр или чуть больше.

В мыслях Веры была не слякоть, заполонившая всё вокруг, а тот черненький щеночек с серыми глазками-стразиками, светящимися от радостной встречи с ней. Точнее с её виртуальной героиней. Ах, как же завидно, что у этих двоих всегда хорошая погодка и ароматные поля с пиксельными цветами.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

От каблучков шли смешные кружки по воде, Вера даже засмотрелась и не заметила, как врезалась в прохожего. Это была женщина, она чуть не упала, наклонившись вперед. Вовремя получилось схватить её за рюкзак и потянуть. Но Верин зонтик упал и неспешным течением уходящих луж его стало уносить в сторону, подальше от хозяйки.

— Вот спасибочки, — развернулась и отряхнулась дама, поправив дождевик.

— Да какой там, — пролепетала быстро Вера, — Это же я в вас врезалась. Совсем задумалась…

Женщина улыбнулась, оглядела с ног до головы Веру.

— А что же вы так, прямо и без зонтика?

Вера встрепенулась, опомнилась, но уже и не видно было потери. Дождь тихо накрапывал, непогода успокаивалась и уносила с собой тучи. Еще немного, и проглянет из облачков солнце, растает с лиц прохожих хмурость, и детишки, которых держали дома, выбегут в резиновых сапожках, чтобы покупаться, попрыгать со звонким смехом по воображаемым речкам и, может быть, даже морям.

— Уплыл… — грустно заключила Вера, похоронив любимый зонтик.

— Отыщется! А если нет… Ну не беда, тебе пошлют взамен… компенсацию.

— Это было бы славно. Особенно пошли они мне точно такой же зонтик.

Незнакомка рассмеялась, подняла палец вверх и с улыбкой сказала:

— Что в этом мире зонтик? Держи, — она протянула небольшую визитку с рисунком лапки и контактной информацией, — Заходи в гости.

Вера крутила картонку, пока женщина, которую, по всей видимости, звали Людмила, убегала, махая рукой подъезжающему автобусу. Двери распахнулись и съели заходивших пассажиров, где-то там затерялась таинственная незнакомка. А на визитке крупными буквами читалось: ВЕТЕРИНАРНАЯ СЛУЖБА «САМИ С УСАМИ». Буквами поменьше можно было разглядеть другую надпись: совместно с приютом «Шерсть и перья». Внизу контактная информация, как и в любой другой визитке, номера и имена. Людмила была отмечена первой, и Вере подумалось, что именно такой она представляет себе любую женщину с этим именем: веселой, беззаботной и энергичной.

Волосы немного завились от влаги, и вдруг в голову пришла мысль — Вера стоит посреди мелкого, но дождя и рассматривает врученную ей визитку, словно от неё зависит будущее. Первый порыв выбросить бумажку девушка в себе успокоила, засунув её в карман.

Когда ноги и так уже сырые, то не страшно намочить их еще больше. Потому, несмотря на хлюпанье в ботинках, Вера продолжала бежать домой, где ждал теплый плед и ароматный кофе. Дверь подъезда открыла мокрая и запыхавшаяся девушка, а уже через пятнадцать минут она была суха и обогрета. Горячий пар шел от турки, в которой варилось кофе, Вера феном досушивала локоны волос и готовилась отдохнуть.

Она листала ленту новостей, где попадались посты счастливых хозяев и их питомцев. Мазохизм чистой воды, говорил Николай про этот досуг Веры. Уж очень девушке нравились братья и сестры наши меньшие, потому ни один вечер не обходился без созерцания видео о котах или собаках. Но сама Вера боялась, не готова была брать на себя такую ответственность за чужую жизнь. Казалось, надо стать еще лучше, подкопить денег и накупить для друга столько вещей, сколько он никогда и не сможет использовать.

— Трень, трень, — раздался настойчивый звонок телефона.

Вера отвлеклась, выключила конфорку, на которой чуть не убежал кофе, и собралась с духом. Незнакомый номер. А вдруг это что-то важное?

Спам.

Ну и денек. Казалось, всё хорошее осталось где-то в другой реальности, с щенком и полянкой. Там спокойствие и уют, будто то твой дом. А здесь… Сырой и неприветливый город, укравший зонт и прячущий его где-то в темном переулке, куда и зайти-то страшно. На работе всё серое и скучное, спасает Николай и его проект, вытягивает из будней, от которых заснуть мертвым сном хочется. И квартира Верина чужая, каждый раз незнакомая и нагоняющая печаль.

Никогда Вера не была так меланхолична, как в эту осень. И хотелось верить, что это сезонное, обязательно пройдет и забудется, как очередная глупая история из жизни. Если не зимой, то обязательно весной внутри вырастет и распустится цветочек умиротворенности. Надо лишь подождать…

А пока оставалось только опустить голову на подушку и ворочаться в попытках уснуть. Не обращать внимание на потоки мыслей сложно, они врываются к тебе в разум и не отпускают, пока ты сам обессиленный не уснешь тревожным и некрепким сном.

А на утро Веру разбудит привычный будильник своей трелью птиц и шумом леса. Вот и пора снова вставать, начинать день с обыденных ритуалов, смотря на небрежную и не выспавшуюся себя. Чистить еду, не забыть взять зубы. Ничего не напутала? Кажется, надела разные носки, но не беда, сошлется на моду. Она так изменчива, прямо как время приезда общественного транспорта. Автобус не спешит, а вот Вера — да. Но бежать до работы дальше, чем до студии Николая, двух Вериных колес не хватит, чтобы быстро добраться.

