"Истории из детства"

Глава 1. Врач.

Впервые над вопросом, кем я буду, когда вырасту, я задумался года в три. А поскольку воспитывала меня бабушка, вернее, если быть точным, прабабушка, которая свою жизнь посвятила медицине, то выбор естественным образом пал на профессию врача. Потом было еще множество других профессий. О них я с упоением мечтал, а став подростком, что-то о них читал. Но каждый раз, после охлаждения к очередной жизненной стезе, я возвращался к мечтам стать врачом.

Примерно года в четыре, моя прабабушка Нина, у которой я жил, собрала по дому многочисленные медицинские инструменты и посуду и отдала мне. Я даже и представить себе не мог, о таком счастье. Тут были различные пинцеты, зажимы, корнцанги, специальные ножницы, шприцы «Рекорд» и целиком стеклянные «Люэра». Мне достался также стетоскоп, почкообразные лотки, и банки различных размеров. Совсем такие, как в детской поликлинике, куда, как и любому ребенку мне периодически приходилось наведываться.

Мне также были отданы книги по медицине, сохранившиеся в доме. Правда по причине малого возраста они интересовали меня тогда, в основном как источник картинок. И именно эти книги стали для меня поводом научиться читать.

В пять лет я освоил чтение и начал сперва по слогам разбирать подписи к картинкам в справочнике операционной и перевязочной сестры, которая из-за обилия иллюстраций была на тот момент моей самой любимой книгой. Читал я, разумеется, в основном подписи к картинкам. Периодически, смысл прочитанного не доходил до меня, и я шел к бабушке на кухню, где она обычно обитала в светлое время суток, с развернутой книгой и просьбой объяснить, что такое «бестеневая лампа» или почему зажим называют «Москит». Она откладывала свои дела, мыла вечно перемазанные в муке руки и терпеливо объясняла, иногда по нескольку раз, непонятный мне термин. Конечно и после ее объяснений многое оставалось для меня загадкой. Но я утешал себя мыслями о том, что уж когда вырасту, то непременно разберусь во всех этих премудростях. И уж, конечно, стану очень известным врачом. И точно никогда не перепутаю корнцанг с прямым зажимом. Я уходил в комнату, одевал белый халат, сшитый мне из простыни по случаю новогоднего костюмированного утренника в детском саду, где я, разумеется, был доктором и строго выговаривал большому плюшевому медведю, за то, что он для извлечения пули из раны использовал зажим, для сосудов, а не пинцет или корнцанг. Я закатывал глаза и менторским тоном сообщал удивленно таращащемуся на меня зверю, что не понимаю, чему его учили в медицинском институте и что я бы не доверил ему даже аппендицит вырезать, не то, чтобы извлекать пулю у раненного милиционера. Милиционером, обычно был большой пластмассовый волк из мультфильма «Ну-погоди!», заботливо уложенный на «операционный стол», составленный из двух табуреток и укрытый наволочками так, что оставалась открытой только морда, и раскрашенный красным фломастером бок, из которого, собственно, и планировалось извлекать «пулю».

Моя бабушка Нина, всегда очень гордилась тем, что я пойду по ее стопам и стану врачом. И чтобы привить у меня интерес к профессии, она не только отдала мне практически все штуки в доме, которые так или иначе были связаны с медициной, но и научила шить ватно-марлевые повязки, делать перевязки и обрабатывать раны зеленкой и йодом (что кстати весьма пригодилось мне в жизни). Также, она позволила мне организовать у себя «операционную». Которую я обустроил выкинув всю начинку из фанерного кукольного шкафа, доставшегося по наследству от мамы и разложив там запасы «перевязочных материалов» и расставив пузырьки и флаконы с подкрашенной акварельными красками водой. Журнальный столик, разумеется, тоже перекочевал в «операционную». Для того, чтобы на нем разложить инструменты мной была выклянчена белоснежная простыня, которую несколько дней бабушка не хотела мне отдавать и предлагала на выбор какое-нибудь другое постельное белье, которое я каждый раз с гневом отвергал. Вы когда-нибудь видели, чтобы в больнице инструменты лежали на столе, укрытом тканью в цветочек! Нет! Мне нужна была только белая простыня и в конце концов я ее разумеется заполучил.

Жертвами моего увлечения медициной стали большой, похожий на дубину кактус, живший в углу подоконника и все тот-же плюшевый медведь.

