Истории из детских жизней

Маска Игоря: Рассказ первый

Игорь проснулся рано, посмотрел на телефон — сообщение от матери: «Проверь, что она ребёнка покормит, я денег вам перевела».

Это была однокомнатная квартира. В зале — метров под двадцать — стояли детская кроватка, диван и кровать. В самом углу, напротив входа, — старый шкаф, громоздкий, будто его поставили здесь навсегда.

Игорь медленно потянулся. На этом диване было мягко, но одеяло казалось тяжёлым — словно придавливало к месту. Он не спешил вставать и уставился в окна напротив. Весна. Улица. Жизнь, идущая мимо — в лице редких прохожих.

То, что они жили на первом этаже и в зале сразу два окна, сильно напрягало его сестру. Она всё время мечтала о плотных шторах. Но были только тюли — прозрачные, ничего толком не скрывающие. Они создавали неправильную близость между их маленькой бытностью и любым любопытным прохожим.

Игорь встал, быстро оделся и оглянулся. Сестры не было. Ребёнок спал в кроватке.

— Не понял… а где она? — пробубнил он.

Он подошёл к детской кроватке, потом посмотрел на кровать — будто надеясь, что просто не видит сестру и она вот-вот появится. Пройдя комнату до конца, Игорь вышел в коридор. Свет там не работал, но это не мешало: слева падал свет из кухни, сзади — из зала.

Он заглянул на кухню — пусто. На столе стояла пустая бутылка мартини и лежала россыпь крошек. Игорь проверил ванную — тоже никого.

Поняв, что остался один на один с ребёнком, который скоро проснётся и начнёт просить есть, он полез к холодильнику. Была надежда, что там есть смесь, каша — хоть что-нибудь. Открыв белую дверцу с ручкой, как у раритетного автомобиля, Игорь увидел грязный и совершенно пустой холодильник.

Он проверил навесные шкафы и полки — везде было пусто. В животе заурчало, внутри нарастало чувство растерянности. Впрочем, к тому, что его могут оставить одного, Игорь давно привык.

Полгода назад он убежал из их квартиры — от постоянных побоев ухажёров сестры и вечной занятости матери. Из школы его уже выгнали — за полное отсутствие на занятиях. Когда он вернулся, в квартире жили чужие люди, а вокруг валялся строительный мусор.

Мать он нашёл на работе. Она дала ему пятьсот рублей и объяснила, как добраться до места, где они теперь будут жить с сестрой, пока в основной квартире идёт ремонт.

Три часа на поезде — и он оказался в этом городке. Сестра встретила его радостно, будто действительно любила. Игорю было важно верить в это. Как бы ни складывалась их жизнь, она всегда снова сводила их вместе.

Он любил сестру — она была старше на семь лет. Любил искренне. И так же сильно за неё переживал. Ему не нравилось, что она употребляет запрещённые вещества. При любом намёке на наркотики он устраивал скандал, требуя, чтобы она бросила. В ответ, по уже сложившейся традиции, получал побои. Хорошо, если только от самой Юли. Ухажёры не церемонились вовсе.

Из окна било синеватым светом — кухня выходила во двор, который уже через метр упирался в забор. Игорь сел за стол, смахнул крошки на пол и взял в руки телефон.

Денег на счету не было. Интернет не работал, как и звонки. Всё, чем был полезен гаджет, — входящие сообщения и часы. Игорь растянулся грудью по столу и уставился в экран, пытаясь понять, что можно сделать.

— Может, она в магазин пошла… — прошептал он себе.

Он знал точно — сестра уехала в город. К ухажёрам, пьянкам и гулянкам. И он не увидит её как минимум неделю. Сколько мать перевела денег, Игорь не знал. И вообще плохо понимал, как ими пользоваться: нормально ли покупать смесь за пятьсот рублей? Или она должна стоить двести?

— Придётся к тёте Ане стучаться… — выдохнул он, поднимаясь из-за стола.

Тётя Аня была их соседкой — лет тридцати, жила с пожилой матерью. Игорю она нравилась. Несмотря на очевидные минусы вроде периодического пьянства, она всегда была с ним нежна и добра.

Но именно это и давило сильнее всего. Его сестра тётю Аню ненавидела. Не просто ненавидела — высмеивала при всех, могла ударить. Их женская возня казалась окружающим смешной, но Анна была слабее и тише. Каждый раз она уходила побитой и униженной.

Стоя в коридоре, Игорь держал телефон, подсвечивая место, где стояла обувь. Он уже почти решил идти к соседке, когда в подъезде раздались шаги. Мальчик замер — вдруг всё-таки сестра.

Щебет птиц — звук дверного звонка — прозвучал как маленькое чудо. Игорь, стоя в одном ботинке, потянулся к двери и, осёкшись, спросил:

— Кто там?

— Бабуля, Игорёк, открывай, — из-за двери прозвучал хрипловатый, уставший голос.

Когда он открыл, вместе с бабушкой в квартиру вошёл свежий уличный воздух. Теперь, казалось, всё будет хорошо. Хотя бы сейчас. Игорь окинул взглядом её сумки: обычная женская и спортивная — набитая так, что молния не закрывалась.

— Фига, а я думал, ты уехала, — сказал он, удерживая дверь, пока бабушка разувалась.

— Да куда я уеду, — она сняла последнюю туфлю. — Сестра-то где?

— Свалила ночью, — Игорь пожал плечами.

Бабушка посмотрела на внука и пошла по коридору в комнату. Осмотрелась, что-то пробубнила уставшим голосом. Он почти ничего не разобрал и ушёл на кухню — будто надеясь, что у неё с собой найдётся хоть немного еды.

Минут через десять стало понятно: бабушка больше не шумит. Вещи, видимо, разложены, но выходить она не спешила. Ещё через пару минут женщина появилась в коридоре и спросила:

— Ты чего там уселся?

Чем ближе она подходила, тем отчётливее чувствовался запах алкоголя.

— Жрать, небось, хочешь? — улыбнулась она и достала небольшой бублик с маком.

Игорь, забыв обо всём, схватил его и сразу начал есть. Но стоило доесть — голод внутри разросся ещё сильнее. Он посмотрел на бабушку, но той было нечего сказать. Она пыталась спрятать маленькую бутылку из-под водки, которую он заметил сразу.

— Деньги-то у тебя есть? — не надеясь ни на что, спросил Игорь.

Бабушка пожала плечами и неловко развела руками, стараясь убрать бутылку подальше от глаз ребёнка.

Рядом с их домом находилось подпольное казино, вход в которое прятался за вывеской ломбарда. Игорь посмотрел на свой смартфон — произведение давно забытой фирмы, едва ли нужное кому-то вообще. Он тяжело вздохнул и снова взглянул на бабушку.

— Мелкой есть нечего. Я тоже голодный. Чего делать-то?

Бабушка улыбнулась, зачем-то приложила палец к губам и быстрым шагом ушла в комнату. Вернувшись, она гордо протянула Игорю фиолетовую купюру.

— Вот, — она на секунду даже перестала шататься, — пятьсот рублей. Но больше ни копейки.

— Ну хоть так, — Игорь взял деньги. — На кашку хватит.

— Н-нет! — бабушка перегородила дорогу, когда он уже рванул в коридор. — Мне чекушку не забудь взять!

Игорь кивнул, понимая, что никакой чекушки он не купит. Он обулся и вышел из квартиры.

На лестничной площадке он остановился и посмотрел на ободранную дверь соседки Анны. Сестра измазала её чем-то чёрным, похожим на гуталин. Игорь вздохнул, сожалея, что так и не отмыл её — хотя уже не раз обещал себе это сделать.

Но желание как можно быстрее купить еды вытеснило любой стыд. Игорь встрепенулся и почти бегом выскочил из дома.

На улице он глубоко вдохнул весенний воздух. Перед ним стояло здание — такое же, как то, в котором они теперь жили: два этажа, жёлтый фасад. Между домами — колодец, давно закрытый и заколоченный. Никому не нужный, он служил табуреткой для местных. В полуметре от него рос огромный клён, и его тень, видимо, была любимым местом взрослых.

Оставался вопрос, что именно покупать. Игорь видел, как мать кормила ребёнка обычным пюре, и задумался: что будет дешевле — картошка с молоком или детская каша? Сам он очень хотел взять картошку: так можно накормить и мелкую, и себя.

Он быстро пошёл по дороге. Через двести метров свернул налево, потом прошёл ещё столько же — до рынка, где местные бабушки и дедушки продавали овощи.

Город ему нравился. Маленький, но тихий. Здесь любой мог спокойно дать ему пинка или потрепать по волосам — в родном городе с ним такого не случалось. И всё же даже это ему нравилось: здесь все знали друг друга.

У рынка внутри всё опустилось. Работали всего четыре прилавка, и только за одним стояли вёдра с картошкой.

— Здравствуйте, — Игорь робко обратился к бабушке. — А почём у вас картошка?

— Сынок, за семьдесят… — бабушка запнулась, взглянув на него. — Нет, путаю уже. За тридцать рублей отдам.

Игорь быстро посчитал: можно взять десять килограммов, и ещё останется на молоко. Значит, они какое-то время продержатся. А там, глядишь, и мать приедет.

— А можно тогда десять килограммов? — он протянул единственную купюру.

— Господи ты боже, — бабушка растерянно посмотрела на него. — Не донесёшь ты столько. Худой-то какой, — она покачала головой. — Да ладно, — Игорь ответил с обидой. — Буду паузы делать, да дотащу. — Может, отца позовёшь? Или мать? — она огляделась. — Ты что, один тут? — Один, бабушка, — он выдохнул. — Да вы не переживайте, донесу. Правда.

— А пакет-то у тебя есть? Куда ж я тебе насыплю?

Игорь оглядел прилавки. Пакетов не было. Магазин находился через дорогу. Он посмотрел на перекрёсток, на прохожих, ища хоть какое-то решение.

— Ладно, держи ведро, — бабушка кивнула на большое гладкое ведро, доверху наполненное картошкой. — Только верни потом.

Игорь взялся за ручку и попытался поднять. Ведро лишь чуть сдвинулось. Он виновато посмотрел на бабушку — обещал же.

— Вот окаянный, — она хлопнула себя по бёдрам. — А ну, держи вот так.

Бабушка протянула ему пластиковую насадку на ручку. Теперь было не больно. Игорь ухватился двумя руками, поднял ведро и крикнул:

— Я сейчас донесу и вернусь с ведром!

Уже на перекрёстке Игорь пожалел, что пообещал бабушке вернуться. А ещё больше — что взял так много. В спину сильно и пульсирующе било, воздуха не хватало. Спина была мокрой насквозь — пот стекал вниз, как тонкий ручеёк.

К тому же накатывала плаксивость. Вроде бы всего ничего: перейти дорогу — и ещё минут десять таким темпом. Но он всё равно шмыгал носом, собирая последние силы.

Добравшись до подъезда, Игорь открыл дверь и, забравшись внутрь, поднял ведро на первый этаж. Остановился у двери квартиры. Быстро открыл и, нарочито громко пыхтя, затащил ведро внутрь.

В квартире было слишком тихо.

Он заглянул в комнату: бабушка спала на диване, ребёнок — в кроватке. Сестры так и не было. Игорь вернулся ко входу и дотащил ведро до кухни.

В углу стоял самый простой угловой диванчик. Сиденье поднималось — под ним был ящик для овощей. Игорь попытался поднять ведро и высыпать картошку, но сил не хватило. Тогда он стал перекладывать руками. Пересыпал почти половину, попробовал снова — и только тогда смог вывалить остатки в ящик.

В голове стоял образ бабушки. Перед глазами — две трясущиеся тонкие руки с бело-красными полосками на пальцах. Борьба между желанием вернуться на рынок и желанием просто сесть и не двигаться.

Но Игорь помнил: у бабушки осталось всего два ведра. Значит, нужно идти. Скоро всё скупят.

Хотелось скулить от боли в плечах и кистях. Но он вышел на улицу и пошёл в сторону рынка.

У колодца сидели Алексей и ещё пара маргинальных мужиков — потрёпанные, грязные, с бутылками пива. Игорь сейчас выглядел не лучше: майка испачкана землёй — он и сам не понял, когда успел, то ли пока пересыпал, то ли когда обтирал руки.

— Слышь, пиздюк, — окликнул его грубый голос. — Где ведро спёр?

— Ничего я не крал! — Игорь поспешил оправдаться.

— Подь сюды, — мужик сплюнул семечку. Голос был серьёзный.

Когда Игорь подошёл, мужчина со всего размаха ударил его ладонью по лицу.

Звёздочки. Темнота под закрытыми веками. И злость — настоящая, первобытная. Железный привкус во рту разбудил что-то абсурдное и дикое.

Игорь схватил ведро, упавшее вместе с ним, развернулся и со всей силы ударил.

Взрослый то ли испугался, то ли начал изображать испуг. Кто-то крикнул: — Псих!

Игорь заметил на дощечке колодца два смартфона. Быстро сунул их в карман и побежал в сторону рынка.

Игорь стоял на перекрёстке. В голове крутилась одна мысль: он опять украл.

Он хорошо знал, как быстро сбыть чужие вещи. Ломбард — вариант надёжный. Но дальше рынка был магазин с сотовыми телефонами. Там ворованное брали без лишних вопросов.

В ушах всё ещё звенело после пощёчины, в голове глухо стучало. И вместе с этим жило странное, почти приятное чувство — с ним так нельзя. Он смог наказать плохих взрослых.

Резкий визг тормозов вырвал его из мыслей о деньгах.

— Бабушка, держите, — Игорь протянул женщине ведро. — Оно помялось вот тут… я упал. Простите.

Почему-то перед ней ему и правда было стыдно.

— Вот окаянный, — бабушка забрала ведро и вдруг развернула его за плечи, словно карусель. — Мокрый, грязный… В детдоме и то сироты чище!

Игорь усмехнулся, махнул ей рукой и побежал к магазину телефонов.

Заведение выглядело убого. Телефоны на витринах валялись как попало, коробки и карточки были разбросаны рядом. Сразу ясно: это место не про «оригинальность» и точно не про официальных дилеров.

Игорь вбежал внутрь, выложил телефоны и стал сравнивать цены. Один — пятнадцать тысяч. Второй — одиннадцать. Он знал правила: максимум половина, и то если Марат будет в настроении.

— Чего принёс? — спокойно спросил Марат, разглядывая аппараты.

— Да вот… подрезал у уродов. Дашь десятку? — Игорь намеренно назвал меньше половины.

Он отдал телефоны и отошёл к витрине. Марат никогда не отвечал сразу — Игорь знал это. На витрине стояли одинаковые на вид устройства: большие экраны, рамки, кнопка внизу. Всё это казалось ему чем-то почти волшебным. Себе он такой взять не мог — сестра отнимет, мать поймёт. Проще было ходить со старым.

— Не, это ж эпл, — Марат небрежно отодвинул один телефон. — Максимум пятак. Мне ещё разблокировать его встанет.

— Ну ладно… — Игорь обрадовался. Этого точно хватит на памперсы, кашу и смесь.

— А вот этот, — Марат потряс вторым. — Тридцатка. За него дам десять.

Игорь кивнул. Внутри стало холодно. Он и не думал, что украл настолько дорогую вещь.

Пока продавец доставал сим-карты, Игорь почти зажмурился, пытаясь вспомнить, кто сидел тогда с Алексеем — бывшим мужем Анны. Но в памяти не всплывало никого по-настоящему опасного.

Получив деньги, он вышел и направился в магазин напротив — «Секонд Хенд». Странное дело: будучи оборванцем и зная это, его всё равно злила грязная майка. Он перебежал дорогу прямо здесь, под недовольный гудок проезжающей машины.

В магазине его сразу ударил в нос сухой запах хлопка и резины. Игорь ненавидел такие места. Когда мать брала его с собой в похожие магазины, они часами бродили между вешалками в поисках вещи, которая ей понравится. Может, поэтому, увидев первую подходящую майку, он сразу схватил её и пошёл к кассе.

По дороге взгляд зацепился за белый свитер — будто вязаный. Стоил он целых четыре тысячи и почему-то сразу понравился. Игорь быстро прикинул: даже если купить его, останется больше десяти тысяч.

Он неловко попытался снять свитер с крючка, но тот висел слишком высоко.

— А можно мне его? — он держал свитер за манжет и смотрел на продавщицу.

— Денег-то хватит? — женщина подошла, сняла свитер, но в руки ему не дала. — М-м?

— Ну… если вы ещё скидку сделаете… майку и свитер за четыре отдадите? — Игорь вложил в взгляд всю возможную вежливость и жалобную улыбку.

— Ха, уговорил. Пошли, — она выхватила у него майку и направилась к кассе.

Игорь быстро расплатился и тут же переоделся. Встал перед зеркалом — и понял, что помогло это мало. Лицо всё ещё было чёрным от земли, щека припухла на месте удара. Он обтёрся старой майкой и пошёл к выходу.

Эту майку ему когда-то подарил один из ухажёров сестры. Он носил её от безысходности и всегда терпеть не мог. Дело было не в фасоне и не в рисунке — он сам не знал, откуда каждый раз поднимается злость и дрожь, когда он её надевает.

— Всё. Желаю сгореть где-нибудь, — пробормотал Игорь и швырнул футболку в мусорку у магазина.

Игорь вернулся к дому. Стоя у подъезда, он смотрел на место, где его ударили. Воображал, как сильно смог бы их побить, будь хоть немного взрослее.

В это время между двумя домами, метрах в шести от него, остановилось такси. Из машины вышли Анна и её мать.

Бабушка выглядела нелепо. Она была из тех пожилых, которые, по мнению Игоря, отчаянно пытались одеваться как молодые девчонки: кожаная куртка, цепи, очки в форме звёзд. Кожаные штаны болтались на ней так, будто были на пару размеров больше — в них и ему самому было бы тесно.

— Ну, теперь что? — Анна взяла Игоря за подбородок, разглядывая лицо. — Дядя Лёша отлупил, урод, — Игорь зло дёрнул головой, высвобождаясь.

— Нет, это уже перебор, — Анна вытащила телефон и набрала номер. — Хм… ещё и телефон выключил. Ничего, я ему яйца-то оторву. Пойдём. Покормлю, умоешься.

Игорь и не подумал сопротивляться. Внутри было тепло. Значит, он украл телефон именно у него — у своего обидчика. С этой странной улыбкой он зашёл за Анной в квартиру.

Она сразу отправила его в ванную. Потом намазала лицо каким-то кремом — запах был мягкий, ненавязчивый. Фена Игорь боялся до дрожи. Когда Анна начала сушить ему голову, он стоял с зажмуренными глазами и будто молился каким-то богам — лишь бы это поскорее закончилось.

По белой плитке стекали капли после горячего душа. Игорь не спешил выходить — словно боялся нарушить негласный порядок. Смотрел в запотевшее окно, водил по стеклу пальцем. Потом Анна довольно громко позвала его к столу.

Для мальчика, побывавшего в разных квартирах, было даже смешно, насколько бедно выглядела её кухня. Прожжённая от окурков резиновая скатерть с фиолетово-розовыми цветочками. Мебель — такой старой кухни он ещё не видел.

— Юля опять на блядках? — вырвалось у Анны. Она тут же виновато посмотрела на Игоря, поняв, что сказала лишнее. — Ну… утром её уже не было, — кивнул он.

Анна поставила на стол тарелку разогретого супа, два куска чёрного хлеба и маслёнку с ножом. Включила чайник, достала две чашки.

— Ты совсем больной? Игорь! — она подскочила и схватила его за руку с ложкой.

Но он уже уткнулся лицом в тарелку, жадно глотая суп. Внутри было странное чувство — будто его сейчас выгонят или не дадут доесть. И ещё хотелось больше. Как можно больше.

— Твою же мать… — Анна отпустила его руку и схватила белое рифлёное полотенце, вытирая лицо, по которому стекал жир.