— Ну конечно, Вера, ты думала, одна такая умная, — смотря в приложение такси, ругалась девушка. — Если утро будет без повышенного спроса, то скоро наступит конец света.

Мимо проезжающая машина, не сбавив скорость, облила стоящих на остановке людей. Все, кого испачкало, запричитали, а один мужчина поднял кулак и помахал им в направлении удаляющейся машины.

Вера, сырая с головы до ног, готовилась удариться в истерику. Она не обращала внимание ни на других людей, ни на автобус, который доехал до них так не вовремя. Идти на работу в таком виде? Нет, увольте! С хлюпаньем под ногами, но Вера направилась обратно, домой, где написала директору, что приболела и берет выходной.

Сидеть в своей скромной лачуге не хотелось, да и не болеет ведь она, в самом деле, может выйти на улицу. Переодевшись и прихватив с собой рюкзак, Вера отправилась туда, куда меньше всего от себя ожидала. К Людмиле.

Ветеринарная клиника выглядела скромно, по-обычному, но было видно — здание не старое. Зайдя внутрь, её встретил коврик для ног, на котором надпись гласила: «Рады тем, кто с усами и хвостами». Вера улыбнулась, осмотрев себя сзади, там не было хвоста, но вот усы… Ну как у всех.

— Добрый день. Вы к нам по записи? — не отрываясь от монитора, проговорила администратор.

Это была брюнетка, на первый взгляд, с хмурым лицом и занятым видом. Стоило ей поднять голову и оторваться от своих дел, как она просветлела и предложила конфетки, стоящие на стойке.

— Знаете, у меня и нет никого, — со смущением ответила Вера, — Мне дали визитку…

Администратор тут же перебила:

— Да-да, Люда скоро будет, а пока можете пройти со мной.

Вера подумала, что зря пришла. Но администратор настойчиво звала за собой, вглубь здания. И девушке ничего не оставалось, кроме как последовать. Будь что будет, подумала она, и стала вспоминать криминальные случаи. Тьфу, тьфу, но вроде в ветеринарных клиниках еще никого не похищали и не убивали…

— Тут у нас диагностика, — говорила незнакомка, показывая то направо, где раскидывался коридор из кабинетов, то налево, где располагались комнаты для питомцев после операций, — У нас прекрасные врачи, на все руки! Сделают операцию, а потом зверька в комнатку, на восстановление.

— Зверька? — переспросила удивленная Вера.

— Ну да, мы тут не только котиков и собачек лечим. Есть более редкие специальности. Вот, например, гипполог, он лошадьми занимается. В городе нашем врач такой один, но и лошадей немного, к счастью. Ратолог тоже есть, по грызунам который. Стараемся каждому животному помочь, найти дом. Кстати, про дом, — открыв большую железную дверь, две девушки попали в переход в другую часть здания. — Удивительное место нашла наша Люда. Позади нас клиника, а сейчас мы окажемся…

В приюте. Вера раскрыла рот от увиденного. Ей показалось, что человек не мог сделать такого, столько сил и времени вложено в работу двух организаций.

— Неужели Людмила…

— Сергеевна, — подсказала девушка, — А я Алина, просто Алина.

— Вера… А как же Людмила Сергеевна смогла всё одна сделать?

— Она и не одна. Много кто поучаствовал в поиске подходящего места, в ремонте и доработке, ну и, наконец, в открытии. И продолжают помогать люди, иначе бы закрылись мы, — пожала плечами Алина и открыла дверь перед ними. — Здесь у нас вольеры для собак. Кто-то живет в паре, но не больше, а кто-то по одиночке. Еще здесь, в конце комнаты, есть дверь. За ней живут в закрытых боксах больные, проходящие лечение. Ну, боксами это громко мы назвали, просто отдельные комнаты небольшие.

— Удивительно, — прошептала Вера, рассматривая сквозь пластиковые стенки собак.

И они увидели вошедших, некоторые поднялись, кто-то уже скакал и кричал собачьим голосом: «Возьми меня, посмотри на меня». У Веры сжалось сердце, хотелось пригреть абсолютно каждого. Незаметно, но на глазах выступили капельки слез, и стоило им покатиться по щеке, как девушка тут же их вытерла.

— Мы тоже, конечно, грустим. Когда долго не забирают кого-то или кто-то возвращается. Такие глаза у них жалостливые, думают, что что-то не так сделали. Но чаще всего мы радуемся, ведь многих всё-таки берут, и собаки находят хороший дом. А сюда приходят новые мордочки, которым мы ищем хозяев. Круговорот…

Вера кивнула и вдруг увидела неожиданно знакомую мордочку. Сначала даже не поверила глазам. В одном из вольеров сидел щенок, уставившись прямо на неё. Он был черный, маленький и задумчивый.

— Этого назвали Шансик, — подошла Алина и начала рассказывать про щенка. — Нашли его больного и несчастного возле дороги. Чуть не умер, бедолага, но ничего, смотри, какой теперь хорошенький. Правда, глухой и чуть заторможенный.

Алина, смотря на Веру, которая потянулась руками к Шансику, открыла дверку, позволив прикоснуться. Девушка наклонилась, чтобы пес понюхал руку. Мокрый нос обследовал ладонь в поисках вкусняшек. Вера потрепала Шансика по голове, а тот передними лапами оперся на колени и всматривался в глаза своими, такими большими и серыми.

— Вот вы где, — сказала вошедшая женщина, — скучали?

— Люда, мы уже всё посмотрели и нашли, — подмигнула Алина и снова посмотрела на парочку.

Невозможно было отвести взгляд, как и невозможно было осознать, что вот он, тот самый щенок, с которым играла и обнималась Вера. Николай сговорился с этими людьми, чтобы подтолкнуть её, или это просто случайность?