Очень быстро я понял, что в жесткие бока пластмассового волка укола не сделаешь, пинцетом его не щипнешь и я начал поиски нового пациента в доме. Старый, ленивый и вечно сонный бухарский кот Пушок, однако видимо не разделял моей тяги к медицине и наотрез отказался лечиться, исцарапав меня до крови, при первой же попытке сделать ему прививку. Я, конечно, очень расстроился. Кроме Пушка и бабушки Нины, потенциальных пациентов в доме больше не наблюдалось. И тут я вспомнил об огромном кактусе, который рос в своем горшке в углу подоконника, за шторой. Поняв, что этот пациент (при должной сноровке, если помнить об иглах) сопротивляться лечению не будет, я начал потихоньку тырить из домашней аптечки ампулы с разными лекарствами. Делать это было сложно, поскольку аптечка находилась в большом старинном буфете на кухне, а кухня днем почти всегда была занята бабушкой, которая утра и до вчера пекла, варила, тушила, солила, мариновала, чтобы любимый правнук, вкусно и правильно питался, рос здоровым, и стал, разумеется, врачом.

Ради доступа к вожделенной аптечке я даже стал соглашаться побыть дома одному, когда бабушке Нине нужно было сходить в магазин за молоком или хлебом. Как только дверь закрывалась, мы с Пушком наперегонки летели на кухню. Он запрыгивал на стол, в надежде, что там имеется что-нибудь вкусное. Я же, подтаскивал к буфету табуретку, взбирался на нее и тырил заветные ампулы.

Глава 2. Пушок.

Во время одного из набегов на буфет, я открыл для себя тот потрясающий эффект, который возникает, если разлить в присутствии представителя семейства кошачьих на полу несколько капель валерианки.

Дело было так. Бабушка ушла в магазин за продуктами, а я привычно подтащив табурет к буфету забрался на нижнюю часть этого старинного сооружения, которая как и у многих его собратьев была шире и больше верхней и представляла собой весьма удобную ступеньку. На ней можно было весьма комфортно пристроиться производя ревизию в аптечке, находившейся в верхнем отделении за стеклянной дверцей. Как только я засунул в карман несколько ампул с но-шпой и пару ампул раствора аммиака, как мое внимание привлек красивый, темно-коричневого стекла пузырек с крупной надписью: «Настойка валерианы». Я помнил, что периодически, когда бабушка нервничала, она подходила в буфету, доставала этот пузырек и очень смешно прищурив один глаз капала из него темную и весьма резко пахнущую жидкость в маленькую рюмку. Потом она разводила все это водой и залпом выпивала. После этого, от нее еще долго пахло, этим удивительным и странноватыми запахом.

Итак, я достал пузырек, открутил крышку и обнаружил под ней еще белую полиэтиленовую пробку, которую тут же стал выковыривать ногтем. Пробка сидела плотно и никак не хотела поддаваться. Сил у меня было не много. Я понимал, что скоро уже должна вернуться бабушка. Поэтому я усилил попытки и наконец, пробка выскочила из горлышка. Рука моя дернулась, и несколько капель упали на пол.

Пушок, сидящий на столе в отсутствие хозяйки, сделал какую-то странную стойку и спрыгнув на пол, стал с упоением слизывать капли валерьянки с пола.

– Вот и хорошо, –подумал я. –Бабуля придет, а на полу чисто и мне не придется объяснять, почему разлита валерьянка.

Кот, нализавшись коричневатых капель, внезапно решил вспомнить молодость и начал как игривый котенок валяться по полу, перекатываясь с боку на бок. При этом он издавал какие-то смешные звуки, отдаленно напоминающие песни нетрезвого человека. Мне весьма понравилось такое необычное поведение ленивого и вечно сонного кота, и я решил немного добавить ему валерьянки. Это было ошибкой. Вместо нескольких капель из пузырька выплеснулась маленькая лужица и кот радостно, практически одним движением языка слизал ее. Уже через минуту, он как полоумный метался по полу кухни, запрыгивал на спинки стульев, носился по столу, снося на своем пути солонки и плетеные корзинки для хлеба. Он запрыгнул в раковину, которую всегда почтенно обходил стороной и с грохотом пронесся по приготовленной к мытью посуде разбрызгав по стенам все, что было в замоченных мисках и тарелках. После этого он одним стремительным броском метнулся на плиту, перескочил ее и как заправский гимнаст стал карабкаться по шторе на карниз. Ловко пробежался по нему и спрыгнул прямо из-под потолка на стол, перекатился по скатерти и плашмя шлепнулся на пол.