Только сейчас Игорь почувствовал стыд. Настоящий. Хотелось исчезнуть. Его начало подташнивать, появилась икота.

— Ну вот, — Анна бросила полотенце на стол. — Давай, теперь ещё и блевани здесь. — Простите, — Игорь виновато уставился на неё.

Анна не была богатой. Она не могла позволить себе ничего сверх нормы. Помощь соседскому ребёнку была для неё чем-то особенным — так же, как и водка, она помогала на время забыть бывшего мужа и прочие проблемы.

Игорь проснулся на кухонном диванчике, когда на микроволновке было без пятнадцати пять. Мысль ударила в голову: малыш. Бабушка. Картошка. Гуляли ли с ребёнком?

Он вскочил, наспех попрощался с Анной и выбежал в подъезд. Полез за ключами — их не было. Он вспомнил: оставил в прошлый раз, когда таскал картошку.

Игорь начал звонить в дверь. Тишина. Только за дверью — далёкий детский плач. Внутри всё заколотилось, уши горели.

Он выбежал из подъезда, обогнул дом с другой стороны и залез на кухню через форточку.

Пробравшись внутрь, Игорь первым делом увидел ключи — они валялись возле открытого ящика. Он поднял их и пошёл в комнату.

Ребёнок плакал. Игорь взял девочку на руки и понёс в ванную.

Он действовал быстро. Привёл её в порядок, достал последнюю чистую одежду и вернулся в комнату. Мать когда-то показала ему, как пользоваться присыпкой, мазями от раздражения и надевать подгузники. Игорь управился минут за пять.

Потом он растолкал бабушку.

— Бабуль. Я картошки много принёс. Иди пока приготовь, пожалуйста, и за мелкой присмотри, — он посмотрел на её уже более трезвое лицо. — Я в магазин схожу. Куплю смесь и… может, ещё чего.

Бабушка молча кивнула и забрала ребёнка на руки. Игорь уже выходил в коридор.

В голове боролись два желания: сходить в туалет и быстрее бежать в магазин. Он всё-таки зашёл в туалет, потом проверил карманы — деньги были на месте.

Игорь выбежал из квартиры, спустился и вышел на улицу. Вечер уже уверенно стоял в городе. Фонари лили мягкий жёлтый свет на чуть тёплый после дня асфальт.

Через некоторое время он оказался в местной сетевой «рознице». Обычно сюда он не заходил — слишком дорого, слишком богато, «на любой вкус». Но сейчас у него были деньги.

Внутри не отпускало чувство несправедливости по отношению к девочке — его племяннице. Он злился на себя: не погулял, не нашёл еды раньше, заснул.

Игорь взял пять коробочек каши и две большие голубые с золотом упаковки смеси. Потом остановился у мясного прилавка. Колбасы показались слишком дорогими, а котлеты по восемь рублей за штуку — честной ценой.

Вряд ли кто-то ожидал увидеть у худого, вытянутого мальчишки такой набор: детское питание, полуфабрикаты, молоко, масло, хлеб, приправы. Кассирша, пробивая товары, то и дело поглядывала на его напряжённое лицо. Игорь следил за маленьким экраном, где росла сумма.

Когда всё посчитали, вышло четыре с половиной тысячи.

Он взял шоколадку — маленькую жёлтую, с девочкой в платке — и протянул её кассирше.

Забрав пакеты, Игорь убрал сдачу и шоколадку в карман и направился домой.

Дома бабушка сидела на том же месте. Ни готовки, ни еды. Все надежды Игоря оказались напрасными.

Он разложил продукты по холодильнику, вскипятил воду и сварил детскую кашу. Потом покормил ребёнка. Наполнил бутылочку водой, развёл смесь — как учила мать.

Вышел в коридор, поставил бутылочку в коляску, перенёс туда и девочку.

— Ты чекушку-то купил? — бабушка стояла в проходе между комнатой и коридором.

— Нет. Сама купи, — Игорь высыпал ей в руки все деньги из кармана. — Мне не продают.

Он соврал. Просто не хотел снова объяснять, спорить, плакать. Открыл дверь, выкатил коляску и вышел.

Через дорогу от дома был небольшой парк. Как и во всех маленьких городах — ухоженный, аккуратный. Освещённые дорожки сходились в одну большую, по центру стояли детские инсталляции: мишки, машинки, какие-то военные штуки.

Через час, когда стало прохладно, девочка проснулась и заплакала. Игорь сел на лавочку и держал бутылочку, пока она ела. Людей вокруг становилось всё меньше, но он считал, что обязан погулять ещё хотя бы час. Обычно он выходил с ней дважды — днём и вечером, часов в пять.

Прохожие часто хвалили его. Ему это нравилось. Быть хорошим и делать правильные вещи приятно, — думал он.

Жёлтый свет фонарей, ударяясь о зелень, делал всё вокруг почти красивым. Почти поэтичным. Игорь любил такие моменты. Любил ловить образы — пусть коряво, пусть с ошибками, но всё равно пытался.

Когда девочка всё выпила, он пошёл домой. Возвращаться не хотелось, но дрожь в теле подсказывала: пора. Нужно хотя бы что-то надеть.

Он шёл по узкой дорожке к дому, когда внутри вдруг всё сжалось. Жар — сильный, невыносимый — прошил тело. Раз. Второй. Третий.

Сзади раздался голос. Не сразу дошло — Алексей.

Мужчина обошёл его, ухмыльнулся:

— Ублюдок.

Он плюнул Игорю в лицо.

— Думал, унизишь — и ничего не будет?

Алексей уже убегал куда-то влево.

В голове всё кружилось, в глазах темнело. Игорь улыбался, глядя на лицо ребёнка.

— Не бойся, — тихо сказал он. — Сейчас доведу.

Дрожь перешла в дробь. По телу разливался огонь. Он шептал девочке: не бойся, скоро придём.

У подъезда он увидел чью-то фигуру.

Тень коснулась его — и он уже ничего не чувствовал.

Даже как падал.

Даже.

Как.

Упал.

Маска Кирилла: Рассказ первый

Стояло раннее утро, когда он сидел на крыше заброшенной многоэтажки. Мальчик сидел на чёрной, похожей на резину, но очень твёрдой поверхности — по едва уловимому запаху она напоминала асфальт. Покрытие было словно порвано по краям крыши, обнажая тёмно-серые куски бетона с пятнами по всей поверхности.

У края крыши на равном расстоянии друг от друга торчали алюминиевые рельсы. На них по всему зданию крепились «квадратики» фасада. За рельсы лучше было не держаться, и Кирилл это знал — даже лёгкое касание отзывалось гулким эхом по всем шестнадцати этажам.

До этого места не доходил свет уличных огней, поэтому ночью звёзды казались особенно яркими и почти волшебными. В ту ночь небо было чистым, а луна светила полным кругом. Кирилл даже сделал несколько фотографий на максимальном увеличении, пытаясь разглядеть кратеры — будто в них могло скрываться что-то таинственное или красивое.

Но не звёздное небо и не виды привели его сюда снова. Так просто сложилось. И всё же в этом были свои плюсы.

Справа открывался вид на летний лесопарк, начинавшийся сразу у самого здания и уходивший своей опушкой к незнакомым Кириллу местам. Там стояли три коричневые высотки — иностранцы среди сплошной белой застройки, а ещё дальше тонкой палочкой виднелась то ли радиомачта, то ли телевышка.

Если смотреть прямо, возникало ощущение, будто кто-то поигрался с домино: одни дома лежали горизонтально, другие торчали вертикально.

Сегодня красивее всего было именно справа. Чуть левее «иностранцев», между двумя неразличимыми силуэтами зданий, поднималась красная точка — солнце. Оно окрашивало небо: над мальчиком оно было кристально лазурным, ближе к горизонту уходило в желтизну, а там, где солнце только показывалось, разливалось розовым вином.

Кириллу только исполнилось тринадцать, но в компьютерах он разбирался на удивление хорошо. Мог разобрать почти любой аппарат до винтика и собрать его с закрытыми глазами. Не всегда после этого техника включалась, но после пары исправлений и чуть большего давления в нужных местах — всё, как правило, запускалось.

Гул ветра гулял между фасадом и голыми стенами здания. Кирилл вжался в угол, сжимая в руках тёмно-синюю толстовку, и смотрел на восход. Думал о том странном, старом компьютере, который накануне принесли в их конторку на ремонт.

Он прибился к этой конторке и к дяде Андрею — местному мастеру. Тот пожалел мальчика и разрешал ему спать внутри. Но на ночь всегда закрывал: — Никаких ключей. Даже не мечтай, — говорил взрослый.

Летом Кирилл просто уходил вместе с ним, а потом гулял там, где было красивее всего. Так бывало не всегда. Дядя Андрей ругался, что мальчик не помогает, а «дрыхнет целыми днями». Поэтому уходить решался не больше двух раз в неделю.

Толстовка в его руках — поношенная, с выцветшим рисунком иероглифов и мартышки в наушниках — была единственным, чем Кирилл по-настоящему дорожил. Никто бы не понял почему: рукава давно стали короткими, да и туловище она почти не закрывала. Но для него это была память о любви. Он утыкался в неё лицом, плакал — и становилось легче.

С закрытыми глазами, прижавшись к ткани, он видел улыбку мамы. Она смотрела на изумлённого сына — тогда, в день, когда подарила ему эту вещь. Она специально прилетела из далёкой страны, чтобы поздравить его с двенадцатым днём рождения.

В то время он жил у бабушки — Раисы. Она была удивительным рассказчиком. Кирилл любил сидеть в старом мягком кресле с вязаной накидкой, украшенной диковинными узорами, и слушать её ласковый голос.

Ему особенно нравились истории про тигров, золотую антилопу и других животных. Но больше всего — про мангуста Рикки-Тикки-Тави. Этот рассказ он буквально умолял повторять снова и снова.

После таких вечеров Кирилл всегда считал нужным отплатить бабушке. Он мыл полы — пусть с разводами, лучше у него не получалось. А бабушка хвалила его за старание и варила вкусные каши. Главное её требование было простым: хорошо учиться и уважать традиции. И взрослых.

Ветер резко усилился, и Кирилл почти лёг на крышу, стараясь спрятаться от холода. Он достал телефон и посмотрел на время — 04:11. До открытия лавки оставалось ещё пять часов.

Мальчик набросил толстовку сверху, как маленькое одеяло, втянул голову в плечи и уставился на горизонт.

Впервые такую красоту он увидел ещё совсем маленьким. В тот год, когда мама оставила его у Раисы. Они поехали в деревню, и однажды он уснул в конюшне — по сути, в обычном сарае. На втором ярусе там лежали горы сена.

Кирилл любил забираться туда, к окну, и мечтать о чём попало.

В тот день, набегавшись с ребятами, он улёгся на сухую траву и уснул. А проснулся как раз к восходу солнца.

Небо было точно таким же, как сейчас.

Внутри что-то странно дёргало — будто требовало горячей каши Раисы. Кирилл ненавидел это чувство. Оно донимало его уже полгода. Вместо еды он получал только слёзы, оплакивая бабушку и собственную нелепую потерянность.

Раиса умерла внезапно. Без предупреждений, без намёков и прощаний. Просто в один день Кирилл проспал школу. Впервые за всё время.

Он сел на кровати — в теле была такая тяжесть, что он не мог пошевелиться. Пока ждал, когда она отпустит, обратил внимание на окно: зимнее небо, но не утреннее — скорее уже дневное.

На стене висели старые часы. Он их не понимал, но любил — раньше из них выходила птичка и кричала «ку-ку». Теперь часы давно не работали.

Кирилл встал, заправил кровать и пошёл в комнату бабушки. Раиса лежала на своей кровати, укрытая бордово-бежевым махровым одеялом. Она спала. Кирилл тихо толкнул её за плечо, стараясь разбудить.

Он не знал, почему кожа у бабушки такая холодная. Ему казалось, что нужно просто накрыть её получше — и руки тоже, чтобы она не простудилась.

Никто не знает, что было бы с Кириллом дальше, если бы не Таисия — соседка и подруга Раисы, которая зашла проведать её.

Мальчик проводил женщину в комнату и сказал, что бабушка ещё не проснулась. Предложил чаю. Таисия попросила его поставить чайник и подождать на кухне.

Когда она сказала Кириллу, что Раисы больше нет, он не поверил. А слова про детский дом испугали его ещё сильнее — несмотря на то, как осторожно она их произнесла:

— Не бойся, тебя в детский приют заберут. Там хорошо, и детишек много…

Голос Таисии дрожал — будто она сама не верила в то, что говорит.

Кирилл не верил тоже. В голове крутилась одна мысль: у него есть мама. Нужно просто ей сообщить — и она приедет. Спасёт его от приюта.

Пока Таисия звонила в скорую по старому домашнему телефону в коридоре, Кирилл схватил рюкзак с толстовкой, быстро обулся и выбежал из квартиры.

Кирилл ушёл в слезах, куда несли ноги. Никакого плана не было. Только одна мысль, повторяющаяся снова и снова: мамочка же живая, она заберёт, нужно просто к ней приехать.

Когда он совсем выбился из сил, сел на лавочку посреди какой-то аллеи. Холод пробирал всё сильнее с каждой минутой. Напротив горела вывеска: «Горячие туры». Кирилл не знал, что значит слово «туры», зацепился лишь за первое — горячие. Он резко поднялся и забежал внутрь.

Мальчик плохо помнил, как всё происходило. В памяти остался лишь обрывок: он показывает свою толстовку полной женщине в гладком чёрном платье — даже на вид скользком.

— Написано же, — женщина ткнула пальцем в белый ярлычок с внутренней стороны. — Видишь? Сделано в Южной Корее.

— А как туда попасть? — голос у Кирилла дрогнул, но он старался говорить серьёзно.

— Визу получить, — женщина недовольно взглянула на него. — Родителям отдай вот это. Захотят — придут. Скажи, что скидку дам, если у меня оформят.

Она протянула ему глянцевую брошюру. На обложке был изображён Сеул, а рядом — другие города и пляжи далёкой страны.

Кирилл уставился в брошюру, почти упёршись лбом. Словно мог разглядеть там маму. Кажется, именно это он и пытался сделать.

Кирилл снова достал телефон. Время показывало 04:54.

— Ещё четыре часа… — прошептал он и спрятал телефон в карман.

Где-то вдали раздавался стук железной дороги. Поезда ему нравились. Очень. Даже в этот город он добрался на поезде.

Это было нелепо — перепутать запад и север и уехать сюда, в самый северный город. В Архангельск. Но почему-то эта ошибка его совсем не тревожила. Он довольно быстро понял главное: проводницы добрые. Если очень жалобно попросить, они приютят.

Его грела мысль о Рикки-Тикки-Тави. Даже мангуст, унесённый от родителей, нашёл добрых людей. И чем он хуже?

— Разве что хвост распушить не могу, — тихо усмехнулся Кирилл.

Но быть как Рикки-Тикки в одном он не хотел — оставаться в другой семье. Эта досадная путевая ошибка стала для него хорошим уроком. Теперь Кирилл точно знал, откуда и куда нужно ехать, чтобы добраться к самому краю необъятной страны.

А ведь уже почти полгода он работал у Андрея. Дядя знал, что мальчик собирается пробраться через границу в Северную Корею, а оттуда — в Южную. Будучи взрослым, Андрей, кажется, понимал больше, чем говорил Кириллу: просто тихо вздыхал и улыбался.

Денег Кирилл просил не давать — нужно было копить на дорогу.

Сам Андрей был самым обычным взрослым, который едва ли умел обращаться с детьми. Но он старался. Покупал Кириллу новые вещи, забирал грязную одежду домой, где его жена стирала её.

Жена Андрея Кириллу не нравилась. Её лицо он сравнивал с мордочкой крысы и каждый раз корчился, когда она целовала мужа на прощание. Андрей это замечал, но не пытался мальчика переделать.

— Надо будет ластиком прочистить… — пробубнил Кирилл себе под нос, вспомнив старый компьютер, который недавно принесли в конторку. Ещё у бабушки местный мастер научил его чистить контакты на плашках памяти.

Розовый свет постепенно уходил, уступая жёлтому. Небо становилось почти идеально синим — лишь два маленьких облака держались где-то у горизонта.

— Если там восходит солнце, — Кирилл отвёл взгляд левее точки рассвета, — значит, вон там Корея.

Он поднялся и несколько раз подпрыгнул на месте — ноги почти не чувствовались. Вокруг было спокойно. Особенно притягивал парк. Кирилл любил играть там с двумя мальчишками, которые разрешали ему быть вратарём.

Он аккуратно перепрыгнул через бетонную балку, зачем-то лежавшую поперёк крыши, и прошёл в полуразрушенный вход. Внутри здание выглядело почти новым, несмотря на граффити на стенах.

Спускаясь вниз и осторожно пробираясь через завалы строительного мусора, Кирилл двигался всё ниже. Главным препятствием была почти непроглядная темнота. И ещё ветер — он раскачивал элементы фасада, и Кириллу всё время казалось, будто в здании есть кто-то ещё. Он замирал, прислушивался, а потом шёл дальше.

Выбравшись наружу, мальчик протиснулся между двумя половинками ворот. Там, казалось, и собака бы не пролезла, а он прошёл легко. Это ему нравилось — хоть в чём-то быть особенным.

На маленькой дороге с односторонним движением ещё горели фонари, бесполезно разливая мягкий жёлтый свет. Кирилл намотал рукава толстовки на шею и пошёл под шелест листвы в сторону лесопарка.

Тропинка была узкой. Густая июльская листва держала не только прохладу, но и упорную темень. Кирилл направлялся к озеру — ранним утром там были только собачники, и он мог почти без лишних взглядов умыться.

Озеро выглядело слишком искусственным: вместо берега — белокаменные плиты, вместо песка — узкая полоска травы. Но Кирилл часто приходил сюда. Он ел бутерброды с колбасой, которые ему делал Андрей, и отламывал кусочки, бросая их уткам.

Аккуратно усевшись на наклонные плиты у самого края, он зачерпнул воды. Лёгкое покалывание и странная бодрость пробежали по телу. Он повторил это ещё раз — и вдруг услышал крик:

— Вон он! Идите быстрее!

Старая бабка махала рукой двум полицейским.

Кирилл резко вскочил, схватил толстовку и рванул в сторону густой чащи.

— Вот сука… — выдохнул он, запыхавшись, уже в беге.

Он ведь ничего ей не сделал. Просто однажды она его накормила и спросила, где его родители. А он, по наивности, рассказал всё как есть. Конечно, он был благодарен за её желание помочь, за разговоры о каком-то центре для детей. Но его цели были другими. И они совсем не совпадали с тем, что хотела эта старуха.

Кирилл выбежал к дороге за какие-то пару минут. Прямо — медицинский диспансер, слева — жилые дома. Эти здания он знал. Быстро прикинув, где находится, двинулся вдоль дороги.

Он уже почти успокоил дыхание и начал смотреть на деревья, когда по ещё не ожившей улице послышался звук машины. Кирилл оглянулся, сжался и дёрнулся было в сторону, но остановил себя. Медленным шагом вышел на проезжую часть и начал переходить дорогу к жилому массиву.

Сердце колотилось так часто и сильно, будто кто-то устроил внутри испытание залповой системы. Кирилл задержал дыхание, пока бело-синяя машина с мигалками проезжала мимо. Как только он дошёл до угла, сорвался и побежал со всей силы вглубь двора.

Здесь росли густые кусты, ограждая небольшую детскую площадку: одиночные качели, карусель и песочница. Кирилл не стал бороться с желанием — сел на качели и, оттолкнувшись, взял разгон.

Внутри он ругал себя:

— Зачем я вообще ляпнул ей?

Именно в этот момент он пообещал себе больше не говорить ничего взрослым. Они умеют только лгать, давать пустые обещания и делать заявления, за которыми ничего не стоит.