— Но как… — промямлила девушка, держа в руках пушистого малыша.

— Мы знакомы с Николаем, и вы тоже. Вот счастливая случайность! — прихлопнув в ладоши, сказала Людмила, но, заметив настороженный взгляд, тут же прибавила: — Ты только не думай, что мы со зла. Нет, нет!

— Это эксперимент, — влезла Алина, чем еще больше ошарашила Веру.

Люда дала подзатыльник работнице и сказала приниматься за работу, раз тут от нее толка нет. И Алина ушла, надув губки и хлопнув за собой дверью.

— Ты её не слушай, не совсем всё так, — начала женщина, закрывая вольер Шансика.

— А как же оно? Почему Коля мне ничего не сказал?

Людмила вздохнула. Собаки начали нервничать, галдеть в своих домиках. Они не понимали, почему человек с ними не знакомится, не гладит и не хвалит их. Зашел молодой парень и девушка, они были одеты в ту же униформу, что и Алина. Вера скоро поняла, что они пришли ухаживать за животными. Убираться, кормить и дарить любовь, такую необходимую для бездомышей.

— Пойдем, не будем их отвлекать и смущать, — сказала Людмила и увела Веру за дверь, прямо к выходу в клинику.

Они пришли к стойке администратора, и только тогда щенок дал о себе знать. Он гавкнул, чем перепугал сидящих в очереди котов. Бабушка с британцем на пару зашипели и попросили убрать черное нечто. Вера крепче обняла щенка, боясь, что он просто встревожен сменой локации.

— Надо же вернуть его, а то останется голодным, — сказала она Людмиле. — Вот, возьмите его.

Протянув Шансика, Вера хотела передать его, но тот взвизгнул и успокоился только, когда его прижали обратно к теплой груди. Людмила улыбалась, и это раздражало. Неужели ей весело смотреть на страдания бедного животного?

— Послушай, Вера. Я вижу, как ты на него смотришь и как смотрела там, в этой игре, которую Николай со своей командой разрабатывает. Я сначала не хотела влезать в это дело, но твой друг сказал, что покажет мне кое-что. Это была ты. Ты, как и многие, сомневаешься, боишься, но безумно желаешь дарить заботу и любовь. Спроси себя сейчас, реальны ли твои страхи?

— Они сейчас с нами в одной комнате? — пошутила Алина.

— У тебя вся работа сделана? — пожурила её Людмила и вернулась к Вере. — Шансик твой, если ты готова. И спасибо. Ты помогла нам с Николаем. Это будет не просто игра. А шанс познакомиться со своим будущим другом и попробовать себя в роли ответственного хозяина.

Вера не знала, что сказать. Щенок нюхал её волосы, падающие на плечи. Он перешел к шее, стало щекотно от его дыхания, а потом он лизнул подбородок девушки. Сейчас или никогда.

— Это нечестно. Ведь получается, что я привязалась к нему еще во время наших пробных заходов в игру. А теперь не могу уйти без него.

Алина фыркнула и попросила девушку признать, что она и так была готова к заботе о другом существе. Людмила тут же остудила пыл работницы.

— Не бойся трудностей. А если они будут — мы в твоем распоряжении. Вылечим любые болезни, подскажем контакты кинологов, они откорректируют проблемы с поведением. Но Шансик щенок умный и обучаемый, просто надо повозиться с ним подольше.

Клиенты менялись, уходили с назначенным лечением или уже со здоровым питомцем, а Вера всё стояла с Шансиком, обсуждая все тонкости содержания собаки. Когда вопросов не осталось, пришлось смириться со своим желанием приютить у себя дома того, к кому уже давно прикипела. Щенок радостно завилял хвостом, когда его поставили на пол, и закрутился возле ног, пока Вера заполняла все документы.

— Это так, формальность, — сказала Людмила Сергеевна и с бумагами ушла в сторону кабинетов, где лечили животных.

Когда она вернулась, Вера и Шансик уже стояли одаренные Алиной. На шее у черного щенка красовался серебряный ошейник. В руках у его новоиспеченной хозяйки был поводок, пачка корма и подстилки. На первое время этого должно хватить.

— И еще один подарок, лично от меня, — радостно заявила Людмила, сжимая в руках белый зонтик, украшенный вишенками, — Больше не теряй.

По сколу на трости Вера быстро узнала свой зонтик. Это был не новый, а именно её зонт. Растроганная, она расплакалась и долго обнимала хозяйку клиники и приюта. Алину, скрестившую руки, Вера тоже не забыла обнять и поблагодарить. Так хорошо было, как дома, что не хотелось уходить, но больше девушка не хотела мешать работе. Соединив поводок и ошейник, они вышли с Шансиком на улицу и, перепрыгивая лужи, поспешили домой.

А дома ждал теплый кофе и уютная постель, в которой Вера больше никогда не спала одна. И ела она теперь только в компании Шансика, ведь по-другому никак, любой посторонний шорох — и пес на кухне. И глаза у него такие большие-большие, грустные-грустные, словно не кормят его, держат на воде и голоде. А как гулять он любит! С улицы домой не притащишь, весь мир бы обошел, но только вместе с Верой. А она и рада. Уволилась с прежней работы, устроилась на новую, к Николаю. Их игра завоевала сердца людей, помогая не только бездомным животным, но и одиноким людям, для которых собственный дом — чужой и холодный.

Их игра завоевала сердца людей, помогая не только бездомным животным, но и одиноким людям, для которых собственный дом — чужой и холодный.