Я сидел в ужасе от происходящего и понимал, что скрыть разгром не удастся и мне здорово влетит. Конечно, кота нужно было срочно изолировать в ванной, чтобы бабушка не увидела в каком он состоянии. Я попытался робко спустить с буфета ноги вниз, но тут, катающийся по полу мокрый клокастый комок шерсти, который много лет представал перед всеми в качестве вальяжного и очень благородного кота, сделал прицельный прыжок попытавшись вцепиться огромными когтями мне в ноги. С меткостью, в тот момент у него было, мягко говоря, не все в порядке, и он промахнувшись на добрых полметра, с треском воткнулся головой в дверцы буфета, плюхнулся на спину, издал какой-то совершенно непередаваемый звук, и завертелся на пузе, оставляя в щелях пола клочья мокрой шерсти. Спустя много лет, в кинотеатре, я услышал звук похожий на тот, что издал воткнувшийся в буфет кот. Так по мнению одного известного голливудского режиссера звучит иерихонская труба, своим звуком разрушающая стены городов.

Через несколько минут, я услышал, как открывается входная дверь и в проходе, между коридором и кухней появилась бабушка, несущая в руках большую сетчатую авоську с продуктами.

Пушок внезапно остановил бешеное вращение. Из своего положения на полу он мог видеть только подол платья и ноги в полосатых хлопчатобумажных колготках. Такие колготки, во времена моего детства носили все бабушки в стране.

Кот издал какой-то радостный утробный звук и прищурив один глаз смело бросился в атаку на эти самые ноги…

Моя бабушка Нина, была человеком весьма неробкого десятка и много что повидала и пережила за свою трудную жизнь, однако к такому приему она была явно не готова. Когда в ноги ей вцепился вылетевший из кухни здоровенный котяра, с безумными зелеными глазищами и торчащими во все стороны клоками мокрой слипшейся шерсти, она от изумления и боли выронила из рук авоську, из которой тотчас же брызнуло во все стороны молоко и завопила так, что кот мгновенно пришел в себя и попытался ретироваться в коридор. Но не тут-то было…

Тапок бабушки, в долю секунды оказался у нее в руках и с оглушительным хлопком обрушился на голову кота.

– Стой сволочь, – кричала бабушка, – стой подонок, убью.

Протрезвевший и ужаснувшийся своих деяний кот безуспешно пытался укрыться под ванной, потом, под большим шкафом, затем под кроватью и наконец в кладовке, откуда доносились его жалостные вопли и шлепки тапка.

Когда с экзекуцией кота было покончено, бабушка вспомнила, что любимый правнук все-еще сидит на буфете. Спуститься я не мог, поскольку в процессе военных действий кот уронил табурет, с которого я залезал наверх.

Озадаченно бубня про то, что она решительно не понимает, что это нашло на всегда миролюбивого и старого кота, бабушка поспешила мне на выручку.

– Этот поганец тебя на буфет загнал? Вот же гад какой! – громогласно возмутилась она. ­­– Сейчас, сейчас я тебя спущу вниз, ты только не бойся.

Однако войдя на кухню, она стала принюхиваться и подойдя ко мне вплотную, пристально глядя в глаза спросила:

– Ты чем его напоил, мерзавец?

– Я, я это… Я нечаянно. Чесслово. Я просто валерьянки выпить хотел и капнул нечаянно на пол, – заикаясь и зеленея от страха пробормотал я.

– Нечааааяяянно? – бабушка побагровела и вцепилась стальной хваткой мне в плечо. – А ну слезай гаденыш со шкафа, – я тебе сейчас такое нечаянно устрою, ты у меня век помнить будешь! – А ну, паразит, бегом вытирать молоко с пола, пока соседей не затопили! Нет! Стой! Паршивец! Там стекло битое, я сама уберу! Не дай бог порежешься, отвечай потом за тебя перед твоими идиотами родителями!

Словом, влетело мне тогда сильно. Хотя обычно, методы физического воспитания бабушкой Ниной всячески порицались и родителям обычно, запрещалось меня даже пальцем трогать.

Глава 3. Кактус.

Воровству ампул из аптечки пришел конец. В следующий раз я обнаружил, что стеклянная дверца буфета закрыта на ключ, который бабушка старательно прятала. Я не мог больше пополнять запасов лекарств в моей «операционной». Правда к тому моменту, у меня уже было запасено что-то около 20 разных ампул. И я с удовольствием перешел от вопросов материально-технического снабжения, к постановке диагноза и затем к лечению кактуса.

Поскольку кактус на все мои попытки собрать анамнез предпочитал упорно и весьма высокомерно молчать, пришлось ставить диагноз в условиях той информации, которая была в моем распоряжении. Я определил, что у него полиартрит, на основании того, что кактус совершенно не гнулся и вел себя как палка. Примерно тоже о своих ногах говорила бабушка Нина, когда у нее начинались обострения этого самого полиартрита.

И я начал его лечить. Я делал ему уколы два раза в день, утром и вечером. По одной ампуле разных лекарств. Еще я проводил обходы через каждые несколько часов и оценивал визуально, полегчало ему или нет.

При этом, я научился заправски подпиливать ампулы пилочкой и отламывать кончик ваткой, совсем как делали врачи, когда ставили уколы мне.