— Как и она… — пробормотал Кирилл, с обидой вспоминая Раису.

Она тоже обещала. Быть рядом. Помочь вырасти «хорошим мужчиной». Гордиться им — за прилежание, за учёбу, за аккуратность. Встречный ветер разгонял слёзы по бархатной коже лица.

А теперь он — обманщик. Беглец от полиции. И больше не учится. Это злило сильнее всего, потому что учёба ему действительно нравилась. Не вся — только математика, физика и физкультура. Но сейчас ему этого не хватало. Как не хватало друзей, одноклассников.

Только никто из них так и не написал. Ни в одном мессенджере. Ни разу. Никто не спросил, вернётся ли он вообще.

— Ну и правильно, — Кирилл смахнул слёзы рукой. — Я же им не друг.

Качели скрипели громко, на весь двор. И этот скрип отзывался внутри мальчика по-своему — нагнетал пустоту, тяжёлую и чёрную, как уголь в мангале.

Из подъезда — единственного, что было видно с качелей, — вышел пожилой мужчина с кудрявой тёмно-серой собачкой. Кирилл сразу всмотрелся в лицо дедушки. Ему показалось, что тот недоволен.

Мальчик остановился. Достал телефон и посмотрел на время — 07:19.

Кирилл напряжённо следил за дедушкой, который уже почти скрылся за живой оградой. Почему-то его странная синяя жилетка поверх бежевой клетчатой рубашки с синими полосками вызывала отвращение. Как что-то давно ушедшее, потерявшее всякое доверие и смысл.

Когда дедушка исчез за оградой, Кирилл соскочил с качелей, вышел с другой стороны площадки и двинулся прочь.

Следующий двор встретил запахом свежей травы — на газонах лежала скошенная, местами уже потемневшая зелень. Кирилл замедлил шаг и пошёл так, будто оказался в каком-нибудь романтическом фильме: медленно, делая размеренные, чуть вычурно-грациозные движения.

— О, Кирь, ты? — окликнул его какой-то подросток. — Здорова!

Это был Славик. Мальчик из цыганской семьи — или как там у них это правильно называется, Кирилл не знал. Славик, как и он, остался один, но уцепился за предложение одной цыганки. Выгодное: они его кормят, а он попрошайничает в нужном месте.

— Ты чего это здесь? — Кирилл уставился на него.

— Так, — Славик развернулся вполоборота и махнул рукой на здание. — Вот здесь же живём. А ты чего?

— Да от ментов убегал, — Кирилл гордо выпрямился. — Задолбали уже.

— Это да! — Славик одобрительно закивал. — Меня у автовокзала тоже вечно гоняют, уроды!

— А Игорь где? — спросил Кирилл. Это был их общий друг — из местного детского дома. Он часто убегал оттуда и шатался по улицам, как и Кирилл сейчас.

— Так вчера же поймали, — Славик заговорщически приблизился к нему. — Прикинь, он у кондуктора спёр целую пачку бумажек!

Они засмеялись, хотя Кириллу это показалось странным. Он знал Игоря уже больше месяца — они постоянно тусили вместе. Иногда Игорь сидел с ним в мастерской, бесконечно рассказывая разные истории. Кирилл был уверен: просто так воровать он бы не стал.

— Ладно, я побегу, мне сегодня к ЖДшке надо! — Славик махнул ладонью и убежал, провожаемый взглядом Кирилла.

Кирилл медленно шёл дальше, в сторону мастерской. Он всё думал о своём новом друге — Игоре. Тот хвастался, как сытно живётся в детском доме. Что там никто не бьёт. Оптимизм Игоря был заразительным — и от этого становилось ещё тревожнее.

Кирилл раскинул руки, остановился и потянулся. Спать совсем не хотелось, и это радовало: значит, никто не будет ворчать.

Он зашёл в булочную — снова хотел попросить булочку. Ему почему-то всегда её давали, без лишних вопросов. Первое, что ударило в нос, — горячий запах теста и почти сладковатый аромат выпечки.

Кирилл постоял у двери, как делал это обычно. Женщина с убранными под сеточку волосами и глубокими морщинами подкатила тележку и начала перекладывать хлеб целыми полками.

Он наблюдал за ней и удивлялся: почему она такая морщинистая, а выглядит вовсе не старой? Женщина напомнила ему Ольгу Алексеевну — преподавателя математики. Кирилл любил её острые шутки, старательно вёл тетради и даже в контрольных выводил каждую цифру аккуратно, с уважением к глазу педагога.

От этих воспоминаний внутри сжималось.

Женщина, закончив работу, взяла булочку и положила её на прилавок.

— Вот, можешь взять, — сказала она, даже не глядя на мальчика, и, как всегда, скрылась за прилавком.

Кирилл взял булочку и положил на прилавок бумажную розочку — сделанную ещё в мастерской. Потом вышел из пекарни.

Доев булку, Кирилл сидел на лавочке напротив мастерской и смотрел на проезжающие машины и редких прохожих. В небольшом потоке людей шёл мальчик в лёгкой зелёной толстовке с капюшоном. Кирилл уже видел его раньше — вместе с Игорем и Славиком. Но они никогда не общались. Максимум — обменивались короткими улыбками.

Почему-то именно сейчас Кирилл махнул ему рукой. Внутри было стойкое ощущение, что этот мальчик — центр притяжения. Как его школьный друг Дима, к которому все подходили за умным советом или помощью с уроками.

— Ты чего это, — черноволосый мальчик кивнул Кириллу, — в такую рань на улице?

— Да ночью гулял, — Кирилл улыбнулся и подвинулся, освобождая место. — А ты?

— Да… свалил с дня рождения, — мальчик выглядел по-настоящему грустным. — Задолбали своими тортами.

— В смысле? У тебя днюха, что ли? — Кирилл встрепенулся.

— Угу. Четырнадцать теперь, — сказал тот с гордостью, хотя грусть никуда не делась.

— Поздравляю, — тихо сказал Кирилл. — А… чего там с Игорем?

— А что с ним? — мальчик сделал вид, что не понимает.

— Славка рассказал, — Кирилл выдохнул. — Что его поймали за кражу. Ну, или типа того.

— Бред, — мальчик резко посмотрел на Кирилла. — Он ничего не крал. Мудак твой Славик.

Мальчика звали Артём. Зеленоглазый, из тех, кто принимает всё как данность. Во всяком случае, именно таким он казался Кириллу. Артём чаще выбирал молчание и просто внимательно наблюдал. А если говорил — то коротко и по делу.

Напротив лавочки медленно проехала полицейская машина. Кирилл заметил её и дёрнулся, но тут же остановил себя. В голове уже складывался маршрут побега, когда Артём резко схватил его за руку.

— Больной совсем? — Артём смотрел прямо на него. — Сиди и молчи. Побежишь — за тобой точно рванут.

Он говорил спокойно, уверенно.

Кирилл заметил, как Артём медленно опускает веки и так же спокойно их поднимает. Словно весь мир — это река, а он сам уверенная лодка, идущая по течению без рывков.

Внутри у Кирилла поднималась привычная дрожь. Сердце билось где-то у самых ушей.

Машина развернулась и остановилась прямо напротив лавочки.

Когда полицейские вышли, Артём вдруг засмеялся и легко ударил Кирилла по плечу — не больно, почти по-дружески. Он будто вовсе не замечал людей в форме. Кирилл же, наоборот, не мог оторвать от них встревоженного взгляда.

— Чего здесь сидим? Родители где? — густой мужской голос прозвучал тяжело и вязко.

— Дядь Лёня, а вы всех детдомовцев родителями стыдите? — голос Артёма прозвучал заигрывающе-обиженно.

— Блять… — мужчина уставился на него. — Да это не они, детдомовцы. — Леонид бросил второму полицейскому и повернулся к машине.

Кирилл видел всё будто в замедленной съёмке. Мужчины в чёрной форме сели в патрульную машину. Ему показалось, что второй полицейский всё ещё смотрел на него — недоверчиво.

Раздался звук двигателя, и машина увезла угрозу прочь.

— Ты, кстати, — Артём снова слегка толкнул Кирилла, — лучше бы пошёл в детский дом. Сбежать ты всегда успеешь.

Кирилл смотрел на его зелёные глаза и курносый нос, пытаясь уложить услышанное в голове. В детский дом. А потом — если что — сбежать. Так просто?

— А деньги я как получу? — Кирилл сказал это вслух, будто решая уравнение и называя одну из переменных.

— А сейчас ты как их получаешь? — Артём усмехнулся и встал. — Просто тупо шататься, ментов бояться… ну, как знаешь.

Он пошёл вправо по дороге, оставив Кирилла одного.

Кирилл сидел, погружённый в мысли. Он пытался понять, почему всё это время убегал от этой идеи. Если Артём прав, значит, он действительно мог бы уйти — и вернуться, когда захочет.

Ответ повис внутри, как гиря на тонкой нитке.

В памяти плохо отложилось, что было дальше. Видимо, потому что Кирилл был слишком потрясён последующими событиями.

На часах в мастерской было четыре часа дня, когда к ним зашёл человек в синей форме с золотыми линиями. Кириллу показалось, что это лётчик, и он сразу спросил:

— А вы летали в Корею?

Удивление на лице взрослого заставило Кирилла замолчать. Он тут же начал прокручивать сказанное в голове — не напутал ли чего. Но его мысли перебил голос дяди Андрея:

— О, Миш, проходи, — Андрей мягко, но настойчиво задвинул мальчика вглубь мастерской. — Тём, ты тоже давай.

Человек в форме выглядел невероятно красиво. Дело было даже не в одежде, а в том, как он держался: спина прямая, без напряжения, широкие плечи, сильные руки — всё в нём говорило о собранности и силе.

— Тём, это дядя Миша, — начал Андрей. — Мой двоюродный брат. Он здесь, чтобы тебе помочь.

Кирилл оживился. В голове тут же мелькнула мысль: может быть, они полетят в Корею — к маме.

Чёрная папка с глухим стуком легла на стол. Михаил отодвинул стул и сел.

Ему сказали, что маму нашли. Что она находится в тюрьме, в селе Горное Михайловского района. Что она осуждена на двадцать лет за тяжкое преступление.

— Никакой Кореи нет, — басисто сказал дядя Миша.

Он протянул Кириллу папку. Внутри была фотография мамы. Он сразу её узнал — но она была в незнакомой форме, с номером.

— Сегодня вторник, — продолжил мужчина, не обращая внимания на слёзы мальчика, который водил пальцем по фотографии. — В пятницу ты либо уходишь отсюда и больше не возвращаешься…

Он на секунду сглотнул и поправил галстук, глядя Кириллу прямо в глаза.

— Либо мы с Андреем тебе поможем.

Михаил хлопнул ладонью по папке так, что Кирилл вздрогнул.

— Как? — не поднимая взгляда, спросил мальчик. Он смотрел только на фотографию. — Как поможете?

Ему объяснили, что в Архангельске есть места в детских домах. Его примут в ближайший ЦССУ. Андрей будет навещать его. Летом он сможет приходить в мастерскую и подрабатывать.

— В любом случае, — мужчина в форме поднялся, закрывая папку и не забирая фотографию, — подумай. Не спеши.

Взрослые вышли.

Кирилл остался один. Он лёг на маленький диванчик, подтянул колени к груди и дрожащими руками смотрел на фотографию.

Мальчик перевернул фотографию. С обратной стороны было что-то написано: Почтовый адрес: ИК-10, село Горное Михайловского района, а ниже — строчки с цифрами, которые ничего ему не говорили.

Он провёл по ним пальцем, будто мог нащупать в этих знаках хоть какой-то смысл. Потом снова перевернул фотографию и прижал её к губам. Неловко, почти стыдясь этого движения — как будто мама могла увидеть.

Слёзы текли сами. Он не всхлипывал и не кричал — просто лежал, уткнувшись лицом в снимок, и тихо плакал. Так, как плачут, когда уже нет сил что-то объяснять.

Когда пришёл Андрей, они долго разговаривали. О чём — Кирилл потом не мог вспомнить. В памяти осталось только ощущение, что его слушали. Не торопили. Не давили.

Фотографию он так и не убрал.

Она лежала у него на груди — между сердцем и рукой. И этого было достаточно, чтобы дожить до пятницы.

Маска Лёвы: Рассказ первый

— Что за идиот на тебя это нацепил? — мальчик стоял в школьном коридоре и срывал странный значок с формы младшего.

— Отдай! — Лёва закричал так громко, что старший на секунду опешил, а потом, быстро оглянувшись на чужие взгляды, сунул значок обратно и поспешно ушёл.

Лёва никак не мог успокоиться и продолжал плакать.

Девочка — явно старшеклассница — проходя мимо, присела напротив него. Её слегка волнистые русые волосы почти касались пола, когда она погладила Лёву по голове.

Мальчик постепенно перестал всхлипывать. Речь сбивалась, будто он заикался, и через минуту он уже протягивал значок незнакомой девочке:

— Можете помочь? — попросил он, запинаясь.

Девочка аккуратно прикрепила странный значок в виде музыкального инструмента чуть выше лацкана школьного костюма, пригладила ткань и сказала:

— Вот. Очень красиво, кстати.

Она явно старалась успокоить мальчишку до конца.

Прозвенел урок, и Лёва, схватив синий рюкзак, побежал по коридору, совсем забыв поблагодарить незнакомку. На уроке он ничего не слушал. Учительница старалась — ходила вдоль парт и водила указкой по электронной доске.

Лёва запомнил почему-то только четыре слова. Его рука слегка подрагивала, касаясь значка — единственного напоминания об отце.

Неделю назад мальчика отвезли к матери и устроили в эту школу. Он её не знал — это была абсолютно чужая женщина. Даже её запах вызывал в нём странный, почти животный страх. Её руки, как бы ни старались быть нежными, вызывали одну реакцию: зажмуриться и закрыться внутри.

Ещё пару недель назад Лёва жил с отцом в частном доме, в деревне недалеко от Северной Двины. Папа был музыкантом, и его все любили. Лёва наслаждался этой жизнью — куда ни сунься, везде угощали.

Про детский мир стоило сказать отдельно. В деревне жило много детей. Лёву любили и старшие, и ровесники. Отец никогда не рассказывал о матери, а Лёва к своим тринадцати годам привык говорить друзьям, что мама улетела в космос. Младшие восхищались, старшие не издевались.

Он касался значка, и в памяти всплывали то одни картинки, то другие. Некоторые воспоминания он не звал и не ждал — как те, где он на экскурсии катается на лодке на воздушной подушке по озеру. Другие приносили лица отца, соседей, друзей. Он не был готов терять их ни на секунду.

Всё случилось нелепо. Отца позвали на свадьбу в соседнее село. И больше он не вернулся. А потом приехала опека и отвезла мальчика к матери.

В тот день Лёва сказал, что боится её и не хочет с ней жить. Женщина после долгих, тщетных уговоров сдалась и произнесла:

— Слушай, был бы он жив, я бы сама тебя не взяла.

Мальчик успокоился. Он сам не понял почему, но в тот момент полностью охладел. И что было хуже всего — он перестал чувствовать и горе, и радость. Словно кто-то щёлкнул странным рубильником в голове.

Осталось лишь эхо чувств, которых он жаждал, но больше не мог получить.

Любые реакции были выучены. Всё, что мог делать мальчик, — говорить себе: кричи, иди, спеши, замедлись. Словно какой-то робот, выполняющий команды.

Единственное, что не требовало ни мысли, ни усилия, — слёзы. Они текли в любой момент: утром за завтраком, в школьной раздевалке, прямо на уроке.

— Иди сюда, Лев, — учительница показала ему выйти к доске.

Мальчик вышел и встал у доски. Слова учителя доносились будто через длинный тоннель. Он ничего не понимал — только моргал и смотрел на незнакомые лица.

Через какое-то время женщина взяла его за руку и увела в другой кабинет. Молодая женщина в белом халате светила ему в глаза, что-то спрашивала.

А он был не здесь. Он был где-то со стороны.

С этой стороны было бесчувственно и спокойно.

Мальчик сидел и наблюдал за этим миром, в котором всё казалось искусственным — будто нарисованным художником с плохими красками. Женщина стояла к нему спиной, держала телефон и что-то говорила.

Внезапно его резко начало душить. В ушах загрохотал барабан — секунды отбивались так громко, что стало невозможно дышать. Воздуха не хватало.

Мальчик снова почувствовал своё тело. И от этого стало только хуже.

Ощущения нарастали: дрожь, сжатие, холод. Это было животное чувство — словно где-то рядом невидимый хищник, и Лёва точно знал: сейчас он нападёт.

Лёва сорвался с места и выбежал из кабинета. Он чувствовал, как намокли даже ладони. Этаж был незнакомым, и он смутно помнил, как вообще оказался здесь.

Слева была двустворчатая дверь, ведущая на широкую лестницу. Лёва побежал вниз, не останавливаясь, пока не упёрся в знакомый первый этаж.

Добежав до другого конца коридора, мальчик зашёл в раздевалку. Здесь пахло прелой сыростью и талой водой. Он попытался вспомнить, где его вещи, но сзади появился охранник, взял его за локоть и повёл в комнату охраны.

Мир снова стал глухим, пустым и неправильным. Лёва чувствовал, как опускаются руки — не настоящие, а те, которые он ощущал со стороны.

Зато было спокойно.

Длинная чёрная стрелка на часах сделала полный круг, и мальчик снова оказался в себе. В школу постоянно кто-то заходил и выходил. Наконец к нему подошла знакомая женщина — та самая, что отвозила его к матери.

— Лёвушка, здравствуй, — она присела напротив.

— Здравствуйте, — обречённо ответил мальчик, с ощущением, что снова сделал что-то не так.

Больше всего в этот момент ему было стыдно. За то, что эта женщина провела с ним два часа в дороге до матери. За то, что теперь снова приехала издалека — опять из-за него. А он ничего не мог сделать. Единственное желание — не возвращаться к чужой женщине, которую почему-то называют его мамой.

— Знаешь, — тихо сказала она, — я слышала, у тебя есть сложности… с мамой, да?

Её серые глаза, сведённые к переносице брови и прикушенная нижняя губа — всё говорило Лёве, что ей можно довериться.

Слёзы снова потекли сами. Их никто не звал. Лёва быстрым движением вытер лицо рукавом и сказал:

— Не мама она мне, — он говорил, задыхаясь. — Я её боюсь. Она очень страшная.

— Знаешь, возможно, ты прав, — женщина грустно посмотрела на ребёнка.

Лёва выдохнул — так выдыхают после долгой пробежки. Разговаривать со взрослым и при этом оставаться в себе для него было чем-то таким, что нужно использовать осторожно, по делу.

— Можно… — он запнулся. — Можно мне к ней не возвращаться?

— Можно, — женщина улыбнулась. — Давай одеваться? Поедем обратно.

— А куда? — Лёва понимал, что не к папе. Но куда — не знал.

— Знаешь, там будет много детишек. И все очень-очень добрые.

— Как в деревне? — в его голосе впервые за долгое время появилась едва заметная радость.

— Лучше.

Женщина поднялась. А Лёва остался спокойным.

Это была первая женщина за целую неделю, рядом с которой он мог быть собой. Без условий.

Маска Никиты: Рассказ первый

— Я старался, — он опустил голову и теребил штанину правой рукой. — Просто не могу.

Звонкая пощёчина.

В глазах вспыхнули искры. Лицо сразу стало мокрым. Внутри рвалась злость, но страх держал крепче.

— Ненавижу тебя, — тихо прошипел Никита. — Чтоб ты сдохла.

— Вот, правильно, — мать продолжала держаться за руку, делая вид, что ей больно. — Конечно, мать у тебя виновата.

— Ты чего с этим… — мужчина вошёл в комнату и резко схватил мальчика за волосы. — Смеешь матери хамить?