Пленница судьбы

Айгуль стояла, держа в руках подол любимого платья. От него пахло мылом и теплым весенним солнцем, которое старалось, высушивало ткань после стирки. Оглядев дворик и сухое белье, висящее на веревке, девушка махнула рукой и вошла в дом. Жить надо никуда не торопясь, плывя по мирному течению беззаботных деньков. Особенно таких приятных, как те, что наступили с приходом мая.

Заходя в дом, в нос ударяют запахи, всегда разные. Когда матушка готовит, ожидая гостей, хочется бежать подальше. Все равно ничего не стащить с кухоньки, а слюнки так и капают, предвкушая яства, от которых стол ломится. Тут и дичь, и жирное мясо, и овощи в неповторимом соусе, что маменька держит в страшном секрете. Даже своим родным кровинушкам не обмолвится, а ведь одной из них скоро улетать из дома – создавать собственное гнездо.

Жениха, правда, еще нет. Отец, смотря на то, как Айгуль прихорашивается с зеркальцем в руках, говорит, это ненадолго. Принц где-то заблудился, на своем красивом, но видимо глупеньком коне.

– Айгуль, буди сестру! – кричит маменька, – Скорее!

Дверь, приоткрытая, со сломанной ручкой, раскрывается от одного легкого толчка. В маленькой комнатушке спит, закинув одну ногу на другую, девочка лет тринадцати с русыми, спутанными от беспокойного сна, волосами. Её заспанное личико смешно морщится, носик подрагивает от влетевших запахов. Кажется, в доме ожидают важных гостей.

– Русалина, сколько можно смотреть сны? – срывает одеяло Айгуль.

– М-м-м...

– Вставай, а не то волчок укусит за... – останавливается девушка, наклоняясь к лежащей сестре.

Руки Айгуль замирают около бока Русалины и, чуть поколебавшись, девушка начинает щекотать. Смех переливается в ругань, а затем и в драку. Летят русые, блондинистые волосы и взаимные оскорбления. Айгуль уже не помнит, когда у них с сестрой были мирные деньки.

Крик матушки прерывает возню, девушки отходят друг от друга, тяжело дыша. Ничья. Но это пока. Ни Русалина, ни Айгуль не успокоятся, пока одна из них не сдастся, не уступит, признав, что слабее.

– Айгуль, Русалина! – кричит уже отец из своего любимого места в доме – около каменного камина.

Пока сестра спешит поменять свою одежду для сна на что-то более приличное, Айгуль удаляется, даже не закрыв дверь комнаты. Оттуда еще доносятся возмущенные бурчания сестры.

Стол в гостиной уже застелен праздничной скатертью с ярко-красным вышитым солнцем, которую матушка достает только в особых случаях. Внутри у Айгуль засосало под ложечкой, она вспомнила, как они с сестрой гадали. Была полная луна, большая и волшебная. В её свете отражалась водная гладь речки, спокойно дремавшей в ночной час. Волны не ходили, не тревожили воду, потому в ней отражалось всё четко и ясно.

Тогда Айгуль увидела котенка, застрявшего на дереве. Он жалобно открывал рот, вцепившись в ствол. Сердце сжималось от беспомощности, ведь девушка никак не могла помочь отражению в воде...

Русалина в ту ночь ничего не разглядела, но ночью ей приснился сон, который она не могла вспомнить на утро. Айгуль лишь посмеялась над забывчивостью сестры, но сейчас девушку терзало волнение. Нечто недоброе казалось должно случится вот-вот.

Такое уже бывало, когда Айгуль предчувствовала гибель их любимой собаки. Пес верно служил семье, подъедая объедки со стола, но одним утром дыхание его остановилось. За несколько дней до того Айгуль во сне потеряла Барона, он просто исчез, стоило отвернуться на несколько мгновений. Испугавшись, девушка тут же проснулась и побежала к псу, который мирно спал, не догадываясь, что на следующий день его не станет.

И сейчас, пока матушка в спешке раскладывает сервиз, сердце Айгуль неприятно стучит, отдаваясь в груди неясной тревогой. Ожидание чего-то плохого явно отразилось бледностью на лице.

– Айгуль, присядь, дитя, – спокойно говорит отец.

Послушно сев, Айгуль принимается за кружева на платье, теребя их в руках и не поднимая глаз на отца.

– Ты уже наверняка поняла, что мы ждем гостей.

– Да, отец...

– Хорошо, – погладив бороду, улыбнулся мужчина, – Очень хорошо, Айгуль, потому что это твой будущий муж.

Муж. Слово – опасное, как нож, но, к счастью, не столь реальное. Но это только пока. Словом невозможно убить, но можно ранить. Айгуль это понимает, потому боится хоть что-то ответить отцу.

Не видя в лице дочери ни намека на радость, мужчина убирает с лица улыбку, но достает откуда-то толстую сигару. Закуривая её, он молча сидит, смотря в стену, а потом уходит, оставляя лишь тишину и горький запах дыма.

– Опять расстраиваешь отца? – грустно покачала головой матушка, занося бокалы для вина, – Этот брак – спасение для нас, а для тебя – золотая ложка.

– М-м-м... – копирует сестру Айгуль и видит её в проёме, смотрящую на убранство комнаты с таким же бледным лицом.

– Какой брак? – спрашивает Русалина, присаживаясь на кресло и поправляя юбку, – Вот так, даже не познакомившись с женихом?

Легкая улыбка поддергивает уголки губ Айгуль и девушка думает, как же она любит свою младшую, и такую рассудительную, сестренку.