Однако, кактусу никак не становилось легче. Уколы я делал примерно в одно и тоже место, здраво рассудив, что раз мне уколы делают исключительно в левую или правую ягодицу и никогда не делают в грудь, бока, живот или шею, значит и кактусу нужно делать тоже в «ягодицу».

В месте куда ставились уколы, на изумрудно-зеленой поверхности кактуса через несколько дней появилось коричневое пятно, которое стало быстро расти и проваливаться внутрь. Я сменил дозировку и частоту инъекций и стал делать по две ампулы три раза в день. Кактус стал клониться в бок и изменил цвет. Вместо ярко-зеленого он стал желтовато-коричневым, что вскоре и обнаружили бабушка с мамой.

Мама приехала помогать делать генеральную уборку. Отдернув штору, она увидела выгнувшийся в предсмертной агонии пятнистый коричневатый кактус, более всего напоминавший в тот момент чудовищный, гниющий банан с колючками.

– Бабуля, а что это с кактусом-то, – спросила мама.

Бабушка подошла и всплеснула руками.

– Ничего не понимаю, столько лет рос. Я ж его вроде и не заливаю.

–Может он, наоборот. Того? Засох? – предположила мама.

– Да не должен, – всплеснула руками бабушка Нина.

– Сережка, ты ничего не делал с кактусом? – спросила мама и внимательно посмотрела на меня.

– Да нет, что ты! – вступилась за меня бабушка, – он как укололся им года два назад, вообще в тот угол не подходит, – проговорила она.

В этот момент, кактус наклонился еще сильнее и мама аккуратно, веником постаралась его выпрямить, в результате чего, он надломился и с глухим стуком большая его часть, начиная от места куда я делал уколы, упала на пол.

– Странно, от него пахнет нашатырем, – проговорила мама и снова внимательно посмотрела на меня.

Я старательно имитировал игру в машинки и не замечал происходящего возле окна.

– Видишь же, сгнил совсем, – проворчала Нина, – конечно будет пахнуть нашатырем, вон посмотри какие сопли, где сломано, – сердито проворчала она и ткнула в сторону кактуса пальцем.

Мама пожала плечами и ловко зажав остатки растения между совком и веником унесла его на кухню, где стояло мусорное ведро.

Пока мамы не было, бабушка печально покачала головой и словно в пустоту сказала:

– Вот ведь поганец-то. Вырастила же на свою голову.

Когда история с кактусом стала подзабываться, я вдруг к своей великой печали обнаружил, что запас ампул с лекарствами в моем медицинском шкафу иссяк. Я никак не мог понять, как так получилось, ведь я отлично помнил, что на момент гибели колючего от неустановленного заболевания, у меня оставалось еще пять или шесть маленьких ампул с но-шпой, димедролом, раствором аммиака и дибазолом и две большие ампулы с Новокаином. Я обыскал все, вывалил все медикаменты и инструменты из шкафа на ковер и даже привлек этой необычной деятельностью внимание бабушки, которая вышла с кухни, как всегда, вытирая руки большим клетчатым полотенцем, прищурилась и спросила:

– А чего это ты такое делаешь?

– Да я это… Ну это… Я тут санитарную обработку провожу, – нашелся я.

– Ну-ну, – сказала она и снова прищурилась, – а ты знаешь, что медикаменты не должны лежать на полу? И уж, конечно, инструменты тоже.

– Я все пастери…. пластери…. простерилизую, бабуль, – сказал я и со вздохом начал укладывать, бинты, отрезы марли, салфетки и ватные шарики обратно.

– Ну-ну, – сказала бабушка снова, покачала головой и удалилась на кухню.

Одним словом, ампулы пропали и новых мне было взять негде.

Глава 4. Медведь.

Погоревав об утрате лекарственных средств, я вспомнил, что для уколов не всегда нужны ампулы. Например прошлой зимой, когда я долго болел, мне делали антибиотики. Они были в чудесных маленьких пузырьках с резиновыми пробочками закатанными толстой фольгой, которую нужно было в центре отогнуть, вогнать внутрь из большой банки соленый физраствор (что он соленый я узнал, когда попробовал его, обмакнув в банку палец и облизав его) и потом энергично встряхнув добиться растворения белых хлопьев антибиотика.

Так как в нашем доме всем руководил медик, а сидел на шее у этого медика ребенок, который имел замечательную особенность, подхватить какую-нибудь инфекцию, прямо не выходя из квартиры, в любое время года, то и лекарств всегда было очень много.