— Надоели, — Никита смотрел на него снизу вверх, с ненавистью. — Я тебя зарежу ночью. Понял?

Мужчина поверил. Он оттолкнул мальчика и, повернувшись к матери Никиты, бросил:

— Говорил тебе: сдай этого психа.

— Да, сдай меня, — Никита говорил спокойно. Он правда этого хотел. — Я смогу рассказать про тебя и твоего мудака. Чтобы вас посадили.

Мужчина ударил кулаком по двери, зло глядя на нерешительность женщины, и вышел.

Женщина осталась стоять. Руки дрожали.

Никита смотрел на неё и не верил ни дрожи, ни слезам.

— Позвонишь, как сдашь этого мудака, — донеслось из коридора. Хлопнула входная дверь.

Обычно после этого хлопка Никита расслаблялся. Можно было спокойно заниматься своими делами.

Но не сейчас.

Он притянул палец ко рту и начал грызть ноготь, пытаясь понять, что в нём изменилось. Будто перебирая папки в каталоге, он искал в себе папку «любовь».

Её не было.

Никита посмотрел на мать — и испугался. Не её. Открытия.

Перед ним стояла чужая женщина.

— Отдай меня, — сказал он громко и уверенно. — Я никому ничего не скажу. Обещаю.

— Ты идиот? — женщина посмотрела на него с привычной театральностью. — Как я могу?

Никита не поверил.

— Не знаю. Я тебе мешаю. И ещё я тебя… — он выпрямился и выдохнул. — Не люблю. Вообще.

Женщина испуганно посмотрела на ребёнка. Он стоял к ней спиной и вытаскивал ящик из-под кровати. Она знала, что там лежат уличные вещи: толстовки, жилеты, джинсы.

— Это жестоко, — сказала она и подошла ближе.

Женщина положила руку ему на плечо.

Мальчик дёрнулся сразу — резко, почти рефлекторно. Она убрала руку.

Никита повернулся, держа в руках толстовку. И в этот раз всё было как будто заново. Почему он дёрнулся?

Он попытался посмотреть в себя — без слов, без объяснений. Там не было ни страха, ни злости. Только брезгливость.

Никита сглотнул и надел толстовку, будто хотел спрятать собственное недоумение. Под тканью стало темнее. И в этой темноте ему казалось, что можно думать как угодно. По-настоящему.

— Я пошёл, — сказал он и, обойдя женщину, вышел в коридор.

— Опять к титану? — сказала мать ему вслед.

Она переживала, что с тех пор, как Никита начал дружить с Игорем — мальчиком из детского дома, — он всё чаще пропадал у торгового центра «Титан Арена».

Никита зашнуровывал чёрные кроссовки Palladium, которые ему купил отец. Отношений с сыном у него почти не было. В свидетельстве о рождении в графе «отец» стоял прочерк. Папа объяснял это просто: он известная фигура, так нужно.

Никита пользовался этой неловкостью. За неё отец покупал ему вещи — хороший рюкзак, парку, обувь и прочее. Сами вещи ему были не нужны. Но они бесили мать. Она каждый раз хотела получить что-нибудь для себя, а отец мальчика с ней не держал никакого контакта.

— Сынок, послушай, умоляю, — женщина стояла в дверном проёме между комнатой и коридором. — Не дружи ты с этими беспризорниками.

— С чего это беспризорники? — Никита уставился на неё. В горле снова неприятно сжалось. — Они умнее твоего мудака. Тебя это не смущает?

— Никит, мне тоже хочется пожить! — женщина ударила ладонью по дверному косяку.

— Так я тебе и говорю — живи, — он затянул шнурок на втором ботинке. — А меня отдай. Я буду рядом. Сможешь делать вид, что заботишься. Приходить.

— Делать вид? — у женщины намокли глаза. — Я всю жизнь на тебя одного потратила! Ничего себе не могла позволить! А ты вот так?! Мне тридцать, понимаешь? Я, может, тоже хочу погулять!

Никите вчера исполнилось четырнадцать. Мать родила его в шестнадцать — и этим его часто попрекали. В школе издевались, когда молодая женщина, на вид не старше двадцати пяти, звала его «сынок».

Он посмотрел на мать.

Мальчик ждал, что вот сейчас любовь появится. Она же плачет — значит, Никита должен был что-то почувствовать.

— Не-а, — он покачал головой. — Ты меня, типа, обвиняешь за своё блядство?

Женщина сползла по дверному косяку, дрожа. Села на корточки и закрыла лицо ладонями.

Никита посмотрел на неё и усмехнулся. Он был уверен: она просто играет. Как всегда.

— Малыш, подожди, — мать стояла на четвереньках. — Я не понимаю… ты меня не будешь ненавидеть?

Никита стоял, держась за лакированную чёрную ручку модной входной двери. Из подъезда тянуло запахом цветов — ими был украшен весь холл.

— Не буду, — внутри вдруг стало легко. — Я правда хочу туда. Меня задолбали твои мужики, а ты по-другому не можешь…

Он просто вышел в подъезд и закрыл дверь, не оборачиваясь.

Никита вытащил смятый листок из Администрации Президента. Он писал туда не раз. Про избиения. Про унижения. Про чрезмерные наказания. В последний раз ему ответили и предложили обратиться в местные органы опеки.

Он нажал на матовую железную кнопку вызова лифта и развернул листок.

«Согласно Конвенции о правах ребёнка…»

Ему писали, что его обязаны выслушать и рассмотреть жалобы со всей серьёзностью. Но нравилось ему другое. Там была фраза: «…рассмотреть возможность перехода… …под государственную опеку».

Значит, есть шанс. Значит, можно надеяться. И на себя тоже.

Лифт остановился за толстыми стеклянными дверями. Они начали разъезжаться, и в кабине загорелся бело-синеватый свет. Никита шагнул внутрь, нажал кнопку «1» и, прислонившись к стенке, выпрямил листок. Аккуратно спрятал его в «секретный» карман куртки.

Глаза смотрели прямо. За дверями, как в каком-нибудь фильме, размывались этажи.

А в голове снова и снова звучал один и тот же вопрос: «Я точно этого хочу?»

Внутренняя тишина давила сильнее любого возможного ответа. Оставалось только ответить самому — умом, голосом — и сделать это честно.

Мальчик толкнул тяжёлую дверь и вышел из подъезда. Молодой вечер встретил его жёлтыми огнями уличных фонарей и осенней свежестью. Внутри впервые защемило.

Никита осмотрелся: высокое здание, красивый фасад и стекла в чёрных рамках.

— Блин… вот почему, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я правда буду скучать.

Он набрал воздуха и, выдохнув, повернулся и пошёл навстречу друзьям. Внутри стояло странное ощущение — будто он изменился. Не только в отношении к матери, но и в собственной отстранённости к наказаниям.

Сегодня впервые он был не как собака в наморднике. Сегодня он показал, что может лаять.

Молчание — вечный спутник Никиты в разговорах с матерью и её ухажёрами — больше не было тем, что его определяло.

Он выходил на Воскресенскую улицу, когда в голове всплыл Дмитрий, держащий его за волосы. Никита думал: почему теперь он совершенно не боялся?

Этот взрослый уже бил его. И бил сильно. Но мальчику всегда казалось, что мужчина позволял себе это только с ним — и точно боялся равных.

Перед глазами всплыла сцена в кинотеатре: какой-то мужик встал впереди в очереди, оттеснив их, и Дима просто замер. Стоял смиренно, боясь даже слово сказать.

— Пфф… урод, — Никита пнул пустую бутылку из-под воды.

Проходя мимо бежевых девятиэтажек, подросток искал выход злости и ненависти, которые начинали душить от собственных мыслей.

Мальчик смотрел по сторонам. Ему почему-то всегда нравилось разглядывать здания и задаваться вопросами: из чего они сделаны? Почему эти громоздкие зеркальные балконы не падают?

Звук машин задавал темп его мыслям. Через дорогу на остановке притормозил пятьдесят четвёртый автобус. Из него вышла шумная компания — люди смеялись в голос, так громко, что перекрикивали поток машин.

Никита дошёл до перекрёстка. Впереди стояла забегаловка, куда мать водила его раньше. Никогда не спрашивая, от чего он там отказывается кушать. Он не любил рыбу и ел эти суши только от безысходности — когда слишком хотелось.

Справа, через дорогу, виднелся зеркальный фасад торгового центра. Внутри нарастало нетерпеливое ожидание. Дождавшись зелёного света, он перешёл дорогу и сразу свернул налево — к другому переходу, ведущему к «Титан Арене».

Здесь его однажды отловили мать с Димой. Тогда Никита едва мог согнуться — так болела спина. Он отказывался возвращаться даже спустя сутки. И если бы не Дима, который силой затолкал его в джип, он бы никуда не поехал.

Кстати, тогда он впервые сам вызвал полицию. И не побоялся рассказать, как его избили. Но опека лишь поставила семью на какой-то учёт. Стоило им уйти, как мальчик снова терпел удары ремнём.

— Чтобы ты не отвлекал, — говорил Дима, замахиваясь, — полицию всякой ерундой.

Но Никита уже знал: это не ерунда. Тогда он решил, что будет вызывать полицию часто. Каждый раз, когда его будут бить.

Потом схема изменилась. Его перестали бить палками — только ремнём. А ещё чаще вместо наказаний покупали себе вкусную еду, а ему говорили:

— На плите уха. Сам нальёшь.

Никита не обижался. Он скорее просто ожидал именно такого отношения.

Родному отцу он ничего не рассказывал. Не потому, что боялся, а потому что тому никогда по-настоящему не было до него дела. Все их встречи были одинаковыми: подъезжал джип, Никита садился внутрь. Отец хвастался, какой он молодец и сколько вещей ему купил. А потом, как обычно, говорил:

— Мне уже ехать пора. В следующий месяц приеду, хорошо?

Никита дошёл до входа в торговый центр и сразу остановился, оглядываясь в поисках ребят. Перед входом в ТЦ располагались две остановки. На одной из лавочек он заметил Игоря и Кирилла — мальчика, который не так давно начал гулять с ними.

— Дарова, — бросил Никита и протянул руку ближайшему к нему мальчику — Кириллу.

Игорь сидел спиной. Он быстро обернулся и махнул рукой в знак приветствия.

— Бля, пошлите за ними? — Игорь показал куда-то на другую сторону дороги.

— За кем? — Никита шёл рядом с Кириллом, пока Игорь уже уверенно двигался к пешеходному переходу, который находился метрах в шестидесяти, совершенно не обращая на них внимания.

— Вон, видишь? — Кирилл вытянул руку, показывая на противоположную сторону. — Это его мать. Ей запрещено к нему подходить.

Никита проследил за его жестом и увидел женщину в длинном бледно-лавандовом плаще, с платком на голове. Она стояла на выезде с автомобильной парковки, между двумя желтоватыми зданиями — там, где располагались дешёвые продуктовые и алкогольные магазины. Вместо сумки в руках у неё был лишь пакет. Она слегка согнулась, наклоняясь к мальчику перед ней.

Мальчик сжал кулаки, топнул ногой и что-то громко сказал. Никите показалось, что он даже уловил мелодику речи, но слов разобрать не смог.

— Это кто? — Никита спросил Кирилла. — Из ваших?

Кирилл только кивнул.

— Игорян, ты куда летишь-то? — крикнул Никита мальчику, который уже рванул вперёд, на пешеходный переход.

— Да забей, — начал успокаивать Кирилл. — Он просто боится, что того снова похитят.

— Ты гонишь? — Никита вышел на переход вместе с ними. — Это как вообще? В смысле — похитят?

Ребята дошли до продуктового магазина и остановились рядом с Игорем.

— Слушай, — мальчик, стоявший рядом с женщиной, кричал громко, даже слишком, — ты никто, поняла? Иди и дальше прячься!

Никита смотрел на него с расстояния в пару метров и только сейчас понял, что это Артём — тот самый мальчик, который иногда ходил с ними. Внутри было как-то пусто. Они не дружили. Артём вообще редко говорил — чаще просто шёл рядом, молча. И от этого было странно видеть, что он умеет быть таким жёстким.

— Слушай, пошлите гулять, а? — Никита встал вплотную к Игорю.

— Ща, — отмахнулся тот. — Пусть она отвалит от братана, — он кивнул в сторону Артёма. — Тёма! — вдруг крикнул Игорь. — Тебе помочь?

Артём просто покачал головой.

Женщина обернулась и посмотрела на троих подростков. Никита встретил её взгляд — в нём была одна только ненависть и брезгливость.

Почему-то именно в этот момент он почувствовал сочувствие к Артёму. Словно на секунду поставил себя на его место.

— Нахер он вообще с ней говорит, если ей запрещено? — Никита бросил это ребятам.

Кирилл лишь пожал плечами и уткнулся в телефон.

— Она вечно караулит, — Игорь кивнул в их сторону.

— Понял. Ладно, — Никита полез в карман и достал коробку с телефоном.

Этот телефон отец подарил ему в последний приезд. Никита знал, что мать всё равно его отберёт и продаст. Поэтому он решил отдать его другу — у которого был старый, едва живой телефон.

— Держи. Дарю.

— Ты гонишь? — Игорь оттолкнул его руку. — Не надо мне. Ты чего?

— Держи, говорю. Это подарок. Понял? — Никита не отступал.

Игорь всё-таки взял коробку с новым айфоном и провёл пальцем по изображению телефона. Лёгкая дрожь в руках и полная растерянность на лице почему-то почти ничего в Никите не вызвали.

Он просто отметил внутри: «Вот. Кайф».

Никита повернулся к Кириллу и вдруг заплакал. Не сильно. Не специально. И, кажется, не от грусти и не от какой-то конкретной эмоции.

Скорее — из-за того, что эмоций не было вовсе.

— Э-эй… — Кирилл растерянно обнял Никиту. — Какого…?

— Да чёрт, опять избили? — спросил Игорь где-то слева.

— Ники-и-и-т? — Кирилл развёл руки и беспомощно посмотрел на Игоря.

Никита довольно быстро успокоился, вытирая слёзы рукавом тёмной толстовки. Он отошёл от Кирилла и начал перебирать пальцами ребристые выпуклости на манжете.

— Да не… — он посмотрел на Артёма, который стоял напротив женщины и плакал. — Не избили. Просто попросился к вам.

— Ты гонишь? — Кирилл аж подпрыгнул.

— Какого хрена, Никит? — Игорь уставился на него.

— Не могу я с ней, — Никита запнулся и отвёл взгляд. — Вечно «попроси папу», а потом издеваются.

— Ну блин… — Кирилл неловко пожал плечами. — Всё равно же мать…

— Да свали ты уже от меня! Я тебя не прощу! — крик Артёма заставил всех обернуться. — Игорь, позвони дяде Мише!

Игорь тут же достал старый телефон. Никиту это раздражало: экран почти не реагировал. Игорю приходилось давить на него так сильно, что пальцы белели.

Женщина внезапно шагнула вперёд и ударила по телефону, выбив его из рук Игоря.

Артём закричал — так громко, что Никита на секунду растерялся.

Сбоку заезжала чёрная «Ауди». Из неё, ещё на медленном ходу, вышел мужчина и направился к ребятам.

— Мужики, вы чего? — спросил он. С густой бородой, суровый.

— Она на нас напала! — крикнул Артём, чуть снизив голос, но это всё равно был крик.

Мужчина схватил женщину за руку. Игорь наклонился за телефоном, но она пнула его ногой, и аппарат отлетел, ударившись о ступеньки магазина.

Игорь побежал поднимать телефон, а Кирилл сказал:

— Ей запрещено к нему подходить. А Игорь, — он показал на него, — пытался вызвать воспитателя.

Женщина начала умолять дать ей поговорить с сыном, но мужчина уже отводил её в сторону.

— Не понял, — он посмотрел на ребят. — Так это мать?

— Не моя, — Артём ответил уже спокойно, но жёстко. — Её лишили родительских прав. Я живу в детском доме. Она меня достала. Вызовите полицию, пожалуйста.

— Блин, братан… — Игорь встал рядом с Никитой, держа разбитый телефон. — Вовремя твой подарок, кек, — он помахал корпусом, из которого сыпались осколки.

— Пошлите к дяде Андрею, — Кирилл взял Артёма за руку. — Там симку заменим. Чего тут стоять?

— Не, пацаны, стойте, — бородатый удерживал женщину. — Какого хера я ментам скажу?

Из «Ауди» вышел ещё один мужчина.

Кирилл позвонил воспитателю и передал телефон взрослому. После пары минут разговора женщина взвизгнула:

— Больно же!

— Понял, — сказал бородатый. — Пацанов тогда отпущу. Колян, запиши телефон.

Когда всё закончилось, мужчина вернул телефон и сказал, что дальше они сами разберутся.

Артём уже шёл впереди — метрах в пятидесяти.

— А он ещё работает? — спросил Игорь у Кирилла.

— Конечно работает. У них там завал, — ответил тот. — Пошли.

— Ну, — Игорь толкнул Никиту, — рассказывай, какого хрена ты задумал?

Никита говорил увлечённо, показывал письмо из Администрации Президента. Ребята слушали молча. Даже Артём — тот лишь недовольно фыркал.

Впереди виднелась белая высотка рядом с администрацией города. Никита смотрел на неё и думал, что скоро где-то там ему разрешат не жить с матерью.

— Ну а сказать, чтобы не били, — не судьба? — спросил Игорь.

Никита резко остановился. Артём врезался ему в спину.

— Ты бы жил с тем, кто тебя вечно обвиняет? — Никита говорил резко. — То я ей потрахаться не даю, то всю жизнь испортил. Хотя она живёт в моей квартире!

— Чего? — Кирилл удивлённо посмотрел на него. — В смысле — в твоей?

— Её отец мне купил, — Никита топнул ногой. — А она там никто. Но из-за того, что мне четырнадцать, ей, видишь ли, «по закону» надо жить со мной.

— Кек… — начал Игорь. — А ты не думал, что если ты к нам попадёшь, то ей негде будет жить?

— А это его вообще должно касаться? — внезапно бросил Артём. — Вон, — он махнул в сторону, откуда они пришли, — я, по-твоему, тоже должен о ней париться?

— Ты не сравнивай, — Игорь даже не обернулся. — У Никиты мать никуда не убегала.

— Ой, да пошли вы, — Артём разозлился и, отвернувшись, бросил: — Я в дэдик, короче.

— Да блин… — Кирилл развёл руками.

— Оставь ты его, — сказал Игорь. — Он как её видит — всегда такой.

Никита шёл рядом и чувствовал, как внутри разливается тёплое, тихое чувство. Просто от мысли, что он будет жить с ребятами.

Оставшийся путь до мастерской мальчики прошли в какой-то нелепой, эмоционально натянутой тишине. Никита не понимал их осторожных слов о том, что ему стоит остаться с матерью — просто «попробовать установить правила».

— Давай со мной? — спросил Кирилл, забирая коробку и старый телефон Игоря.

— Не, — Игорь мягко подтолкнул его. — Давай я пока с Никитой поговорю, оки?

— Ладно. Только дождитесь, — ответил Кирилл и ушёл внутрь.

Никита переминался с ноги на ногу, ожидая, что сейчас Игорь начнёт его осуждать и отговаривать.

— Знаешь, — начал Игорь, глядя куда-то на толстовку Кирилла, — а я буду рад, если ты будешь жить с нами.

Никита опешил. Почему Игорь не сказал этого при всех? Или — когда он настоящий?

— Ты пять минут назад меня отговаривал, — Никита потянул руку к затылку.

— Ну… — Игорь поднял голову и посмотрел на него. — Ты же всё уже решил.

— Я не уверен, что получится, — Никита весь сжался, крепче сжимая бумажку в кармане.

— Ты уже всех достал, — Игорь толкнул его в плечо. — Вон, даже президента. Всё у тебя получится.