Конечно, Айгуль, как и многие девушки в их деревне, мечтала выйти замуж, но эти мечты были всегда где-то далеко. Сейчас же, ей не то чтобы предлагали кандидата в мужья, а уже отдали в другую семью. Не получалось отмахнуться от мыслей, что родители продали дочь, чтобы получить хорошее приданное.

– Русалина, тарелки на кухне, – уходя, приказывает матушка.

Неловко разглядывая салфетки, приготовленные к обеду, сестры поддерживали друг друга молча. Русалина хмурила брови, перекладывая русые волосы с одной стороны плеча на другую, и закусывала нижнюю губу. Утренняя ссора ушла на второй план, будто и не было никакой ругани и драки, не летели волосы по комнате.

– И что, ты правда за него выйдешь? – спросила тихим голосом младшая.

– А ты как думаешь, дуреха?

– Айгуль! – зашипела Русалина, – Я серьезно.

– Пойду, если ты так хочешь это знать. А что? Матушке с отцом полегче будет. С одним голодным ртом то вместо двух уж точно.

Звон щеколды калитки прерывает беседу, обреченную с самого начала. Подпрыгнув с кресел, сестры поправили подолы и пригладили непослушные волосы. У обеих от природы локоны вились, спутывались с легкостью, но расчесывались с великим трудом.

– Господин Даян Старший прибыл, – раздался голос с улицы.

Каблуки, стучавшие по доскам, известили о приближении отца. Он спешил встретить гостя, первым подать ему ладонь для крепкого рукопожатия.

Русалина и Айгуль переглянулись, потом осмотрели богато заставленный стол и хотели уже убежать если не совсем, то хотя бы просто в комнату, но их опередили.

– Это моя старшая дочь, Айгуль, – уже провел гостя отец, показывая рукой на застывших девушек, – Умница, красавица, еще и шьет прекрасно.

– А это? – взглядом указывая на вторую, которую еще не представили, сказал незнакомец, – Что за прекрасная девица?

– Русалина, – опередила отца младшая дочь.

Айгуль не понравилось, как черноволосый мужчина с заметной сединой на висках, смотрел на сестру, ухмыляясь маленьким ртом. Было в лице незнакомца что-то отталкивающее, чужое и пугающее. Скрюченный нос делал его похожим на крысу.

Отец покашлял, как бы прочищая горло, но сестры прочитали в этом знаке всё: упрек, негодование и будущее наказание.

– Присаживайтесь, – учтиво сказала матушка, завершая картину стола последними блюдами.

И все сели. Какое-то время, пока всё внимание занимала еда, за столом царила тишина. Стоило пище набить желудки сидевших, как первым заговорил гость. Он рассказывал, откуда приехал, какие в их городе традиции и законы. Родители слушали, внимая каждому слову. Только Русалина, повесив голову над тарелкой, сидела, даже не притронувшись к еде.

Пнув под столом ногу сестры, Айгуль неслышно прошептала губами: «Убежим». Русалина кивнула, но тут же встрепенулась, почувствовав на себе строгий взгляд отца. Покручивая густые усы, загнутые к носу, он внимательно следил за дочерьми, прекрасно зная их свободную натуру. И свободу эту, как он считал, надо пресечь на корню.

Матушка наложила гостю новую порцию блюда – ароматную рыбную похлебку. Длинные свечки, стоящие в середине стола, потрескивали, огонь колыхался от сквозняка. Кто-то забыл закрыть дверь.

– Айгуль наша умница-разумница, – лепетала матушка, присаживаясь на стул, – Ах, какие вяжет коврики и что за чудесные рубахи шьет. Всей деревне на зависть!

Словно в подтверждение тому, отец поправил рукава льняной рубахи, на которой вышиты красными и желтыми нитками узоры. Линии текли по рукавам, выстраивая карту ручейков, сплетавшихся возле горла.

Даян кивал, не снимая улыбчивой маски, которая будто приклеилась к бледному лицу. Руки гостя, лежавшие на скатерти, заметно подрагивали и стучали по дереву. Нетерпение мужчины не скрылось от глаз Айгуль, её семья раздражала гостя.

– Славно, – выдавил из себя Даян и велел позвать слугу.

Прибежавший маленький человек, ростом с козлика, смешно топорщил нос. Русалина тихо хихикнула и, глядя на сестру, изобразила мышку. Такую же маленькую и тихую, как этот слугу, что дрожал под натиском просьб своего хозяина.

Перечислив целый перечень того, что нужно, мужчина отослал мужичка и сделался совсем веселым. Зато родители заметно сникли, понимая, что своим поступком Даян указывает им, что те не в силах устроить ночлег господина должным образом. Трубка вновь дымила, отравляя воздух в избе. Матушка даже не стала ругаться.

Обед закончился, а на десерт сестрам досталась тарелка родительских упреков и чашка нелестных слов. Айгуль противилась, не хотела оставаться с незнакомым человеком наедине.

– Это твой муж! – причитала матушка, намывая стол, который испачкали неаккуратные едоки, – Как же ты с ним жить будешь?

– А я не буду! – вспыхнула Айгуль, но получила грязной тряпкой по лицу.

– Выйдешь!

Как бы старшая сестра не противилась, но Русалина понимала, что уже ничего не поделать. В деревне большое счастье найти такого богатого жениха и выдать за него дочь. Только одно тревожило молодое сердце, где же они сыскали такого молодца... Точнее старца.

– Погадаем? – спросила Русалина, гладя плачущую сестру по спине, – Утром, на восходе солнца.

Все молодые девушки любили гадать: на любовь, на будущее, на смерть. Романтичные и наивные сердца верили, что в полную луну иль на рассвете дня, но можно приоткрыть завесу тайны жизни, прикоснуться к запретной правде.