Помню, что как-то мы с бабушкой пришли в аптеку, которая располагалась на расстоянии одной автобусной остановки от нашего дома и когда подошла наша очередь, бабушка Нина, достав бумажку стала диктовать тетеньке за окошком чего и сколько нам нужно купить. Когда гора лекарств, громоздящаяся на прилавке, стала достаточно кошмарных размеров, сухонькая старушка с палочкой, стоящая в очереди за нами, осторожно поинтересовалась у бабушки, большая ли у нас семья и коль мы все такие «болезные», не пробовали ли лечиться народными средствами или «может лучше к батюшке сходить, он то непременно поможет». Бабушка Нина окинула не в меру любопытную соседку по очереди свирепым взглядом и через зубы процедила:

– Это все ему, – мотнув в сторону меня головой.

Старушка уставилась на меня с видом какой-то неземной скорби. Погладила сморщенной сухой рукой по голове и помакнув увлажнившиеся глаза кончиком платка, повернувшись к стоявшему за ней в очереди краснолицему мужчине тихо и печально сказала:

- Не жилец… От ить оно как…

Краснолицый, тоже очень печально посмотрел на меня, тяжело и протяжно выдохнул, но ничего не сказал. А я так и не понял, кто же этот самый «не жилец» и почему все так грустно смотрят в мою сторону.

Поскольку лекарства закупались впрок, то даже тот факт, что половина подъезда нашего дома ходила к нам за «таблеточкой от головы» или «чего-нибудь от живота» или даже за «Нина Ивановна, я вчера это… ну, того… так сегодня совсем худо, дайте чёнить, а?» не приводил к такому расходу лекарств, чтобы они кончались. Поэтому раз в два-три месяца бабушка Нина проводила генеральную ревизию аптечки на предмет проверки сроков годности и мне иногда удавалось выклянчить наиболее красивые коробочки и пузыречки от просроченных лекарств.

Во время очередной ревизии, я подсунул ей почти все флаконы от антибиотиков и среди-них естественно оказался десяток штук с истекающими сроками, а поскольку за окном было лето и болеть в ближайшие месяцы я явно не собирался, она милостиво разрешила мне забрать их, проконтролировав, чтобы я вскрыл и тщательно промыл каждый флакон.

Я заправил их кипяченой водой, красиво расставил в шкафчике и понял, что мне срочно необходим пациент. Который вскоре и нашелся на моей кровати.

Из командировки мама привезла мне огромного плюшевого медведя, набитого опилками. Это вам не современные мягкие игрушки, напичканные синтепоном или другой мягкой и практически невесомой искусственной дрянью. Это был настоящий медведь, набитый опилками, наверное, такими же как в голове у легендарного Винни-Пуха. Тогда мне казалось, что весил он целую тонну, а ростом был почти с меня. Тот самый медведь с плохим медицинским образованием, который неправильно использовал инструмент при извлечении пули из волка-милиционера. И именно ему суждено было стать моим следующим пациентом.

Я провел полный осмотр и установил, что, судя по имеющимся симптомам, у него довольно запущенный гастрит. Пришлось довольно долго объяснять косолапому, что, если не лечить гастрит, он перейдет в язву желудка. При язве у него будет идти в животе кровь и можно даже умереть, если она лопнет. По чистому стечению обстоятельств, за несколько месяцев до этого я тоже проходил обследование по подозрению на гастрит, и выслушал много страшных рассказов о том, что бывает с мальчиками и девочками, которые его не лечили.

Медведь выслушал мой монолог с молчаливым согласием, после чего я назначил ему уколы по два раза в день, в течение месяца.

Каждый день, я выслушивал его. Благо у меня был отличный стетоскоп. И обнаруживал то хрипы в легких, то аномалии сердечного ритма. Я проводил пальпацию живота и непременно сталкивался с тем, что живот у медведя увеличен и твердый.

А уколы меж тем делались ему регулярно, в верхний внешний квадрант медвежьих ягодиц, как и требуют правила постановки инъекций. И на этот раз лекарства не заканчивались, поскольку флаконы от антибиотиков открывались и их всегда можно было заправить водой из под крана, иногда с добавлением соли (чтобы было похоже на физраствор) иногда с добавлением сахара (чтобы было похоже на раствор глюкозы).

Разумеется, медведь переехал жить с моей кровати в «операционную», которая у меня была совмещена с палатой.

Приблизительно недели через три после начала лечения, мама, которая бывала у нас наездами, стала раз от раза принюхиваться и спрашивать бабушку, что это у нас в квартире протухло? Бабушка всякий раз говорила ей, что ничего не чувствует и что может с подъезда чем натянуло.

В итоге, еще через две недели запах почувствовала даже она. Бабушка обыскала кухню, открыла все шкафы, перебрала все запасы продуктов, разморозила и промыла с хозяйственной содой холодильник, отодвинула и вымыла с мылом пол под ним, но ничего не помогало. Мусор, который обычно выносился рано утром, стал выкидываться по два раза в день, но запах не исчезал. При этом наблюдательной мамой было замечено, что на кухне-то как раз и почти не пахнет, но становится невыносимо в… моей «операционной».