— Я пожалею, да? — внезапно, совершенно серьёзно спросил Никита.

— Не знаю, — Игорь честно пожал плечами. — Но обижать тебя не будут. Это я тебе обещаю.

Он резко ударил кулаком по ладони.

— А за что меня вообще обижать? — Никита старался нащупать самое худшее — как последнюю попытку отступить.

— Ну… ты с нормальными… ну, живыми предками, — Игорь окинул его взглядом с ног до головы. — Богатыми. Весь такой модный. Айфоны даришь, — он усмехнулся.

— У тебя же тоже живые? — сказал Никита.

Игорь, облокотившись спиной о белый фасад, опустил голову и сжал себя руками. Никита почувствовал себя так, будто залез во что-то чужое и личное — как в локальную сеть. Он уже собирался извиниться, когда Игорь сказал:

— Моя хорошая, — он поднял голову и посмотрел на Никиту. — Понял?

Никита закивал, и почему-то снова потекли слёзы. Он опустил капюшон ниже и закрыл лицо. Звуки оживлённого вечера центральной улицы накрывали его, когда он вдруг почувствовал, как его обняли.

— Ладно… прости, — голос прозвучал пискляво, почти в самое ухо.

Стоило Игорю обнять его, как слёзы пошли сильнее. Никита застонал, сам не понимая — от чего. Ему просто было нужно.

— Слушай, — Игорь отстранил его. — Просто не сравнивай мам. Ладно? Моя — одно. У Тёмы вообще другое, — он кивнул в сторону входа. — У Кирилла вообще дурдом.

— Тогда зачем ты про родителей говорил? — Никита спросил сквозь слёзы.

— Да блин… — Игорь отвернулся. — У некоторых их нет. Кого-то они калечили. У других — нарики конченые. Суть одна — их нет.

— Так и у меня не ангел ни хрена, — Никита сказал это зло. Как факт.

— Ну… да, — Игорь опустил голову. — Пойдём к Петьке?

В последнее время ребята часто ходили к памятнику Петру Первому. Никита уже устал от фоток с пушкой между ног — на маленькой площади перед памятником стояла пушка, на которую они садились, как на коня.

Зато оттуда открывался крутой вид на Северную Двину. Рядом был причал. Никите нравилось сидеть там с ребятами и слушать байки.

— Да, хорошо, — Никита закивал. — Я не хочу домой, знаешь?

— Знаю. Но к нам уже нельзя, Миша не пустит.

— Да, спалились знатно, — смех Никиты сквозь слёзы звучал странно.

Он вспомнил, как воспитатель вытаскивал его из-под кровати — как нашалившего щенка. Тогда он впервые увидел простую взрослую заботу: накормили, напоили, отправили в душ — и обратно.

Мальчики стояли рядом, болтали какую-то ерунду и смеялись. Никита смотрел, как Игорь увлечённо рассказывает про свои похождения в прошлой школе.

Дверь открылась. Вышел Кирилл и мужчина, которого Никита не знал, но по рассказам знал имя — дядя Андрей.

— Здарова, обормоты, — мужчина потрепал Игоря по волосам. — Новенький? Да сколько вас там?

— Ага, — Никита протянул руку. — Никита.

Мужчина пожал руку и достал сигарету. Игорь крутил в руках новый телефон, нажимая на все немногочисленные кнопки.

— Отпечаток добавь, — дядя Андрей забрал телефон. — Вот тут зарегистрируй. Будет от пальца открываться.

Кирилл, поморщившись, отошёл от взрослого и встал рядом с Никитой.

— Новенький, значит? — шепнул он и толкнул его локтем в бок.

Никита взял Кирилла за плечо и отвёл в сторону.

— Скажи… что самое плохое у вас в дэдике? — он смотрел внимательно.

— Я сам тут пару месяцев, — Кирилл пожал плечами. — Ну, без вещей тяжко. Поначалу носил, что пацаны давали.

— А били? — Никита прикусил губу.

— Ты дурной? — Кирилл уставился на него. — Чел, у нас за всё время ни одной драки не было, — он поспешил добавить: — вообще. Во всём дэдике.

Никита выдохнул и улыбнулся его ошарашенному лицу.

— Так чего? — продолжил Кирилл. — Ты когда к нам?

— Завтра в опеку пойду, — сказал Никита и сплюнул в сторону, стараясь выглядеть важным.

— С Ирой?

Для Кирилла звать мать Никиты по имени было нормально — сам Никита всегда говорил о ней отстранённо.

А вот Никиту это задело. Слишком резко, даже для него самого. В голове пронеслось одно слово: «сука».

Он прокашлялся и посмотрел на Игоря, который возился с телефоном, как абориген с мышкой.

— Да, — Никита вспомнил, что от него ждут ответа. — Я читал, что так быстрее.

— И чего, её лишат прав? — Кирилл не отставал. — Тебе не жалко?

— Не-а… — Никита задумался. — А лишат или нет — какая разница?

Кирилл ничего не ответил — просто пожал плечами, когда дядя Андрей попрощался и зашёл обратно. Мальчики пошли к памятнику. По дороге им попалась бабушка с чёрным королевским пуделем.

Никита остановился и смотрел, как двое подростков набросились обнимать и тискать бедную собаку. Бабушка только улыбалась — будто всё это было совершенно нормально.

У памятника они снова сделали эти дурацкие фотографии с пушкой. Потом просто сидели. Долго. Часа два.

Пока Игорю не позвонил воспитатель и не потребовал вернуться «бегом».

Маска Коли: Рассказ первый

Это было на окраине Архангельска — в самой серой и неприглядной его части. Здесь начинались хорошие леса, но железная дорога с её гудящими поездами давно стала частью фона, чем-то привычным и глухим.

Коля сидел запертым на застеклённом балконе, на третьем этаже.

Со стороны можно было бы подумать, что это игра. Или нелепая случайность. Но всё было сложнее.

Коля ждал отца. Того, кто не появлялся уже два месяца.

Алла сказала, что мальчик слишком много ест и ведёт себя слишком плохо. Она поставила условие: либо отец приезжает, либо Коля останется на балконе.

Он сидел и смотрел на дверь — туда, откуда Алла вышла из комнаты. Долго. Не мигая. Как будто ждал, что она передумает.

Потом мальчик раздвинул створку окна. Прохладный воздух ударил в лицо. Коля перелез наружу и, цепляясь за край, оказался по другую сторону.

Толстая ветка росла почти вплотную к балкону. Он прыгнул на неё легко — так, будто делал это не в первый раз.

Коля улыбался.

В соседнем окне появилась Алла. Она кричала, срывая голос, но Коля уже почти не слышал. Поезда гудели где-то совсем рядом.

Единственное, что ему не нравилось, — твёрдые кроксы на ногах. Алла покупала ему тапки, но те разваливались от бесконечной беготни. Эти хотя бы держались. Да, было немного неудобно, зато они не рассыпались через неделю.

Спустившись вниз, Коля пошёл в сторону арки дома — оттуда было ближе к остановке. Он собирался уехать к берегу речки и просто погулять.

Два месяца назад они были там с папой. И ещё там было красиво. А ещё это место любили подростки — значит, всегда можно было надеяться на весёлое времяпрепровождение.

Алла была няней. Её нанял Колин дядя — человек, которого мальчик почти не знал.

Мама умерла от передозировки наркотиков, когда Коле не исполнилось и года. Дядя тогда был совсем молодым — первокурсник, без денег и без возможности заниматься ребёнком сам. На хорошую няню средств не было.

Поэтому он и нанял Аллу — подругу своей сестры, с образованием медицинской сестры.

Через год отец забрал Колю. Скандал. Опека. Полиция.

Коля не знал, правда это или нет. Именно так он запомнил эту историю — из рассказов Аллы и папы.

Подходя к остановке, он заигрывал со звуками стука колёс — притопывал, будто ловя ритм. Весь город был для него большой детской площадкой, где всегда можно найти занятие.

Даже если тебе уже четырнадцать лет.

Автобус подошёл, и мальчик, забравшись внутрь, беспечно уселся на заднее сиденье. Он вообще привык находиться как можно дальше: в школе — за последней партой, дома — в самой маленькой комнате.

И всё же каждый раз, когда Алла выставляла его за дверь, он шёл по одноклассникам. Кто-нибудь да пускал переночевать.

Он вспомнил, как школьный психолог однажды спросила: — Каким предложением ты можешь описать себя лучше всего?

Тогда он почти не задумывался. Просто ляпнул: — Я научился не думать, стыдно это или нет.

Мальчик сильно сжал в ладони миниатюрный чёрный сюрикен на браслете и провёл им поперёк кожи. Эта идиотская привычка помогала обрывать мысли — те самые, от которых внутри становилось слишком тяжело.

Он широко улыбнулся и покачивал головой, будто в ней играла музыка. Коля говорил Игорю, что это состояние похоже на замок, в котором никогда не было бала. И тогда он представляет, как танцует в бальном зале — под музыку, которую сам и придумывает.

— Слушай, ну ты, — женщина в тёмно-синей форме кондуктора подошла к мальчику, — точно выбесить меня решил, да?

Мальчик левой рукой гладил чёрную резинку под окном и улыбался, глядя на пещеристое лицо грузной женщины, усаживающейся напротив.

— Опять выгнали? — она старалась выглядеть максимально тактично.

Сильно приукрашивая свой побег, мальчик улыбался так, что сразу было понятно: наврал от начала и до самого конца.

— Понятно всё с тобой, супермен ты наш, — женщина уткнулась в планшет, откинувшись на спинку сиденья.

Коля уткнулся лбом в стекло, наблюдая за единственным белым облаком, почти утонувшим в голубизне. Двери на остановках звучали как камень по стеклу, и каждый раз он сжимал зубы, а потом строил забавные рожицы. Женщина комментировала это заразным смехом.

Таким же, как у отца.

Он хорошо смеялся. И всегда умел поднять Коле настроение — даже когда тот злился на него за долгое отсутствие.

В памяти всплыло, как из детской комнаты полиции звонили отцу, ругаясь, что мальчик гуляет слишком поздно. Тогда Коля впервые узнал имя дежурного полицейского — того самого, который каждый раз «занимался кем-то другим».

Отдавать его Алле полиция отказалась. Именно тогда Коля и узнал, что у неё нет никаких прав.

Отцу и мачехе пришлось долго рассказывать его историю.

А сегодня Алла сказала, что отец получает деньги от государства на содержание Коли, но никогда их не передаёт. А она, мол, устала отдавать последнее на такого «неблагодарного» ребёнка.

Телефон в кармане мальчика завибрировал. Сообщение от Аллы: «Вещи выставила в коридор. Передай отцу, чтобы искал тебе другую дуру».

Внутри слегка кольнуло. Не больно — скорее так, как бывает, когда ты давно знаешь: что-то плохое обязательно случится. И вот оно случается.

— Что такое? — женщина, не поднимая головы, кивнула на кнопочный телефон.

Коля ничего не ответил. Просто протянул ей телефон. В этом не было ничего стыдного. Ему даже нравилось, когда его жалели. Точнее — когда из жалости делали что-то хорошее. Просто так.

— «АГКЦ», — прозвучало за пару секунд до скрипа дверей.

Коля выдохнул. Значит, через остановку выходить.

Он любил смотреть на красное здание своей бывшей музыкальной школы. Пусть почти ничего и не видно — только маленький бордовый заборчик с ромбиками.

Если бы не Алла с её принципиальным «нет», он и сейчас мог бы там учиться.

— Слушай, — женщина вернула ему телефон. — Бардак у тебя какой-то, а не взрослые.

Мальчик снова широко улыбнулся и закивал. Наверное, грустные, бездонные глаза выглядели нелепо рядом с этой нарочитой радостью.

— Хочешь, я позвоню в ЦССУ? — женщина выглядела по-настоящему заботливо.

Коля знал: на это он всегда мог рассчитывать. Пусть формально он считался «домашним», двери местного детского дома часто были для него открыты. Ему там не нравилось. Особенно момент выхода из здания — он всегда старался отбежать как можно дальше, чтобы никто не заметил.

— Давайте… Скажите, что я вечером приду, ладно? — он смотрел на неё, но улыбка так и не появилась.

— Хорошо. Тогда к Мише постучишься, — женщина что-то печатала в планшете.

Коля, заметив нужное здание за окном, встал и направился к дверям.

— «Проспект Обводный канал», — раздался голос по автобусу, когда тот затормозил у остановки.

— До свидания! — бросил Коля, выходя в раздвинувшиеся двери.

Впереди блестел зеркальный фасад местного торгового центра. А высотка вдалеке выглядела совсем не такой уж большой.

«Почему?» — подумал он. — «Она же намного выше, а отсюда почти как “Титан”.»

Дойдя до перехода, Коля перебрался на сторону «Империала» и повернул налево — к торговому центру. Там могли быть ребята. Некоторых он знал.

Мальчик смотрел на мужчину впереди: майка на спине и подмышках была откровенно мокрой, а в сочетании с нелепой панамой это выглядело особенно смешно. Коля тихо хихикнул.

Мужчина выругался и пошёл дальше.

Коля поспешил за ним — иначе пришлось бы ждать, пока машины соизволят пропустить. Светофора здесь не было.

Оказавшись на стороне торгового центра, мальчик сразу заметил детдомовцев. Один из них уже бежал к нему, прижимая телефон к уху.

— Ты… — мальчик напротив выглядел дёрганым. — Слушай, сам ему скажи!

Игорь сунул Коле в руки старый телефон.

Он не сразу понял, чей это голос. Но стоило мужчине закашляться — и Коля узнал воспитателя из детского дома.

Мальчик, напротив, смотрел на него широко раскрытыми, испуганными глазами и грыз ногти. А в трубке мужской голос говорил, что Коля теперь будет жить с ними.

Он ещё не услышал никаких объяснений — и всё равно заулыбался. Просто по привычке.

Голос попросил подождать минут десять и побыть с Игорем. Коля не понимал, в чём дело и зачем им встречаться. Но деваться было некуда.

— Хорошо, — сказал он и передал телефон товарищу.

— Э-э… — Игорь говорил в трубку, догоняя Колю, который уже двигался к ребятам. — Ничего я не обещаю!

Коля дошёл до мальчиков и, прислонившись спиной к стене, спустился на корточки. В голове мелькнула мысль: что именно имел в виду воспитатель.

«Наверное, она ему позвонила», — подумал он об Алле.

Но была одна проблема: Алла не знала про детский дом. И уж тем более — про воспитателя.

— Короче, — Игорь встал перед Колей, — Лунь. Сиди с нами пока. Чтобы тебя менты не взяли.

«Лунь» — странная кличка, которой его называли ребята. И Коле почему-то она нравилась.

— Нафига я полиции? — он попытался посмотреть Игорю в лицо, но солнце слепило.

— Ну… — Игорь пожал плечами. — Не знаю. Говорят, тебя уже неделю ищут.

Неделю.

Коля тихо усмехнулся. За последнюю неделю он гулял не раз, видел полицейских — и ничего. Да и потом, он был с Аллой. Значит, это какая-то ошибка.

Солнце грело лицо. Коля закрыл глаза и смотрел на него сквозь веки. Было странное ощущение победы — как будто он смог смотреть туда, куда нельзя.

Он снова улыбнулся.

— Лунь теперь с нами, прикинь, — бросил Игорь кому-то за спиной.

— Опять выгнали? — рядом прозвучал голос какой-то девочки.

Коле стало жарко. Он поднялся — и тут же столкнулся с рукой какого-то взрослого, стоявшего слишком близко.

— Простите… — поспешно сказал он.

Мужчина лет тридцати окинул Колю и ребят взглядом и с явной брезгливостью отошёл в сторону, не сказав ни слова.

Коля выпрямился, всё ещё улыбаясь.

— Пойду воды куплю, — сказал он Игорю.

— Я с тобой, — ответил тот.

Мальчик прошёл через стеклянные двери, внимательно наблюдая за всем вокруг. Почему-то стало забавно всматриваться в прохожих — выискивать полицейских. Но настороженность Игоря всё равно тяготила Колю. Его краткие ответы ребятам, обрывки фраз — будто кто-то накинул вуаль, скрывающую один-единственный факт. И Коля никак не мог её сорвать.

Впереди возвышалась стеклянная конструкция из двух вертикальных тоннелей. Коля любил эту «звёздочку» — логотип торгового центра, сложенный в форму звезды, словно из кусочков калейдоскопа.

— Ты чего это… — Игорь уставился на него. — Кофе будешь?

— Ну да… — Коля зачем-то снова улыбнулся. — А чего?

Игорь ничего не ответил, только пожал плечами и уткнулся в телефон, проверяя что-то на экране.

Запах какао и кофе спорил с парфюмерными отдушками — теми, которые Коля терпеть не мог. Особенно потому, что мачеха совершенно не знала меры, обливаясь духами с головы до ног.

Забрав стаканчики, мальчики пошли обратно. Игорь шёл чуть впереди. Коля сделал глоток горячего напитка и разглядывал его одежду: торчащий вверх ярлык тёмно-синей майки, растрёпанные волосы, помятые шорты. Он чуть было не засмеялся, вспомнив, что сам выглядит не лучше.

Выйдя на улицу, Коля снова сел на то же место. Игорь остался стоять рядом — как сторожевой бульдог.

— Ты типа моя охрана? — спросил Коля, делая глоток.

— Да блин… — Игорь подошёл ближе к стене. — Воспитатель сказал не отпускать тебя. Типа ему очень важно с тобой поговорить.

— Пфф. Куда я, блин, пойду?

— Не знаю… — Игорь замялся. — Если хочешь, потом можем погулять.

— Ну да, — Коля улыбнулся и посмотрел куда-то вдаль. — Мне всё равно сегодня негде спать.

Когда он допил кофе, встал слишком резко — Игорь дёрнулся, будто готовясь бежать.

— Ты чокнутый, — рассмеялся Коля, отходя к мусорке. — Сколько ещё его ждать? Я уже устал тут сидеть.

Он вернулся и, подойдя ближе, добавил:

— Я ещё минуту подожду. А потом пойду. Мне, если что, пофиг.

— Да блин, Коль!

— Чё, силой попробуешь удержать? — Коля выставил кулаки и затанцевал, как боксёр на ринге.

— Да задрали вы уже… — Игорь просто отошёл в сторону, оставляя Колю без внимания.

— Пойдём поговорим, — сказал дядя Миша.

Стоя рядом со взрослым, Коля запомнил, как мир начал уходить — будто в эхо. Слова доходили обрывками, не складываясь в целое.

Была опека. Кто-то кому-то что-то сообщил. Какие-то бумаги.

И ещё — известие о том, что отец больше никогда не появится. Потому что умер.

Дальше Коля помнил плохо.

Он сорвался с места и побежал. Бежал долго. Несколько раз чуть не упал. Один раз почти выскочил под машину.

В груди резало так, что становилось трудно дышать. Но это было не важно.

Сейчас нужно было бежать. И всё.

Под спиной была холодная земля. Чётко чувствовалась трава — почти каждая травинка. Над головой — звёзды. Именно их он запомнит навсегда.

Ветер с Северной Двины сгонял всё прочь. Лёгкий туман в голове. И внезапное:

— Ну ты и придурок, — над ним появился Игорь.

— Сам такой.

— Обещал же вместе погулять.

Мальчики просидели так около часа.

Игорь слушал всю несвязанную чушь, которую говорил Коля. Про Аллу. Про папу. Про дядю.

Маска Вадика: Рассказ первый

— Чего дёргаешься? — страшный мужчина смотрел на мальчика с нескрываемым раздражением. — Э-э… не! — отвечал Вадик, пытаясь утонуть в толпе автобуса. — Ничего я не дёргаюсь, просто шатает.

Когда он вышел, сразу свернул во двор. Внутри было ощущение, что за ним точно кто-то идёт.