И Айгуль с Русалиной сбегали к речке, через тенистую чащу, где обрели второй дом. Кружась возле деревьев, они смеялись и пели песни, проводя время только вдвоем. В своем священном месте сестры никогда не спорили, не говорили друг другу плохих слов. Оказываясь в зеленом царстве покоя, в душе их расцветали цветные мечты, которым девушки предавались дни напролет.

И теперь, когда все детские фантазии о прекрасном принце рушились, сестрам просто необходимо было оказаться в родном и знакомом месте, придающем уверенность в себе.

– И сейчас сходим, – вытерев платком мокрые глаза, сказала Айгуль, – Не могу поверить, что этот старик будет мне мужем. И как родители согласились... Неужели они меня совсем не жалеют, Лина?

– Вот увидишь, меня вообще за осла выдадут, – фыркнула Русалина, – Погадаем на смерть! Посмотрим, какой срок отмерен твоему муженьку.

Обнявшись, девушки снова начали дурачиться, щекоча и в шутку пихая друг друга. Айгуль верила, что если бы не Русалина, то дело было худо. Когда в жизни приключается беда, смех родного человека и его поддержка не дают упасть в бесконечную печаль.

Дверь скрипнула, прозвенел звоночек калитки. Выглянув в окно, Русалина обернулась и одарила сестру улыбкой. Отец и Даян, будущий муж Айгуль, ушли гулять по деревне.

В мешочек, который сестры всегда берут с собой, они сложили лепешечки, ленточки и травы, припасенные ранее. Высушенные цветы складывались в отдельные мешочки разных цветов, чтобы их можно было различить. Для одного гадания ромашки, а для другого только колокольчики – перепутать нельзя.

– Копуша! – толкнула сестру Русалина, – Если отец не зайдет в пивнушку, то они скоро вернутся. Не хочу слушать его наставления!

– Иду, иду, только найду своё зеркальце.

Айгуль смотрела везде, но не могла найти подаренное отцом зеркало. Девушке хотелось взять подарок с собой, погадать и на нем, на закате солнца. Тогда бы она точно знала, любит ли отец дочь. Но терпение Русалины и время на незаметный побег заканчивались, пришлось уходить без зеркальца.

– Всё сегодня против меня, – грустно вздохнула Айгуль.

Накинув на себя легкие накидки, чтобы не замерзнуть в прохладный вечер, ведь раньше сестры не собирались возвратиться, они вышли из избы. Сзади, в стороне, где не было жилых домиков, лежал небольшой сад, в котором росли яблоки, всякие ягоды и даже виноград. Матушка безуспешно пыталась добиться плодов для вина, но хитрые лозы винограда лишь расползались по земле, не давая ни одной грозди.

– Кто последний, тот гнилой персик!

Русалина крикнув, убежала, оставив Айгуль в недоумение. Они пытались уйти незаметно, но матушка уже выглянула из окна, заметив побег. Её палец угрожающе застыл поднятым вверх, а рот искривился в гневе.

До бежавшей Айгуль доносились только обрывки, но даже по ним было ясно, что сестрам крупно достанется, стоит вернуться домой. Только вот возвращаться совсем не хотелось, ведь Айгуль ждала совсем другая жизнь. Не с Русалиной, матушкой и отцом, а с мужем-крысой, так неприятно скалящемся в хищной улыбке. Девушке казалось, что она — еще не убитый зверь, чучело которого охотник повесит над камином.

Пробегая мимо домика лесника, Айгуль остановилась. Ей послышался девичий смех, какой бывает на веселых народных праздниках. Только вскоре смех стал злобным, нехорошим. Девушка поняла, что смеются над ней.

– Айгуль, Айгуль, неси лукошко,

В твоем саду созрел немножко

Куст ежевичный, сладкий запах,

Сожмет тебя в когтистых лапах.

Гуляй, гуляй, краса младая,

Нескоро станешь ты седая

Вот только муж, семьи глава,

Уйти не сможет от вдовства.

Напуганная и потерянная Айгуль бросалась из стороны в сторону, пока не поняла, что рядом никого нет. Ни одного живого человека, сестра уже далеко впереди. Только березы, стоящие на расстоянии друг от друга, помахивали ветками. Дул ветер, пробирало до костей. Не спасала даже теплая накидка.

Закутавшись, Айгуль пошла дальше, оглядываясь и все еще думая, что же произошло и кто говорил с ней. Много легенд ходило про лесных жителей, заманивающих к себе и убивающих, чтобы и ты примкнул к ним, но то было другое.

– Ну... – пыхтела Русалина, поправляя русые волосы, – Ты... Последняя...

– Там-м кто-то был—л, – проблеяла бледная Айгуль.

– Да кто тут может быть, кроме нас и дядечки Анвара? Остальные и носа не покажут, – зажав свой нос, сказала младшая сестра, – Тут же нечисть! Духи! У-у-у-у.

Русалина медленно двинулась на Айгуль, изображая злого духа, которым пугают маленьких детей. Удивившись, что это ничуть не успокоило сестру, она опустилась на землю и прилегла.

– У тебя глаза, как блины на масленице, – похлопала по траве рядом Русалина, – Нельзя в священное место спокойствия и благодати заходить с такими глазищами.

И Айгуль послушно легла, всматриваясь в проплывающие облака и отыскивая в них овечек, волков и как-то оказавшиеся в небе калачи. Рука Русалины лежала рядом и девушке захотелось коснуться, взяться за неё. Сплетение сестринских кистей, объятия ласковой травы, прохладный ветерок, напевающий мелодию молодой листвой — она бы могла уснуть и проспать до самого утра.