Я сопротивлялся обыску как мог. Да и как могло быть иначе. Ведь самочувствие пациента продолжало ухудшаться день ото дня. Поэтому, совершенно неправильным было бы нарушать режим покоя, и предъявлять маме с прабабушкой не выздоровевшего медведя.

Закончилось все тем, что в нестерильной одежде, в грязных тапках, в которых она ходила по всему дому, мама зашла в «операционную» и безошибочно угадала источник запаха. Она схватила его за большое полукруглое ухо, подняла над игрушечной кроватью, на которой он отдыхал, и задница у медведя отвалилась…

Посыпались гнилые, мокрые, коричневого цвета опилки и самое страшное оттуда же посыпались белые, жирные черви.

Помню, как мама кричала, что больше не купит мне никогда, ни одной игрушки, что вырастила не ребенка, а чудовище, что я остался без мороженого до конца года, что рыбалка, на которую мы собирались – отменяется, и вообще я пожизненно наказан.

Потом мама и бабушка Нина долго ссорились на кухне за закрытой дверью. Потом бабушка распахнув настежь дверь грозно пророкотала маме:

– Вон из моего дома и чтоб духу твоего здесь не было.

Потом мама долго плакала в прихожей и наконец уехала в квартиру, где она жила со своим новым мужем.

Уставшая бабушка зашла в комнату, где я сидел, вжавшись в угол дивана. Она села рядом и усталым тихим голосом сказала:

– Через двадцать минут будем ужинать. И приберись в операционной. В больнице не может быть такой грязи и беспорядка.

Глава 5. Летчик.

Примерно до одиннадцати лет, мы с прабабушкой Ниной каждый год летом уезжали отдыхать к нашим родственникам в Алма-Ату и возвращались обратно в начале осени. Это было лучшее время за весь год. Я ждал моей Алма-Аты даже больше, чем своего дня рождения и нового года.

Там были мои друзья, там была удивительная природа, там были строгая тётя Лиля, которая на самом деле была второй дочерью Нины и потому являлась мне не тётей, а двоюродной бабушкой, и моя любимая Лена, ее дочь, со своим мужем дядей Сережей, таким необыкновенно добрым и в то же время очень мужественным человеком который работал в странном месте под названием ДОСААФ и участвовал в автомобильных гонках, там была Марина старшая сестра Лены и дочь тети Лили со своим мужем дядей Володей, который работал в «месте про которое не надо вслух говорить».

В Алма-Ате меня все любили баловали, и там меня отпускали гулять без взрослых, что делало каждую вылазку в соседний двор или на территорию закрытой на лето школы безумно интересными.

В Алма-Ате мы ходили купаться на озеро и каждый день ели очень много невероятно вкусных фруктов, которые не идут ни в какое сравнение с теми, что продавались у нас в магазине. Мы ездили на Капчагай. Это такое искусственное водохранилище с очень чистой и теплой водой.

Так вот. Два раза в год, после каждого перелета, я просто заболевал небом и мечтал стать летчиком. Я рисовал самолеты на больших листах ватмана, которые давала мне Лена. Расчерчивал схему аэропорта и рулежных дорожек. Рисовал самолеты, стоящие на своих парковочных местах. Часто, когда мы шли в магазин игрушек, на вопрос тети Лили или Лены, что я хочу, чтобы мне купили, я всегда говорил – конечно самолет.

Моего увлечения авиацией хватало недели на две-три после каждого перелета. Потом воспоминания о перелете стирались из памяти и заменялись новыми более яркими мечтами и новыми идеями. Обычно по возвращению домой, мне хватало нескольких дней, чтобы понять, что авиация, это конечно хорошо, но вот быть врачом, это куда интереснее, да и в конце концов – можно же стать врачом, который лечит летчиков! Я видел в одном фильме, что у такого доктора есть кабинет прямо в здании аэропорта, с большими панорамными окнами выходящими прямо на летное поле. И вот эти все серьезные и строгие дяди в форме приходят к этому доктору, а он задумчиво так смотрит на них через зеркальце, прикрепленное на лбу, откидывается в кресле и с задумчивым видом произносит:

– Ну-с, голубчик, кажется, вы отлетались…

Или

– Давление пошаливает, тоны глуховаты, отдыхать вам нужно больше батенька, иначе и до списания недалеко.

И все эти красавцы в погонах и с лампасами, вмиг становятся такими беспомощными, что-то лопочут, мнут в руках фуражки и пытаются как-то оправдаться.