Стоило мальчику оказаться за стеной живой изгороди, отделявшей детскую площадку от дороги, как он рванул вперёд.

Пробежав до самого конца длинного дома, Вадик забрался под балкон первого этажа. Это место было идеальным укрытием. Переведя дух, он снова удивлялся своей трусости и тут же пытался превратить всё в нелепую шутку.

На улице уже вечерело — около шести, может, чуть позже.

— Ладно, пойдём уже, — сказал Вадик сам себе.

Когда он выбирался, сверху, на балконе, под которым было его укрытие, открылась дверь. Вадик снова побежал. Правда, недалеко — всего лишь до угла здания, где находилась лестница в подвал.

— Чё ты там встал, дебил? — делано суровым голосом спросил бритоголовый подросток. — Давай, заходи быстро.

И мальчик спустился в подвал.

Как всегда, резко ударил запах — какая-то химия, которой пользовались ребята. Они наполняли этой светло-жёлтой субстанцией полиэтиленовые пакеты и, как сами утверждали, «ловили мультики».

Вадик пробовал с ними лишь однажды. Никаких мультиков он не увидел — зато его тошнило ещё долго после того раза.

Из-за этого его и прозвали «дохляк».

Хотя хилым он точно не был. Просто драться он тоже не умел.

Когда глаза привыкли к почти полной темноте, стало можно что-то различить. На старом сиденье — то ли от автобуса, то ли от чего-то ещё — сидели подростки. По шуршанию пакетов Вадик понял, что они уже заняты.

— Слышь, сгоняй пива притащи, — раздался голос главного.

Вадик знал, где ребята прячут бутылки, и направился вглубь подвала. Сырость била в нос строительной пылью. Он закрыл рукавом рот, а другую руку вытянул вперёд — нащупывать путь. Хотя знал: стенки там нет.

— Чего ты там как черепаха-то?! — подгонял кто-то из ребят.

Когда Вадик вернулся, никакой благодарности он не получил. Впрочем, она ему и не была нужна — он ничего не ждал.

Его место было рядом с диваном. Там он зачем-то подхихикивал над идиотскими шутками мальчишек.

Связь с этими ребятами была непонятна никому — в том числе его другу Саше. Тот всегда пытался отговорить Вадика дружить с ними, помочь ему стать «сильным».

— Зачем ты вообще с ними общаешься? — спрашивал сосед. — Они же тебя просто унижают.

— Не знаю, — Вадик пожимал плечами. — Они же сильные.

Резкий звук железа — будто кто-то ударил чем-то тяжёлым о стальную дверь подвала. Мальчики бросились врассыпную, но Вадик, так и не решившись бежать, остался сидеть, сжавшись в самого себя.

Он огромными глазами следил за дверью, пока тяжёлый скрип сопровождал проникновение уличного света в тёмное помещение. Но стоило проступить большой тени взрослого, как глаза сами зажмурились.

Грубые руки схватили его — как половую тряпку — и немного потрясли.

— Один есть, забирай сразу, — произнёс над Вадиком сухой, грубый голос.

Когда он открыл глаза, кто-то сзади держал его за шкирку и передавал в объятия женщины, телосложением больше похожей на Кратоса. Она плотно прижала мальчика к себе, а потом зачем-то наклонилась и понюхала его.

— Ой, ти госпади, — в шутливой манере сказала она. — Какая конфеточка!

Вадик почувствовал, как сразу расслабился, и просто повис у неё на руках. Женщина поставила его рядом с полицейской машиной.

— Этого в зак не сажай, — сказала она голосом главнокомандующего. — Не убежит.

Вадик и правда никуда бы не убежал. Почему-то ему было страшно отойти от неё. Когда женщина направилась обратно к подвалу, полицейский уже держал другого мальчика.

Вадик его не знал. И сейчас, глядя в прыщавое лицо, по форме напоминавшее крысиное, вдруг почувствовал отвращение.

Противный мальчик резко вцепился двумя руками в державшие его за шею руки и ногами ударил вперёд — прямо в женщину.

Вадик сразу же закрыл лицо. Без раздумий. Внутри трясло, дыхание рвалось. Он, облокотившись о белую с голубой полоской машину, просто сполз вниз и старался никуда не смотреть.

Он слышал, как подросток продолжает кричать — навзрыд. Будто в этот момент решалась вся его жизнь.

Когда женщина несла его мимо Вадика, тот закричал:

— Ты чего сидишь, дохляк? Беги!

Кричал до тех пор, пока его не затолкали в машину.

Вадик слышал, как захлопнулась дверь. Он хотел посмотреть на женщину. Зачем — не знал. Но это казалось самым важным. Будто, если он её увидит, сможет погладить себя изнутри.

Так и вышло.

Женщина отряхивала форму чуть ниже груди. Потом повернулась к мальчику, улыбнулась и подмигнула.

Следующим был главный. Лицо в крови — в районе носа. Из разговора Вадик понял, что тот упал.

Мальчик внутренне усмехнулся. Вот если бы ходил сам за пивом, знал бы, где можно пробежать, не упав.

Внутри немного стихло. Вадик приподнялся и заглянул внутрь полицейской машины. Рация. Непонятные кнопки. Планшет с документами.

Его вдруг затянула мысль: а где тут кнопка, которая включает мигалку и сирену?

Сигаретный дым дотянулся до мальчика, когда он заметил прислонившегося рядом полицейского. Тот с любопытством наблюдал за Вадиком.

У мальчика будто спёрло дыхание — то ли от восхищения, то ли просто от интереса.

— Чего? — спросил полицейский. — Тоже всякую пакость нюхаешь?

— Не-а, — замотал головой Вадик. — Я просто так зашёл.

Он снова повернул голову к стеклу и добавил:

— Делать-то всё равно нечего.

Вечер пришёл жёлтым светом фонарей, хотя небо ещё не потемнело. Мужчина выбросил окурок и резко дёрнул рукой — Вадик вздрогнул, потерял равновесие и упал.

— У-у… а ты, — мужчина нагнулся к ребёнку, протягивая руку, — я смотрю, тот ещё смельчак, да?

Вадик улыбнулся. Нелепо и совсем неправильно: краешки губ дёрнулись, а внутри пробежала вибрирующая волна. Короткая — словно зашла поздороваться и тут же ушла.

— Ир, а этот совсем забитый, — сказал мужчина, уже поднимая Вадика за руку. — Мой клиент.

— Ну он не из этих, — женщина удерживала брыкающегося мальчика и выдала ему подзатыльник. — Это сразу видно.

Мужчина присел на корточки так, что оказался на одном уровне с мальчиком. Он будто пытался приручить пугливую дворнягу. Двигался плавно, каждый жест заранее проговаривая:

— Я просто по плечу поглажу, хорошо? — Сейчас рукав закачу. Просто посмотрю на ручку, не бойся.

Вадик видел, как взрослого слегка корёжило каждый раз, когда тот находил фиолетово-жёлтые следы на его теле. Какие-то были от падений, другие — от дедушки, третьи — уже от местных задир.

И пусть мужчина всё объяснял и проговаривал вслух, внутри у Вадика всё равно то и дело что-то сворачивалось в тугой клубок. От чего именно — он и сам не знал.

Уличный фонарь прямо над машиной, у торца дома, мерцал — будто ему не хватало энергии. Он журчал и щёлкал, как что-то уставшее. Вадик смотрел на свет, пока мужчина осматривал его.

Когда он почувствовал, что тот приподнимает край майки, Вадик резко опустил руки и прижал ткань к животу. Наклонил голову.

Внутри билась короткая, страшная инструкция: не показывать. стыдно.

— Дружок, — мужчина приподнял его подбородок пальцами, — веришь, что я тебя не обижу?

Вадик смотрел в светло-серые глаза. Внутри всё дрожало. Он цеплялся взглядом за морщины на лице, за впадинки на коже, за русые брови и чёлку. Казалось, будто он теряет что-то очень важное — как если бы в игре внезапно исчезли все сохранения.

Мелькнула мысль: ну и что… справлюсь.

И что-то оборвалось. То, что ещё позволяло сопротивляться.

— Да, — Вадик кивнул и опустил голову.

Он заплакал — очень тихо, почти незаметно. Так, как умел. Солёные капли упали на руку взрослого. Тот ничего не сказал. Только резко вдохнул и замер.

Вадик отвернулся в сторону подвала, чувствуя лёгкую вибрацию в руках полицейского. Женщина в это время выносила другого мальчика. Когда Вадик вытер слёзы ладонью, он отвернулся, чтобы не смотреть на лица ребят, но наткнулся взглядом на лицо мужчины перед собой.

Возникло странное ощущение: я уже вытер слёзы — почему они на нём? Он сразу понял, где ошибка, и почему-то улыбнулся полицейскому. А потом внезапно испугался собственного чувства — будто перед ним стоял кто-то очень родной, настоящий и заботливый.

Мужчина, словно человек, слишком долго застывший над экспонатом, оторвал взгляд от мальчика, опустил майку и огляделся. Потом очень фальшиво улыбнулся Вадику, поднял голову высоко — будто искал что-то над собой, — и выдохнул.

— Подожди здесь, хорошо? — сказал он.

Вадик кивнул, хотя мужчина уже зашёл за полицейскую «Буханку». Оттуда отчётливо доносилось: то ли он ударял по машине, то ли стучал чем-то о железо. Другой полицейский на секунду заглянул из-за капота и тут же вернулся на своё место.

В мерцающем жёлтом свете Вадик обнял себя двумя руками. Ветер то и дело пытался раскачать мальчишку, принося прохладу, с которой его тонкая майка не справлялась.

Он снова сполз по машине к самому асфальту и прижал колени к груди.

В голове внезапно всплыл запах спиртного, сырости и пыли. А вместе с ним — слова: «Ты уже потому должен быть благодарен, что я тебя не отмудохал. Понял?» «Что скажут соседи?» «Заткнись. Успокойся. Улыбайся.»

Вадик замотал головой, будто пытаясь стряхнуть из памяти злые слова дедушки. Но за ними тут же приходили другие: «Ты и так мне должен». «Молча сиди тут». «Ты тут никто».

Слёзы снова полились, и Вадик сам не понимал — почему именно сейчас, почему всё сразу. Он не выдержал.

Алые капли медленно наливались на костяшках руки, когда пришла боль. Всё, что нужно было делать, — смотреть на неё и ничего не чувствовать. Только пульсацию в руке.

И снова стало спокойно.

— Миша! — крикнула тётя Ира. — Ты чего мальчишку бросил?

Женщина с явным волнением смотрела на руку ребёнка, но, когда Вадик поднял на неё глаза, тут же отвела взгляд. Щёки у него загорелись — опять он сделал что-то «не так».

Он крутил головой: сидеть на асфальте стало холодно. Приподнявшись, Вадик смотрел на тётю Иру через окно машины. Она что-то быстро говорила полицейскому — Михаилу. Потом схватилась за голову и, медленно повернувшись в сторону мальчика, шагнула вперёд, скрывшись за полицейским автобусом.

С другого края шли ещё трое полицейских. Они вели с собой двух мальчиков. Вадик удивился: откуда им так хорошо известно, где и какие есть выходы из подвала?

Он заметил и прохожих. Кто-то горячо кивал полицейским, кто-то смотрел одобрительно, а некоторые даже благодарили вслух.

Вадик вдруг задумался: чем они им так мешали?

Ответы всплывали сами. Он вспомнил, как главный донимал старушку, выпрашивая сто рублей. Как они пугали других мальчишек, требуя деньги или просто отнимая то, что хотелось.

И внутри поднялось не чувство жалости — а несогласие.

Он никогда раньше не думал, с насколько плохими ребятами связался.

Когда всех рассадили по машинам, за Вадиком пришёл дядя Миша и посадил его в отдельную. Он разрешил мальчику сесть на переднее сиденье — рядом с водителем.

Внутри всё плясало. Было страшно и интересно одновременно, и Вадик сам не понимал — от чего именно.

— Сейчас сначала в ДКМ, — дядя Миша завёл автомобиль, — потом поедешь со мной к докторам, ладно?

— А зачем к докторам? — спросил Вадик.

— Ранки промыть нужно, — мужчина внимательно следил за дорогой и говорил, не глядя на мальчика. — Ты не хочешь рассказать, откуда они у тебя?

— Не-а, — ответил Вадик, вжимаясь в сиденье и зачем-то натягивая майку ниже. — А зачем?

— Ну, — дядя Миша пожал плечами, поворачивая руль, — если не доверяешь — не нужно.

Вадик вдруг почувствовал обидное ощущение: будто за него уже решили, что он плохой. А он хотел быть хорошим. Именно с ним хотел.

— Дедушка ударил, — вырвалось у мальчика.

— Понятно, — спокойно сказал мужчина. — А родители есть?

— Не-а, — замотал головой Вадик. — Я их не знаю.

В отделении дядя Миша попросил его никуда не уходить после разговора с женщиной-офицером и оставил в коридоре вместе с другими ребятами из подвала. Все сидели тихо, лишь изредка переговариваясь шёпотом.

Когда Вадика позвали в кабинет, он почему-то ничего не боялся — в отличие от некоторых до него. Зато ребята провожали его улюлюканьем и насмешками. Перед тем как дверь закрылась, кто-то крикнул:

— Дохляк, не сдохни там!

Раздался смех.

В кабинете Вадик пробыл минут десять. Его спрашивали, откуда он, где живёт и почему оказался в подвале. Потом женщина попросила его молча выйти в коридор, спуститься на первый этаж и дождаться дядю Мишу.

Выходя, он скользнул взглядом по ребятам — всего секунду — и автоматически направился к лестнице. Его окликали, удивляясь, почему его отпустили, но Вадик лишь опустил голову и ускорил шаг. Он решил сдержать обещание.

Дядя Миша появился минут через пятнадцать. За это время Вадик успел увидеть некоторых родителей тех ребят: они подходили к окошку дежурных и спрашивали, где их ребёнок.

Подробностей он почти не запомнил. Но одна странная вещь осталась в памяти: почти все родители были хорошо одеты, ухожены. Совсем не похожие на его дедушку.

После осмотра решили, что Вадика отпускать нельзя — ему нужно было остаться на пару дней. Он не сопротивлялся.

Дядя Миша пообещал навещать его. И ещё — что больше его никогда не обидят.

И Вадик верил.

Этот взрослый был другим. Настоящим.

Маска Артёма: Рассказ первый

Урок русского языка.

Мне мама подарила перьевую ручку, и самое смешное — в третьем классе я был единственным, кто умел писать не просто перьевой ручкой, а писать так, что учителя ставили в пример.

Меня ужасно воодушевляло, когда пожилая Нина Николаевна говорила всему классу: — Ребятки, вот почему я хвалю Артёмушку, вы посмотрите.

А потом добавляла, уже мягче: — Это уважение к учителю. Посмотрите, как приятно читать.

Я запомнил это именно так: учительница стоит со светло-зелёной тетрадью, смотрит в неё и с очень добрым лицом слегка покачивает головой, придерживая руку у щеки.

Мне она очень нравилась. Наверное, за бесконечную доброту.

Школьные перемены я не любил. Никогда. Слишком шумно. Слишком много движений. Хотелось спрятаться.

Поэтому я прятался в себя: писал какие-то глупые стишки или читал книги. Мне очень нравились маленькие рассказы Ивана Алексеевича Бунина или Антона Павловича Чехова.

Но Бунин — сильнее. Просто потому, что он писал так же, как я чувствовал: свет, запах, ощущение на коже и звуки. Это позволяло быстрее погрузиться в мир, который уносил меня хотя бы частично из этого хаоса.

Я забирался на подоконник и читал.

Это была большая перемена, но почему-то правила гласили, что выходить из школы можно только старшеклассникам. Будто мы не люди и не хотим погулять.

Хотя, если быть честным, я не уверен, что я бы возвращался.

Я не уверен, что именно меня так напугало и почему я внезапно дёрнул ногой и начал судорожно смотреть по сторонам. Настолько, что не заметил, как уронил кем-то поставленный на подоконник цветок.

Грохот стоял отменный.

Без понятия, как я не убился, когда упал на керамические осколки горшка.

Учительница старшеклассников по истории — невыносимо ужасного склада характера и внутреннего мира — ехидно подошла ко мне и, буквально поднимая меня за шкирку, в позе самовлюблённого Цезаря заявила: — Ну вот и всё. Теперь не выкрутишься.

Я её сильно не любил. Она зачем-то постоянно лезла в дела нашей семьи. Кто-то назначил её кем-то там по работе с неблагополучными семьями. Я не понимал, что это значит, но папу она бесила неимоверно.

Женщина резко натянула воротник, хотя я уже стоял.

Я ухватился за него. Было странное ощущение удушья. По бокам шеи сдавливало так сильно, что в глазах мутнело.

Я с хрипом бил её по рукам, пытаясь хоть как-то ослабить хватку.

— Ах ты ещё и учителей бьёшь? — сказала Ирина Васильевна, отпуская меня и держась за свою руку.

— Вы меня вообще-то душили, — как-то обиженно начал оправдываться я, сам не понимая зачем. Она была невероятно предвзятой и никогда не поверила бы моим словам — даже если бы я сказал, что небо голубое.

— На этот раз я вызову твоего отца, — ехидно произнесла она, словно предвкушая продолжение любимого сериала, делая вид, будто тащит меня в учительскую силой.

Но я знал, как больно она таскает, поэтому шёл быстро, не отставая.

Эта комната была ужасно тесной — и не потому, что маленькая. Напротив, метров ближе к двадцати. Просто всё было заставлено какими-то шкафами и огроменным столом. Обойти его можно было только если со стороны прохода никто не сидит.

Учительница ударила в районе шеи — там, где держала за воротник. Мне показалось, что она представила, как кидает меня, словно плюшевого.

Я просто ухватился рукой за шею и уставился на её лицо — довольное и чужое.

— Сиди здесь, — Ирина Васильевна выдвинула стул у стола и указала мне на него.

Она подошла к двустворчатому желтовато-коричневому шкафу у окна. Её движения почему-то напоминали мне Амбридж — ту самую, из книг. Только эту я боялся сильнее.

Повернув маленький ключ в замочной скважине с жестяным скрипом, она достала свой заветный журнал.

Мне было смешно. Но многие боялись оказаться в этом журнале.

Во мне боролось странное ощущение — будто происходящее напоминает мне что-то из сказок или мифов. Точно. Улыбка как у Кащея, когда он пересчитывает пленных. А этот журнал — его сокровищница.

Но я не дам ей чахнуть над этим златом.

Рука уже сжала смартфон. И я вдруг понял: готов сделать что-то совсем неправильное.

Меня уже едва ли могло что-то напугать. Отца она всё равно вызовет.

Ирина Васильевна подошла к дальнему маленькому столику в углу и с грохотом уронила журнал на столешницу. Достала ручку и с искривлённой улыбкой зачем-то показала её мне.

Потом отодвинула старый тёмный стул, грузно упала на него и открыла синий журнал.

Я смотрел на пол.

Рисунок на нём имитировал деревянную плитку, но линии почему-то расплывались, были нечёткими. Или я плохо видел — не знаю. В любом случае взгляд зацепился за тёмные полосы и бегал вдоль них, как будто это было важно.

— Итак, значит, — начала женщина, — матери нет, а отец, как я посмотрю, полнейший маргинал.

Внутри стало обидно. Даже очень.

Не за то, что мать на самом деле есть. А за то, как она сказала про папу.

Я привык, что про мать никто ничего не знает. Она уже лет пять появляется только тогда, когда ей звонит Вика — моя двоюродная тётя, которая работает в детской больнице.

Я вдруг представил, что будет, если я расскажу папе, как эта женщина его называет.

И тут же оттолкнул эту мысль.

Не знаю почему. Может, потому что я не знал, что значит слово «маргинал». А может, потому что он мог сорваться на мне.