– Что же с нами будет? – сказала Айгуль, прикрыв глаза, – Неужели моя судьба — выйти за Даяна?

Рука сестры соскользнула, оставив от своего тепла только воспоминания, и коснулась закрытых бутончиков диких цветов. Нежно гладила Русалина их, от стебелька до соцветия, всматриваясь в красные головки, закрывшиеся для сна.

– Погадаем и узнаем, – прошептала девушка.

– У тебя на всё ответ один. Чего тогда мы здесь расселись?

– Нельзя гадать, когда сердце неспокойно, – строго посмотрела Русалина, – Ты же помнишь наказы Бабушки: "Строго следуйте правилам — иначе жди беды". Перед тем, как карты раскинуть или в зеркало глянуть, надо бы отогнать плохие мысли и тревогу. Иначе злой бес завладеет телом, а того гляди и душой!

Трава под девушками улеглась, оставляя следы их пути. Айгуль даже заметила придавленные цветы, из которых плести и плести весенние венки, и лечебную траву, что Бабушка давала им, когда те болели. Нехорошим знаком показалась такая вроде пустяковая деталь. Хоть сестра и говорила успокоить душу и сердце, но они будто были невластны Айгуль. И с каждым их шагом, приближающим к родной беседке, возрастало желание обернуться и бежать, бежать далеко от неспешной речки.

– Может скоро искупаться сможем? Вроде и тепло уже, скоро солнышко прогреет водичку.

– Рано еще, – облизнув высохшие от волнения губы, сказала Айгуль, – Да и старшие запретили купаться, забыла?

– Ну дурость! Она сама виновата, что ко дну пошла, – надула щеки Русалина и показала язык речке.

Они уже вышли к берегу, который омывала вода, и где давно сошел снег, лед и плохие воспоминания. Год назад, прошлой весной, здесь утонула молодая и здоровая девчушка. Никто так и не смог понять, как случилась беда, только и могли довольствоваться слухами да строить догадки. Кто-то говорил, мол с ума от горя сошла она, вот и бросилась в воду. И только шепот иногда, во время шумных праздников, вспоминал про черную полосу, возникшую в жизни девушки.

– А вдруг прокляли её?

– Сплюнь!

Айгуль знала, что проклясть человека просто так нельзя. Черная магия всегда забирает что-то взамен и одной только невинной жизнью сыта не будет. А с тех пор, как нашли тело утопленницы, в деревни их тихо и спокойно. Вскоре все, кроме родственников утонувшей девушки, забыли про этот случай, зажив своей размеренной жизнью.

Русалина села на деревянную ступеньку беседки, которая уже обветшала, но все еще поддерживала жизнь благодаря стараниям сестер. Крыша давно прохудилась, через неё росла длинная, усыпанная маленькими, еще не раскрывшимися, бутончиками цветков, зеленая лоза. Ни стульев, ни стола внутри не было – всё сгнило. И пол, уже кое-где отсыревший и прогнивший, не внушал доверия. Жить ему осталось не больше года.

Сестры всеми силами пытались сохранить обаяние любимого места, прибегая к беседке после дождя и убирая лужи на древесном покрытии. Летом, когда удавалось упросить отца, они приходили с краской, но хватало не на всю беседку – так их ремонт затянулся уже на несколько лет. Несмотря на все старания, спасти островок безмятежности, где сестры делились тайнами и гадали на суженых, никак не получалось.

– Тут так тихо и спокойно, – облегченно вздохнула Русалина, облокотившись на ступеньки спиной, – Ни криков маменьки, ни упреков отца. Только ты, я да наша беседка.

Айгуль прикоснулась к беседке, чувствуя с ней связь, и положила на перила голову. Она была полностью согласна с сестрой и уже забыла все тревоги, которые по пути терзали её сердце.

Способность беседки – настоящее чудо давних воспоминаний, когда вся родня собиралась в ней, устраивая чаепития и встречи с другими семьями. Ах, как чудно было то время, когда Русалина была еще мала, а Айгуль не надо было думать о женихах. Давно уже отец и матушка отказываются возвращаться, прося и дочек не навещать беседку.

– Если матушка узнает, куда мы ходим...

– Ох, она лопнет от злости! – продолжила Русалина, крутя свои русые волосы на пальце.

– Это точно, – рассмеялась Айгуль, представляя красное от гнева лицо матушки, – Поэтому давай погадаем и вернемся, а завтра придем сюда снова – только ты и я.

– А что жениха своего не возьмешь?

Русалина вскочила со ступенек и понеслась вдоль берега, убегая от Айгуль. Сестры хохоча, догоняли и в шутку дрались, а потом снова бежали, пока совсем не выдохлись.

Солнце все дальше и дальше укатывалось, время текло незаметно. Скоро их хватятся, будут искать и, если найдут около беседки – накажут. А Айгуль, как бы ей не хотелось этого, отправят раньше времени в дом к жениху.

От мысли о Даяне по спине прошли мурашки. Айгуль только сейчас начала понимать, что её ждет. Расставание с сестрой и родителями, новый дом и старый муж, которому она должна будет родить детей. И никакой любви и сказки, о которых она так мечтала.

Опустив ноги в речку, Айгуль будоражила воду. Русалина села рядом, в руках она держала засушенные листья смородины.

– Бери, гадать будем.

– На судьбу?

Сестра кивнула, завязала ленточкой волосы. Айгуль повторила за ней. Волосы при гадании должны быть убраны, чтобы не мешали, не отвлекали. Листья смородины девушки кинули в воду, наблюдая в какую сторону их утянет ветер или поток реки.