Моя добрейшая мама, каждый раз, как я ей сообщал, что планирую стать летчиком, сразу мне заявляла, что ни в какие летчики меня не возьмут, потому, как там нужно железное здоровье, идеальное зрение, нужно заниматься спортом, а я мало того, что половину жизни с простудой провожу, так у меня еще и пролапс какого-то митрального клапана, и жрать я толком не жру, как все нормальные дети.

Так, что с мечтой о небе, пришлось распрощаться еще в раннем детстве. И до сих пор, каждый раз, как я сажусь в самолет, у меня возникает мысль, что ведь это я мог сейчас сидеть в кресле пилота и произносить: «Уважаемые пассажиры, мы приветствуем вас на борту нашего авиалайнера, выполняющего рейс по маршруту…»

Глава 6. Дворник.

Все дети - натуры увлекающиеся и я не был исключением. В перерывах, между острым желанием стать врачом я переживал приступы желания быть всеми более-менее известными мне профессиями по очереди. Однако, ни одна из профессий, которые я примерял к себе, не вызывали у моей мамы такого ужаса и непонимания, как мое заявление, сделанное поздней осенью, когда мне было четыре года, тогда я гордо заявил ей, что, когда вырасту непременно стану… дворником.

После этого заявления мама уставилась на меня круглыми от ужаса глазами и часто-часто заморгала. А я довольный произведенным на родительницу эффектом удалился играть в солдатики.

Ей, как и всем вокруг было совершенно невдомёк, какие логические рассуждения и какие наблюдения меня привели к столь странному и ужасному с ее точки зрения желанию.

Помню, она сосредоточенно пила на кухне чай и глядя в пустоту спрашивала прабабушку Нину, где она просчиталась в моем воспитании и что сделала не так. Потом ей пришла в голову еще более ужасающая мысль. Ведь друзья нашей семьи и мамины подруги, периодически интересуются у меня, кем я хочу стать, когда вырасту. Представляете, что будет, если я скажу им, что планирую стать дворником… Все, это конец. Мы станем всеобщим посмешищем. От нас отвернутся все, даже соседи.

Из состояния транса маму вывел аргумент Нины о том, что ребенок конечно же перебесится.

– Сегодня он дворником хочет стать, завтра электриком, послезавтра космонавтом, а станет все-равно врачом, – подытожила она.

Всем им было не понять, как это круто быть настоящим дворником! Ведь дворник, он как бы сейчас сказали - настоящий супергерой. Вот представьте только себе.

Раннее, раннее утро. На улице еще темно и страшно. Закутанного в многочисленные кофты, пальто, шарфы, шапки, варежки и прочие предметы гардероба меня выводят на улицу, чтобы отвезти в детский сад. Ехать до него три длинных остановки на троллейбусе и потом еще долго идти пешком через дворы пятиэтажек. Вокруг темно и страшно. Воет ветер. Во дворах громоздятся страшные тени качающихся деревьев, что-то скрипит и стонет в темноте старых гаражей, какой-то жуткий вой доносится с помойки, мимо которой нужно пойти по пути на троллейбусную остановку. Взрослые, ведут себя тоже совсем не так, как днем, при свете Солнца. Сейчас они, закутавшись в пальто и куртки торопливыми шагами перебегают от подъездов до освещенного фонарями проспекта. Придерживают шапки и шляпы и во всех их движениях чувствуется напряженность и настороженность. Колдовской полумрак проглатывает пешеходов, как только они отходят от тусклых пятен света, проливаемых редкими фонарями. Страшно очень. Небольшое облегчение наступает, когда приходит переполненный троллейбус и мы протискиваемся внутрь. Там тепло, светло от лампочек под потолком и много взрослых людей. А когда много людей, всегда не так страшно.

Но вот мы подъезжаем к нашей остановке и снова нужно выходить в холодный воющий сумрак, долго ждать на перекрестке зеленого сигнала светофора и потом через дворы и огромный страшный пустырь пробираться к детскому саду, где так светло, тепло и уютно и где такие замечательные игрушки.

И только один человек, как настоящий богатырь, не боящийся чудовищ, прячущихся в темноте, никуда не бежит и не торопится в этот предрассветный час – это дворник. Он не боится этого мрака и этих звуков. Не спеша, с убийственной равномерностью он взмахивает здоровенной метлой, как будто разгоняя полчища сказочной нечисти. А когда наконец наступает утро и выходит Солнце, становится совсем обыкновенно и не страшно, дворник куда-то пропадает, словно добрый герой, победивший врагов, пропадает с из поля зрения благодарных зрителей.

Как же не захотеть стать таким человеком? Ведь любой мальчишка всегда мечтает быть настоящим героем.

Глава 7. Водитель троллейбуса.