В голове стало как-то по-другому. Это была не злость и не страх. Нет.

Скорее чувство, когда понимаешь: плохого не избежать. Оно всё равно случится. И теперь ты можешь — а скорее, даже должен — сделать что-то, от чего будет плохо не только тебе, но и ей.

Я больно прикусил нижнюю губу, глядя на эту сгорбившуюся женщину с журналом.

Во мне рождался план.

И это было чертовски весело. Потому что я вдруг понял, насколько он выходит складным. Логичным. Почти красивым.

Оставалось только придумать, как отвлечь её на минуту.

В голове сразу возник образ той дорогущей тетрадки, которую подарил мне папа. Ну, как подарил — он её украл из магазина канцелярских товаров. Но, тем не менее, она была очень красивой. Я всё никак не решался начать в ней писать.

Я опустил голову и задумался: «А чего такого? Зачем я вообще о ней подумал?»

И тут в голове, словно появился какой-то помощник, сразу всплыл план.

Нужно написать там какую-нибудь чушь. Что-нибудь вроде того, что учительница — маргиналка, и что я сижу и пишу всякую фигню, потому что мне плевать.

Я даже улыбнулся, представляя, как она вырывает у меня тетрадь из рук и читает это.

Зная Ирину Васильевну, она точно так сделает.

Она вообще очень любила вырывать листы — потом вклеивать их в свой журнал или показывать родителям как «доказательство». Вчера я сам видел, как взрослые ругались с директором на первом этаже именно из-за этого. В их случае она порвала обложку и сделала тетрадь совсем непригодной.

Мой отец бы ей такого не спустил. Я знал это точно.

Другой вопрос — что я понимал: если он уже выпил, то может отреагировать слишком сильно.

Я посмотрел на часы. 12:32.

И подумал, что, скорее всего, он ещё не пил.

Пока Ирина Васильевна что-то бубнила себе под нос, покачивая ногой на ноге, я достал ручку и тетрадь.

Я начал писать, но мне было немного жалко тетрадку. И потом — писать откровенно плохие вещи я не хотел. Вдруг она не возьмёт и не сделает того, что я «планирую»?

Поэтому я написал так:

«Жила-была противная старуха. Она бесила всех вокруг. И звали ту старуху маргиналкой, потому что она умела только всех ругать».

Потом я добавил ещё описаний — чтобы было понятно, что я пишу именно про эту учительницу.

На самом деле я так увлёкся, что забыл, чего хотел. Исписав уже добрую половину листа, я вдруг засмеялся — над каким-то удачным сравнением.

И вот тогда она стала очень недовольна.

Как так? Она тут старается меня испугать — а я смеюсь?

Очень ожидаемо она подошла ко мне.

— Сюда дай, — сказала Ирина Васильевна, протягивая морщинистую руку с красными когтями. — Ну, давай быстро.

— Не дам. Вы мне не учитель, а это личная вещь, — я прижал тетрадку к груди. Внутри всё стучало всё сильнее.

— Личная вещь у тебя дома. А здесь ты ученик, — сказала она и вырвала у меня тетрадку.

Она отошла на пару шагов и начала читать.

А у меня вдруг появилось ощущение, будто я упал в колодец. Обратного пути не было.

Я изо всех сил пытался удержать улыбку, глядя, как краснеет её лицо.

— Ах ты ублюдок! — выкрикнула учительница.

Она резко замахнулась и ударила меня по лицу.

Я упал со стула и зацепился за скатерть — белую, на ощупь почти как пластмасса. Со стола упала и разбилась ваза — маленькая, с слишком большим букетом.

Я заплакал.

Потому что это было слишком неожиданно. И потому что это было слишком больно.

Руки дрожали, когда я стоял на четвереньках и смотрел на коричневые полосы на полу. Из носа текла кровь — не капала, а именно текла, ручьём.

Мне очень хотелось, чтобы папа пришёл поскорее. И ещё — чтобы они не смогли скрыть вот это.

Я дотронулся ладонью до носа. Она сразу окрасилась в красный.

Ирина Васильевна молчала.

А я, пытаясь остановить кровь, только размазал её по лицу.

Я подумал, что она, скорее всего, попытается насильно смыть мне кровь. Поэтому я измазал рубашку, шею — вообще всё, до чего мог дотянуться.

Когда я попытался привстать, меня почему-то повело. Всё, чего я добился, — снова упал. Теперь уже прямо на попу.

Зато так я смог увидеть её лицо. И то, как она прикусывает нижнюю губу, читая.

Я вспоминал, что там написано, и понимал: я скажу, что писал сказку. Не про неё. И никто не сможет доказать обратное.

Наверное, моя улыбка в тот момент, когда она посмотрела на меня, напугала её сильнее, чем мой вид. Потому что теперь я был тем, кто накажет её.

И я, почти смакуя каждый слог, произнёс:

— Вы даже не представляете, — кровь попала в рот, и я просто вытолкнул её языком, — что с вами сделает папа, как только узнает.

В учительскую зашла Нина Николаевна.

Это было неудивительно: у неё не было урока, а кабинет находился рядом с её классом.

Я посмотрел на неё — и внутри словно кто-то оборвал струну, на которой держалась вся моя логика. Все мысли. Вся собранность.

Я просто вскочил и обнял её. И, срываясь на слёзы, закричал:

— Пожалуйста, не надо меня бить!

Почему именно так — не знаю. Это просто вырвалось.

В какой-то момент мне пришла в голову мысль, что я испачкал её платье своей кровью. Я отодвинулся и посмотрел Нине Николаевне в глаза.

И был прав.

В них был ужас. Сочувствие. Страх. Боль.

Всё то, что я ожидал увидеть.

— Ир, — учительница прижимала меня к себе, — это уже всё. Бить детей — это уже всё. Я вызываю полицию.

— Да кого бить?! — Ирина Васильевна закричала дрожащим голосом, показывая на стол с разбитой вазой и сорванной скатертью. — Он просто упал!

Я посмотрел на Нину Николаевну и сразу понял — она ей не верит. Видел это по взгляду. По тому, как она смотрит.

А потом меня поразило, насколько она сильная, когда спокойно сказала:

— Ты думаешь, они не посмотрят камеры?

У меня внутри всё почему-то оборвалось. Я поднял голову и увидел два тёмных шарика в разных углах потолка.

— Он меня спровоцировал! — Ирина трясла тетрадкой, сминая листы. — Ты посмотри, что этот ублюдок пишет про меня!

— Тёть Нин, я писал сказку. Как вы учили писать, — понятия не имею, как я вообще это связал, но получилось чертовски складно.

А ведь она правда учила меня писать. Советовала придумывать маленькие рассказы, сказки, даже просто короткие истории. Объясняла, какая у них должна быть структура.

Нина Николаевна, не выпуская меня из рук, наклонилась, подняла мой рюкзак и вложила его мне в ладони.

— Иди в мой кабинет, — сказала она.

В кабинете был серый свет — из окон, без ламп. Я сел за парту под портретом Антона Павловича.

В голове мысли звучали одна громче другой. Мне представлялось, как папа придёт, увидит кровь — и встанет на мою защиту. Как Ирину Васильевну накажут.

Я вдруг вспомнил Серёжку — мальчика на два года старше меня. Она его просто измучила: таскала за волосы, пинала, давала пощёчины.

И тогда внутри родился страх.

Потому что его никто не защищал. Никто из домашних за него не вставал. Почему мне вообще показалось, что за меня кто-то встанет?

Я сидел тихо. Когда открылась дверь, внутри всё замерло.

Но это была тётя Нина.

Она дала мне влажную марлю, сказала приложить к носу и ждать.

Я сделал всё, как она сказала. Лёг на парту с марлей и смотрел, как за окном качаются берёзки.

Дверь в кабинет открылась, и я увидел папу.

Он подошёл к парте и приподнял рукой мою голову. Я сразу понял, что он невероятно зол. Настолько, что, пока он осматривал моё лицо, его самого заливала краснота, а выражение будто кричало: бегите все.

— Это кто по тебе прошёлся? — голос у него подрагивал.

Я почувствовал запах алкоголя.

— Тёть Ира, — я опустил голову.

Папа резко развернулся и так сильно ударил в дверь, что эхо прокатилось по всей школе — громче, чем звонок на перемену. Он вышел, хлопнув дверью, и направился к учительской.

Я не знаю почему, но мне вдруг стало стыдно. Будто виноват был я. Хотя было понятно: обратного пути уже нет.

В класс зашла испуганная Нина Николаевна. Она быстро закрыла дверь. Руки, державшие ключи, заметно дрожали, но она всё-таки провернула замок.

В кабинете была маленькая вторая комната — только для учителя. Я никогда там не был, только видел: шкаф, диванчик и два цветка в белых горшках. Нина Николаевна зашла туда и закрыла дверь.

До меня доносился голос отца. Он ругался по-взрослому — тяжело, грубо и очень зло. Стуки смешивались с криками. Чувство вины росло, и у меня потекли слёзы.

Я вскочил и побежал к окнам. Сел под подоконником и зажал уши ладонями.

Наверное, от страха.

Даже так я всё равно слышал — просто глухо. Удары. Грохот.

Я смотрел на дверную ручку и пытался просто описать её себе. Тусклое золото. Местами облезшее. Из-за этого по всей поверхности — неровности.

Я не знаю, сколько так просидел, но, когда, казалось бы, всё стихло, я увидел, как дёрнулась дверная ручка.

— Тёма, выходи, — отец стучал в дверь. Голос у него был уже спокойнее. — Слышишь?

Я уже поднялся, когда очень тихо из маленького кабинета вышла Нина Николаевна. Она приложила палец к губам и показала мне молчать. Потом махнула рукой — иди сюда.

Я так же тихо подошёл. Она взяла меня за руку, увела внутрь и усадила на диванчик. Потом вернулась и закрыла дверь на ключ.

— Малыш, — покачала она головой, — ну и папа у тебя, конечно…

Она прошла к столу. Там стояли стопки тетрадей и лежал телефон. Нина Николаевна села, взяла красную трубку, привязанную к аппарату скрученным спиралью проводом.

— Не знаю, — говорила она в трубку, — я сейчас закрылась в двадцать шестом. Полицию минут пять назад вызвала. А что, Григорич?

Григорьевич — это был пожилой охранник нашей школы.

Папа почему-то очень любил над ним издеваться. То и дело бил его по козырьку и называл «спецназовец детсада». Я не знал почему. Но мне всегда было обидно за дедушку. Я знал, какой он добрый и чуткий. Он любил детей и часто развлекал меня, когда я ждал окончания уроков физкультуры.

Просто от физкультуры я был освобождён. Из-за какого-то там «компрессионного» перелома позвоночника.

Он случился пару лет назад, когда отец сильно ударил меня — за то, что я что-то испортил. Я уже даже не помнил что.

Зато вместо канатов и прыжков я сидел с этим самым дедушкой. А он рассказывал мне много-много разных историй.

Кожу под носом стянуло. Запах железа бесил. И ещё всё чесалось.

Страх и это странное чувство неопределённости постепенно уступали тошноте и какой-то неустойчивости мира. Я не знаю, как это описать. Просто тогда, ещё у окна, когда я встал, мир будто слегка качнулся. А сейчас его уже мотало — как лодку на беспокойной воде.

Я помню, как провёл пальцем под носом. Полусухая корочка — такая, которую ужасно хочется содрать.

Я случайно задел край носа, и боль так резко стрельнула, что на мгновение всё уплыло. Осталась только мутность в глазах.

Мне стало совсем нехорошо, и я лёг на диван, подвинувшись ближе к стенке. Помню, как мне вдруг показалось, будто она — мой щит.

Меня сильно трясли. У входа в маленький кабинет стоял очень миловидный полицейский, а рядом со мной — наша медсестра. Я никогда не помнил её имени и вообще старался от неё убегать. Особенно когда доходила очередь до всяких прививок. Эти шприцы — ужасно опасные штуки. Я их очень боюсь.

Она светила мне фонариком в глаза. Я поднял руку к уху — там почему-то сильно чесалось. Когда я залез туда пальцем, почувствовал, что влажно. Вынул палец и протянул перед собой.

Он был мокрый — в тёмно-красной, вязкой жиже.

«Наверное, это из носа кровь», — подумал я.

Но медсестра почему-то отреагировала совсем иначе. Она резко надавила мне на грудь.

— Нет, малыш. Лежи, пожалуйста. Не вставай, хорошо?

Я слышал, как она по телефону Нины Николаевны вызывала скорую. Говорила что-то про зрачки. Про кровь.

А мне хотелось просто закрыть глаза — от этого яркого, почти больного света. И одновременно хотелось смотреть на полицейского.

На его оружие. На чёрную палочку. На жетон на груди. На красные, выпуклые линии.

Дальше я не помню, как всё происходило.

Помню только вечер. И то, почему именно вечер: за окном больницы было уже очень темно. Но это была не ночь — по коридору всё ещё ходило много людей, а на кровати напротив мама и папа сидели со своим ребёнком и о чём-то тихо говорили.

Тогда я и увидел её.

Ту, которая появляется только тогда, когда я в больнице. Ту, которую обычно называют мамой. И которую я тоже хотел бы так назвать.

Но больше всего я запомнил другое чувство — всепоглощающую усталость. Не в теле. А в этой странной игре: называть мамой ту, которая тебя бросила.

Каждое слово, которое я даже просто думал произнести, отзывалось тошнотой — от лживости.

Она уже пять лет как убежала, оставив меня с отцом. Я видел её только в больнице. И это давно перестало быть смешным — семнадцать раз за пять лет. Именно столько раз я оказывался в этой детской больнице.

Папа говорил, что здесь работает её двоюродная сестра — та, которая сообщает ей, если меня привезли. Я её никогда не знал лично.

Иногда, сидя один в день своего рождения, я мечтал оказаться в больнице. Просто чтобы обнять маму. Или поцеловать её.

Так было и в десятый раз. Совсем недавно.

Она что-то говорила, трогала моё лицо, волосы. Её улыбка — ту, которую я теперь ненавидел так отчётливо, что внутри поднималось какое-то первобытное чувство тревоги.

— Я тебе ещё маечек купила, — сказала она и поставила пакет в углубление прикроватной тумбочки. — Наденешь, когда вставать разрешат, да?

В проходе между белых дверей я увидел Елену Витальевну.

Внутри вдруг возникло ощущение, похожее на то, что бывает перед Новым годом или в день рождения. Я даже попытался приподняться на локтях, но мама мягко прижала меня обратно.

— Здравствуйте, — Елена Витальевна посмотрела на маму с непониманием. — А вы у нас кто?

Мама как-то странно заёрзала, будто подбирая правильную позу, и ответила:

— Мама Артёма. А вы?

— Ух ты, как, мама, значит! — Елена Витальевна подошла ко мне, улыбнулась и погладила по волосам.

У меня внутри будто фейерверки заиграли. Я обожал эту женщину из опеки. Она была очень строгой с моим папой — и он её сильно боялся. Когда тётя Лена говорила ему меня не бить, он недели две буквально пылинки с меня сдувал. Даже когда был пьян.

— А почему мы про вас ничего не знаем? — тётя Лена села на край кровати. — Почему вы не живёте с ребёнком?

Они долго говорили. Сейчас я уже плохо помню — о чём именно. Наверное, потому что ничего толком не понимал: они разговаривали какими-то загадками.

Зато я запомнил другое.

Мой отец — арестован. Опека — забирает меня.

И ещё.

— Тогда собирайте документы, — сказала Елена Витальевна спокойно, уверенно, несмотря на невероятно мягкий и тёплый голос. — Чтобы Тёмочку к вам отдать. Хорошо?

Я понял, что это значит.

И ещё я понял, что ничто на свете больше не заставит меня почувствовать любовь к матери.

Я сильно сжал руку тёти Лены — не специально, а просто от одной мысли, что меня отдадут маме.

— Чего такое, солнышко? — спросила она.

— Можно на ушко? — мне было стыдно говорить это так, чтобы мама услышала.

Она наклонилась, и я сказал:

— Она же бросила меня. Я не люблю её.

Елена Витальевна выпрямилась. Её лицо уже не было таким добрым. Не знаю — может, она разозлилась. А может, просто всё поняла.

В любом случае она встала и попросила маму выйти с ней.

После этого я долго не видел маму.

Больше года.

Маска Васи: Рассказ первый

Марк Александрович был человеком глубоким. Он всегда старался видеть мир не в однозначностях, а в его сложности и многообразии. Уже давно он находился на заслуженной пенсии. Когда-то он работал на радиозаводе, и техника была для него не чем-то абстрактным, а живым, понятным делом. Он любил фотографию, возился с радиоэлектроникой и хорошо понимал, как устроены компьютеры — не как программист или системный администратор, а как человек, привыкший разбирать вещи до винтика и собирать обратно.

Детей Марк Александрович любил всегда. Своих у него с Раисой Николаевной так и не появилось, и где-то ещё на излёте советских времён он решил помогать чужим — насколько умел. В основном по информатике. Правда, почти каждый такой «урок» заканчивался одинаково: ребёнок, измазанный шоколадом, сидел перед экраном и с сосредоточенным видом управлял каким-нибудь игровым персонажем, а Марк Александрович смотрел на это с тихой улыбкой и не мешал.

Он жил в обычном сером доме — квартиру получил за работу на заводе. Квартира была хорошая: три просторные комнаты, большая кухня, отдельный санузел с ванной и длинный коридор, вдоль которого тянулся книжный шкаф во всю стену. Книг там было больше, чем мебели.

Единственное, что могло бы не понравиться постороннему человеку, — соседи. Постоянные гулянки, крики, ссоры и пьяная молодёжь в прокуренных подъездах. Марку Александровичу с ними не повезло. Он старался не вмешиваться, просто закрывал дверь плотнее и включал свет в коридоре.

Иногда — просто чтобы было не так тихо.

Последнее время, всё чаще возвращаясь с прогулки домой, уже держа связку ключей в руке — подготовленную ещё в лифте, — он натыкался на одну и ту же картину, от которой неприятно холодело внутри.

У соседской квартиры — той самой, что долго пустовала и совсем недавно была передана местной администрацией какой-то женщине, — сидел ребёнок.

Мальчику было лет четырнадцать. Тёмные каштановые волосы отросли так, что почти касались плеч, а густая чёлка полностью скрывала глаза. Марк поначалу — скорее от растерянности — не решался сказать ни слова и просто тихо проходил в свою квартиру.

Но каждый раз его догонял тонкий, ещё явно ломающийся голос:

— Здравствуйте, дяденька!

Его цепляло не само приветствие — а то, как оно звучало. В этом мальчике была какая-то забытая, почти вымершая культура. Он каждый раз поднимался с корточек в полный рост и, произнося приветствие, глубоко кланялся.

Марку становилось не по себе. Он уже и не помнил, как взрослый вообще должен вести себя в таком случае. Поэтому каждый раз ограничивался самым простым:

— И тебе не хворать, сосед.

После смерти супруги дни всё чаще уводили его в долгие, тяжёлые размышления, но даже теперь он не позволял себе смотреть на других с позиции судьи.

И всё же сегодня, разуваясь в прихожей и кладя ключи на столик, он задумался.

Отчего ребёнок — такой юный — выглядел настолько запущенным? Почему в раннее утро, без пяти девять, он не был в школе? И даже если прогуливал — отчего в одной маечке и шортах?

Марк аккуратно заправил шнурки внутрь туфель и поставил их на реечки под лавкой. Достал тапки. Натягивая их, он посмотрел на себя в зеркало — и, кажется, принял решение.

— Заходи. Нечего здесь мёрзнуть, — сказал он, приоткрыв дверь.

Мальчик робко вошёл внутрь, сдувая чёлку, чтобы лучше разглядеть хозяина. Его сразу поразил книжный шкаф — длинный, уходящий вдоль коридора, будто у него не было конца.