Русалина быстро потеряла интерес, гадание сегодня не шло. Её листок застыл на месте, ни ветер, ни течение, ничего не могло сдвинуть его с места. Даже волны, которые делала Айгуль, не сдвигали лист, он словно приклеился.

– Странно, – сказала Русалина, – Сегодня полная луна, а гадание совсем не выходит...

– Может надо подождать?

Но слушать сестру она уже не стала. Русые волосы освободились от ленточки, легли на узкие плечики. Русалина побежала к беседке, попрощаться и пообещать вновь прийти.

Айгуль осталась на берегу, всматриваясь в воду, на которой застыли два листочка. Обычно все гадания у них получаются, что-то да увидят, а тут совсем ничего. Поставив локоть на коленку, Айгуль задумалась и снова к ней вернулись мысли о скором уходе из дома. В уголках глаз выступили слезы, которые она тут же смахнула. Обида на родителей терзала, но всё-таки из отчего дома уходить не хотелось, какими бы отец с матушкой строгими не были. И как же сестрица будет без неё? С кем она, в тайне ото всех, будет бегать к беседке?

– Ну ты идешь?

Крик Русалины разбудил Айгуль, она встрепенулась и чуть было не упала в речку. Напугав и себя, и сестру, Айгуль тут же отползла от края, вцепившись руками в траву. Стряхнув грязь и прилипшую зелень с ладоней, девушка посмотрела в речку и увидела, как её листик смородины, плававший рядом с листиком сестры, медленно тонул, скрываясь под толщей воды.

– Айгуль! Не шути так.

– А ты в следующий раз громче кричи, дурочка. Напугала, чуть не поседела.

– Да тебя обычно и медведем диким не испугать, идешь ягоды собирать, а тут просто окликнула...

– Переживаю просто, – сказала Айгуль и указала на воду, – И лист мой ушел под воду, смотри...

Русалина поглядела, а потом повернулась и рассмеялась. Два листа по-прежнему стояли на воде, не сдвинувшись ни на сантиметр. Смутившаяся Айгуль прикусила губу.

– Приснится же такое, – только и буркнула она.

Убрав ленточки в мешочек и раскидав вокруг душистую ромашку, чтобы задобрить водяных духов, сестры последний раз посмотрели на беседку, грустно покосившуюся на одну сторону. Уходить не хотелось, но солнце почти укатилось за горизонт — как же будет недовольна матушка.

Обратно шли молча. Айгуль прижимала свой мешочек к груди и оглядывалась по сторонам. Чаща, через которую они возвращались, хмуро провожала сестер. Вместо берез тут стояли сосны, заволакивая небо вечно зелеными ветвями. Ухала сова, трещали под ногами мертвые ветки. Где-то каркнул испуганно ворон, напугав и Айгуль. Она выронила из рук мешочек, рассыпались листья смородины и разлетелись в разные стороны так, что уже и не собрать их было.

– Лина?

Но сестра не отвечала. Обежав несколько сосен, Айгуль остановилась. Русалина пропала, может уже убежала далеко вперед, а может это всё морок. Девичье сердце перед нежеланным замужеством решило устроить ей проверку.

– Линочка, милая?

И снова тишина. Нет ни уханья совы, ни крика ворона, что вывел бы Айгуль обратно в реальность.

Озираясь, она не могла понять, куда же ей бежать, а может и вовсе остаться на месте. Может родители придут, не дождавшись её возвращения, и спасут, помогут? Нет уж, подумала Айгуль, скоро не станет рядом с ней родного плеча, самой придется со всеми бедами справляться. Пойдет она, вперед, и выйдет к родному саду.

Деревья сменяли друг друга, пока Айгуль шагала по темной чаще. Медленно, вдруг она все-таки не в ту сторону идет, а её нагонят, повернут в правильную. Только чаща продолжалась, не видно было ни конца, ни края. И звуков по-прежнему не слышалось, даже ветки под ногами не хрустели.

Страшно стало, сердце забилось, спина почувствовала чей-то взгляд. Но никого не было, когда Айгуль резко обернулась. Биение не успокоилось, ноги сами понеслись по тропе. Уже не различая дороги, с мокрыми от слез глазами, Айгуль выбежала на знакомый берег. Тут стояла беседка, тут плескалась речка. Обрадовавшись, девушка перевела дух, выравняла дыхание.

– Мы тебя уж заждались, – сказал ей кто-то.

Айгуль повернула в сторону голову и не поверила своим глазам. В беседке, где стоял их любимый столик и стульчики с узорами, сидела вся семья. Дорогая сестрица, держа в руках пяльцы и иглу, корпела над очередной вышивкой, которую заставила её делать матушка. Отец разливал из самовара чай, дым валил трубой.

Разум у Айгуль затуманился, как иногда бывает от дурман-травы, она не находила себя от счастья. Их семейные беззаботные деньки вернулись, можно снова ни о чем не волноваться. Присев рядом с сестрой, Айгуль улыбнулась и взяла чашку. Не пахло ни цветами, что росли возле беседки, ни ароматным лимоном, что плавал в чае. И о Даяне девушка уже не думала, того не существовал больше в её новой реальности.

Айгуль веселилась, пока луна не ушла на покой, дав солнышку озарить всю полянку. Тогда девушка подошла к речке, чтобы умыться, освежиться, хоть и не чувствовала усталости. Надо же, подумала она, целый день не спала, а сна ни в одном глазу.

Зачерпнув ладонями воду, она не поднесла ни капли к лицу. Из глубины поднялся листочек, тот самый, на котором они с сестрой гадали вечером. А потом, следом за ним, всплыло тело. И в нём Айгуль узнала себя.