Мама бывала у нас с прабабушкой нечасто, иногда я не видел ее по нескольку недель и именно поэтому она никогда не успевала понять, что «ветер переменился» и я уже хочу стать профессионалом в другой области.

Обычно ее визиты проходили примерно по одному сценарию. Она приезжала, гладила меня по голове, вручала какую-нибудь игрушку и шла с Ниной пить на кухне чай с домашней выпечкой, а я в это время изучал подарок. Как раз к моменту, когда я наигрывался новой игрушкой и радостно бежал к ним, чтобы продемонстрировать все возможности подарка, мама вставала, передавала прабабушке очередную сумму денег на мое содержание, целовала меня в лоб и уходила.

И вот в очередной свой приезд, она застала меня сидящим на кресле посреди комнаты. Передо мной стоял табурет, на котором находились переносной радиоприемник, и большой круг, сваренный из металлического прута, с торчащей из центра короткой трубой, который использовался в перевернутом состоянии как подставка под ёлку. Каждый год, в конце декабря круг клался на пол, труба торчала вверх и в нее втыкался ствол дерева. Сейчас же труба была обращена вниз и стояла на табуретке, а большой круг обращенный вверх очень напоминал руль. Через колени у меня был перекинут провод, на котором болтался микрофон, от старого катушечного магнитофона.

Я с упоением крутил свой импровизированный руль и периодически небрежным движением подносил к губам микрофон, произнося в него что-то вроде:

– Осторожно, двери закрываются, следующая остановка Горсовет.

После этого я нажимал на радиоприемнике три клавиши, символизирующие закрывание дверей и выкручивая руль плавно выруливал на дорогу.

Мама остановилась и словно боясь подтверждения своим догадкам спросила:

– Во что ты играешь сынок?

– Мам ну ты что, не видишь, я водитель троллейбуса, – ответил, не оборачиваясь я.

– Сынок, но это ведь просто игра, да? – поинтересовалась мама.

– Нет мам, я стану водителем троллейбуса, сразу как мне можно будет получить права, – ответил я, – дядя Слава из второго подъезда сказал, что права выдают с восемнадцати лет.

Мама нахмурилась, покачала головой и было очевидно, что ей совершенно не нравится перспектива заполучить сына – водителя троллейбуса. Поэтому она поджала губы и отправилась как обычно пить на кухню чай.

Часа через полтора, когда с чаем и пирожками было покончено, мама засобиралась домой, весьма удивленная тем фактом, что я на кухню не рвался и не пытался вытащить ее в комнату, чтобы продемонстрировать свои сокровища, добавившиеся с ее последнего визита.

Она зашла в комнату и увидела, что я лежу на ковре раскинув в стороны руки и ноги с закрытыми глазами и не шевелюсь.

– Сережа? А во что ты сейчас играешь, – спросила осторожно мама. — И почему интересно ты лежишь на полу, когда в комнате открыта форточка?

Я безмолвствовал.

– Сережа? – с тревогой в голосе позвала снова мама. – Сынок, что происходит?

Тишина.

– Сергей, прекрати меня пугать! – в голосе мамы послышались нотки тревоги. – Сергей, ты слышишь?!

Пришлось открыть глаза.

– Во что ты играешь и почему лежишь на полу?

– Ну мам, я же тебе уже говорил, я водитель троллейбуса! Чего непонятного то? Вот и руль, и микрофон, чтобы остановки объявлять!

– Тогда почему ты лежишь на полу? – в голосе ее послышалась угроза.

– Ну чего непонятного то? Я вел троллейбус по двенадцатому маршруту и начался сильный дождь.

– Так, дальше, – угрожающе прозвучало в ответ.

– Вот. И пошел дождь, а у троллейбуса слетели «рога». Ну, с проводов. Помнишь мы с тобой видели такое, когда ехали из садика домой.

– И что дальше? – грозно выпалила мама.

– Ну и я полез их… ну в смысле эти… «рога», ставить на место… и меня убило током. Потому что был дождь… Электричество же нельзя трогать, когда мокро. И пассажиры вышли из троллейбуса и положили меня на газон, чтобы все электричество из трупа ушло в землю, – бодро произнес я, невероятно гордый тем фактом, что знаю, как нужно поступать, когда кого-то убивает током.

Дальше мама сползла по стеночке на пол, выскочившая из кухни прабабушка пыталась поднять ее, а отчаявшись брызгала холодной водой. После двадцати минут хлопот, беготни и суеты, маму удалось поднять с пола и посадить на услужливо придвинутую мной табуретку.

– Я родила сумасшедшего урода, – тихо твердила она, проглатывая принесенную ей стопку валерьянки и глядя невидящими глазами в пустоту. – Сумасшедшего урода… Да…