— Дверь прикрой и проходи, — сказал Марк и пошёл на кухню.

Юноша сбросил сандалии без задней лямки и, взяв их в руки, замер в носках, не зная, куда поставить. Увидев, как с подошв Марковых туфель капает вода от растаявшего снега, он осторожно поставил свою обувь рядом.

Потом развернулся и прикрыл дверь — так тихо, что щелчка замка почти не было слышно.

Носок мальчика при первом же шаге оставил мокрый след на полу. Он чуть сжался, обернулся и попытался стереть его носком, но получилось только нарисовать нечто, отдалённо напоминающее грибочек.

Мальчик стоял и смотрел на это пятно, пунцовея.

— Простите, пожалуйста, — чуть повысив голос, чтобы его было слышно, сказал он. — А где у вас тряпка?

Марк вышел в коридор и подошёл ближе, сам не понимая, зачем мальчику понадобилась тряпка. Лишь подойдя, он заметил причину: носки были насквозь мокрыми — тяжёлыми от воды, так что удивительно, как они вообще держались.

— Сними носки и пойдём в ванную. Ноги помоешь, — сказал Марк. Он не стал спрашивать, почему так вышло. И сам не знал — стыдился ли или просто не хотел.

Мальчик быстро стянул чёрные носки и пошёл следом. Марк включил горячую воду, и сладкий пар тут же заполнил ванную. Он невольно заметил, как странно загорелись глаза у его гостя.

— Если хочешь, можешь и целиком помыться, — сказал он, вспомнив про одежду, которую Раиса Николаевна когда-то купила для сына одной из подруг и так и не успела отдать. — У меня, кажется, есть сухая. Я принесу.

Его смутило, с какой поспешностью мальчик скинул одежду в раковину и почти сразу оказался под горячей струёй. Спохватившись, Марк снял лейку со стены и протянул её ребёнку, который уже сидел, прижав колени к груди.

Он переключил воду и задвинул шторку.

Марк услышал короткий, непроизвольный вздох — и растерялся. Посмотрев на грязный комок одежды в раковине, он переложил его в стиральную машину, засыпал порошок и запустил стирку.

Потом он зашёл в комнату Раисы Николаевны — ту самую, куда она не любила, чтобы кто-то входил. Марк делал это лишь по субботам: протирал пыль, пылесосил и просто вспоминал.

Он открыл комод под антикварным зеркалом в резной медной раме — работой дальнего родственника Раисы — и достал первый ящик. Внутри, в полиэтиленовой упаковке, лежал комплект мальчишеской одежды.

Марк вынул его, встряхнул. По размеру, кажется, должно подойти.

Закрыв ящик, он вышел, по пути выбросив шуршащий пакет, и, зайдя в ванную, сказал громче, чтобы перекрыть шум воды:

— Я положу на стиральную машину. Новая одежда. Примерь — должна подойти.

— Хорошо, — ответил мальчик с необыкновенным, почти несмелым придыханием. — Вы очень добры.

Марк снова отметил его воспитанность и ушёл на кухню.

Единственное сладкое, что умел готовить Марк Александрович, — яблочный штрудель. Именно он сейчас доходил в духовке.

Марк приоткрыл дверцу, проверил готовность, выпрямился и включил огонь на конфорке. Наполнил чайник наполовину — ровно столько, чтобы хватило на двоих, — и поставил его греться.

На столе лежала белая скатерть с синей каёмкой. На ней проступал выпуклый узор — так делали ещё в советское время. Эта, впрочем, выглядела аккуратной и почти новой. Рядом стояла хрустальная розетка для варенья, белая фарфоровая чашка с сахаром в кубиках и щипцы.

Над столом висели механические часы из ясеня — Марк сделал их сам. Уже больше тридцати лет они шли исправно и ни разу не подвели своего создателя.

За окном чёрные ветви берёзы удерживали на себе белые комочки снега. Дерево покачивалось на ветру, но каким-то упрямством не позволяло им упасть.

Марк засмотрелся.

Чайник засвистел неожиданно громко.

Марк достал чашки и расставил их на столе. Вытащил последнюю банку малинового варенья, наполнил розетку и разлил по чашкам горячую воду. Закончив приготовления, он вынул из духовки штрудель и аккуратно поставил его в центр стола.

Он уже собирался сесть, когда его что-то смутило.

Из ванной донёсся странный шорох. Воды слышно не было. Марк подождал пару минут, решив, что мальчик, должно быть, одевается. Потом не выдержал — подошёл, постучал и открыл дверь.

Картина сбила его с толку.

Мальчик, уже одетый в новую одежду, согнувшись, тёр ванну щёткой — сосредоточенно и упорно.

— Что же это… — Марк шагнул ближе, отодвинул шторку и посмотрел внутрь. — Зачем ты это делаешь?

Мальчик выпрямился. С волос стекала вода, капая прямо на сухую одежду.

— Я помылся, — ответил он. — Значит, нужно убрать за собой. Разве не так?

Марк забрал у него щётку и бросил её в ванну. Потом взял мальчика за руки и включил воду в раковине. Молча смыл с его ладоней грязь и моющее средство, после чего снял с крючка махровое полотенце и вложил ему в руки.

— Вот. Вытрись. И голову тоже, — сказал он и остался стоять рядом, словно опасаясь, что тот снова примется что-нибудь оттирать.

— Благодарю вас, — сказал мальчик, закончив, и протянул полотенце обратно.

Марк повесил его на крючок и мягко подтолкнул ребёнка к выходу.

— Ты с какой, прости, луны свалился? — спросил он устало.

Мальчик замер.

— Простите… — тихо сказал он. — Я чем-то провинился?

— Нет, — Марк впервые поймал себя на том, что не до конца понимает, как ответить. — Просто ты гость. А гостям незачем мыть ванны, — он искренне улыбнулся.

Мальчик выдохнул сразу.

Усадив его за стол, Марк взял нож и разрезал штрудель на аккуратные кусочки. Положил один себе на блюдце и сел. Уже отламывая вилкой второй кусочек, он заметил, что мальчик сидит, не шевелясь.

— Ну правда, — Марк отложил вилку. — Что ты за диковинный такой? Или штрудель не любишь?

— Простите, — робко начал мальчик. — Просто… непривычно. А что мне можно? — он осторожно окинул взглядом стол.

— Кхм… да всё можно, — Марк ответил чуть растерянно. — А как тебя звать-то?

— Вася, — сказал мальчик и вдруг заговорил быстрее. — Но мне имя не очень нравится. Поэтому друзья звали… Гроза.

— Гроза? — Марк удивлённо посмотрел на него. — А почему «звали»? Сейчас по-другому?

Мальчик опустил голову.

— Так ведь… дедушка в селе скончался. Меня к матушке и направили.

Он особенно глухо сказал именно это слово — матушке. Ему это сразу бросилось в глаза. Внутри что-то кольнуло — пазл складывался не в самую здоровую картину.

— Ну, будет тебе горевать, — сказал он мягко и пододвинул тарелку со штруделем. — Давай. Бери и ешь.

Марк пил чай и наблюдал, как мальчик аккуратно взял полотенце, расправил его на коленях и, придвинувшись к столу, в нерешительности разглядывал то сахар, то варенье, то штрудель.

— Приятного аппетита, — сказал Вася и снова чуть поклонился — едва заметно.

Потом он взял одну салфетку и аккуратно положил её слева от тарелки. И только после этого взял вилку и переложил кусочек штруделя к себе.

Они начали есть. Уже вдвоём.

Марк Александрович невольно посмотрел на часы. Те с привычным, почти неслышным щелчком отбивали каждые полчаса.

— Половина одиннадцатого, — произнёс он вслух.

— Простите… — Вася тут же опустил почти пустую кружку. — Вы уже спешите? Он замялся. — Давайте я тогда быстро всё помою — и пойду.

— Скажи, — неожиданно для себя спросил Марк, — а почему ты в школу не ходишь?

— Так ведь… — мальчик запнулся. — Матушка не пускает.

— Как это — не пускает? — Марк удивлённо посмотрел на него. — В школу-то?

— Не в школу, — Вася натянуто улыбнулся. — Домой. Понимаете… мне же нужно, чтобы она со мной сходила.

— Понимаю, — кивнул Марк. — И?

— Её нет уже как три дня, — Вася заёрзал, встал и аккуратно собрал полотенце. Подошёл к раковине, стряхнул с него крошки. — Я пока… вот. На чердаке ночую. Он сказал это так, будто речь шла о чём-то временном и вполне допустимом. — Утром жду её. Может, вернётся — встречу.

Марк Александрович выпрямился, уперев ладони в край стола. Он молча наблюдал, как мальчик собирает грязную посуду: сначала чашки, потом блюдца, и лишь в самом конце — приборы.

Сложив всё в раковину, Вася потянулся за фартуком, висевшим на крючке. Марк отметил это сразу. Он сам никогда его не трогал — фартук принадлежал Раисе. Глядя на то, как мальчик тщательно промывает каждую вещь, он так и не нашёлся, что сказать.

Взгляд скользил: по рукам в пене, по струе воды, по тому, как посуда аккуратно раскладывается на заранее расстеленное белое вафельное полотенце.

— Ну… я, конечно, не просил убирать, — сказал Марк наконец, поднимаясь из-за стола. — Но ладно. Не буду мешать.

Он вышел в коридор. Не переобуваясь, открыл входную дверь, машинально глянув на себя в зеркало. На бороде застряли крошки — Марк смахнул их и вышел в подъезд.

Он остановился у квартиры номер двадцать семь.

Чёрная дверь — та самая, какие ставили при постройке дома. Ни таблички, ни записок, ни следов жизни. Марк почесал затылок. Он вспомнил, что видел эту женщину всего один раз — мельком, без разговора.

Отмахнувшись от мыслей, он нажал на звонок.

Звон прозвучал отчётливо. Потом ещё раз. И ещё.

Ответа не было. Марк постоял, прислушиваясь, но за десять минут в квартире так никто и не появился. Он развернулся и вернулся к себе.

Закрыв дверь и повернув замок, Марк остановился. Прислонился спиной к двери и медленно потёр подбородок.

И тут из кухни донёсся глухой, тяжёлый звук — такой бывает, когда чугунную сковороду ставят на плиту.

Марк вздрогнул и резко пошёл в сторону кухни.

Он увидел Васю, нагнувшегося над открытой духовкой. Мальчик держал противень за край полотенца и тихо скулил себе под нос.

— И чего это ты удумал? — Марк, испугавшись за его руки, быстро схватил варежку с крючка, надел её и перехватил раскалённый металл. — Давай сюда.

— Извините… — сказал Вася. Только теперь Марк заметил, что по щекам мальчика текут слёзы. — Я хотел помочь. Честно.

Марк убрал противень в раковину, повесил варежку обратно и осмотрел руки мальчика. Ничего серьёзного не обнаружив, он заметно выдохнул и, будто сам себя успокаивая, легко хлопнул ладонью по кончикам пальцев ребёнка.

— Садись, — сказал он, выдвигая задвинутый Васей стул. — Просто посиди. Хорошо?

Марк быстро сполоснул противень, вытер его наспех и убрал обратно в духовку. Огляделся. На кухне было чисто. Большая тарелка со штруделем — накрыта. Он даже усмехнулся, не веря своим глазам.

Вася всё ещё плакал — тихо, вздрагивая. Марк посмотрел на него внимательнее. Опущенная голова. Синяки на коленях. По ногам — царапины.

Что-то неприятно сжалось внутри.

Он подошёл ближе.

— Ну это же… бардак, — сказал Марк, отступая на шаг. — Выходит, ты три дня ничего не ел, не пил и жил на чердаке?

— Ой, вы правы, — Вася вдруг оживился. — Но пил я всё-таки.

Он начал объяснять — торопливо, сбивчиво. В крыше есть щель. Сильно протекает. Он смастерил заплатку. А когда хотелось пить — убирал её, чтобы вода стекала.

Марк слушал, не перебивая. Его поражало не столько само объяснение, сколько то, как ребёнок говорил — спокойно, по-деловому — будто речь шла об обычном быте.

— М-м… и что же дальше? — спросил Марк и сел ближе, почти напротив.

— Я вас не стану стеснять, — Вася улыбнулся. В голосе не было ни стыда, ни просьбы. — Там правда хорошо. И тепло.

— Да как же, — Марк усмехнулся. — Только носки все мокрые, да?

— Да, тут вы правы, — согласился Вася. — Просто я пока не нашёл, чем воду убрать.

— Много воды? — Марк и сам не понял, зачем спросил.

Вася показал пальцами уровень.

— Вот столько. Представляете?

Марк медленно покрутил бороду.

— Кхм… так людей же затопит, — сказал он наконец. — Ну что ж. Он поднялся. — Пойдём. Покажешь.

Они оделись и вышли в подъезд. Поднялись по лестнице на самый верх, где Вася показал Марку, как можно попасть внутрь. Дедушка последовал за ним.

Когда Марк открыл дверь на чердак, изнутри сразу ударил запах сырой древесины и плесени. Он придержал мальчика за руку.

— Здесь постой. И не отходи, — сказал Марк, наклонившись к нему. — Понял?

Вася кивнул и показал, куда идти дальше.

Марк перебрался через балку и сразу увидел стоячую воду. Её действительно можно было не заметить — если не знать, куда смотреть. Он тихо выругался и повернул обратно.

— Да, Васька… — сказал он, закрывая дверь. — Дела. Ну ничего не попишешь. Пойдём ко мне.

Они спустились на этаж. Вася тут же подбежал к квартире двадцать семь и, встав на носочки, поспешно нажал на звонок. Марк смотрел на него: вытянутый, худой, как струна, с лицом, готовым расплакаться — и всё равно полным надежды.

Ответа не было.

Марк открыл свою дверь, подождал пару минут и, решив, что оставлять мальчика одного — неправильно, позвал его внутрь.

Он остановился у комнаты Раисы, приоткрыл дверь и взглянул на диван. Что именно он переживал в этот момент, и сам бы не смог сказать.

Вася разулся и встал рядом.

— А я могу чем-нибудь вам помочь? — спросил он.

— Да что ты умеешь? — бросил Марк и тут же пожалел.

— Не так уж много, — Вася опустил голову. — Дедушке по дому помогал. И с козами умею управляться.

— С козами… — Марк повторил машинально. — Господи, какие козы? Ты хоть грамоте обучен?

— Это да! — Вася сразу выпрямился. — И читаю, и пишу, и считаю хорошо!

Марк усмехнулся и позвал его в гостиную — так эту комнату всегда называла Раиса Николаевна. И он был с ней согласен: диван, телевизор, большой стол, стулья его собственной работы и пара кресел — всё для гостей.

Он усадил мальчика в кресло и посмотрел на него внимательно.

— Так и что ты дальше делать думаешь? — спросил Марк. — Так ведь нельзя — скитаться.

— Вы правы, — Вася выпрямился. — Но матушка же должна… появиться?

— Меня спрашиваешь? — Марк уловил его взгляд. — Я её всего раз видел, и то в прошлом году. Он помолчал и добавил: — А как ты вообще сюда попал? Тебя что, не матери передали?

— Кто передал? — Вася растерянно шагнул назад. — Меня никто не провожал.

— Как — никто? — Марк насторожился. — Так откуда ты?

— Заручевская! — отчеканил Вася.

— Это где ж такая? — Марк почесал затылок.

— Вниз по Двине, — уверенно ответил мальчик. — Часа полтора езды.

— Езды? На чём?

— Односельчанин довёз. До Урицкого. На машине.

— И оставил? — Марк уже не скрывал тревоги. — На улице?

— Так и было, — кивнул Вася. — Но я сам попросил. Мне хотелось пройтись по Архангельску.

Марк подошёл к окну и посмотрел вниз. День жил своей обычной жизнью: люди заходили в магазины, ездили автобусы, гудели машины.

— В смысле — пройтись? — спросил он, почти не оборачиваясь. — Ты здесь раньше вообще не был?

— Нет, — Вася пожал плечами. — Мы сюда не ездили. Матушка проводницей была — квартиры не было.

— Ты её хоть раз видел? — спросил Марк тихо. — Или только по фотографиям?

— Нет, — Вася улыбнулся пустым ртом. — Ни разу. Представляете?

Лицо Марка словно потяжелело. Он очень хорошо представлял.

И ещё он представлял другое: мальчик был в большой опасности. Один. В чужом городе. И удивительно, как с ним до сих пор ничего не случилось.

Марк сел на стул и внимательно слушал. Спрашивал, уточнял. Вася рассказывал про деревню: как они с дедушкой ставили забор, чинили шифер, ухаживали за кроликами, козами и курами. Рассказывал просто, без тени смущения — с той наивной открытостью, которая появляется, когда тебе никогда не приходилось оправдываться за свою жизнь.

Потом — про школу. Как добирался до неё пешком час двадцать, если не ходил автобус. Как дедушка радовался его успехам и поощрял как мог: купил велосипед, зимой — лыжи, книги, тетради.

В какой-то момент Вася начал зевать, но всё равно продолжал — про друзей, про кличку «Гроза», про проделки у речки Вождоромки.

Марк уже решил, что пора укладывать мальчика спать, когда задал последний вопрос:

— А другие родственники у тебя есть?

— Нет, — Вася зевнул и откинулся на спинку кресла. — Честное слово. Если бы были, я бы, наверное, к ним пошёл.

Марк уложил его на диван и строго наказал ничего не делать. Сам сел рядом — задумавшись так глубоко, что это было видно по всему лицу.

Через час он тихо встал и вышел из комнаты.

Оделся, вышел в подъезд и закрыл за собой дверь. Он обошёл соседей напротив — всех. Рассказал про мальчика. Про мать. Никто женщину не знал. В отличие от Марка, её не видел никто.

Антонина Михайловна — соседка лет сорока — сказала прямо: нужно звонить в полицию или в опеку. Марк не спорил. Он и сам понимал: как бы ни лежало сердце к мальчику, взять его к себе он не может.

Возраст. Силы. И главное — так просто детей не «оставляют».

Они договорились: дать Васе выспаться, а он позвонит в опеку. Сын Антонины, Гриша, уже нашёл нужный номер.

— Может, хоть временно разрешат у меня оставить? — спросил Марк, не глядя на часы.

— Вряд ли, — честно ответил Гриша. — Только с родственниками. Так пишут.

Марк снова посмотрел на часы. Время шло. Другого решения не было.

— Зато навещать сможете, — добавил Гриша. — Кто запретит?

— И то верно, — кивнула Антонина.

Они вместе вернулись в квартиру Марка.

Всё было на своих местах. Вася сидел в гостиной с книгой — уже прочитал треть. Марк заметно смягчился, увидев его. Это было видно сразу — по улыбке, по взгляду.

Антонина ахнула, прижав ладони к щекам:

— Господи… худой-то какой.

— И не говори, Тонь, — тихо ответил Марк и сел в кресло.

Они объяснили Васе, как всё будет. Что по закону иначе нельзя. Что маму будут искать — найдут или нет, неизвестно. Но Марк сразу сказал:

— Я буду к тебе приходить.

Он готовился к тяжёлому разговору, но всё вышло неожиданно легко. Вася оказался не против.

Это почему-то растрогало взрослых.

Они ещё долго говорили. Условились: Марк и его квартира всегда будут рады Васе — но только с разрешения, без побегов.

Вася пообещал — «честно-честно» — быть хорошим, не шкодить и хорошо учиться.

После этого они набрали номер, который дал Гриша.

Когда все разговоры закончились и нужные слова были сказаны, в квартире стало непривычно тихо. Не тревожно — скорее так, как бывает после долгого дня, в котором слишком многое произошло.

Вася сидел в гостиной с книгой и время от времени поглядывал на Марка, будто проверяя, всё ли идёт правильно. Он уже согласился со всем, что решили взрослые, и, кажется, действительно был не против. Даже наоборот — говорил, что соскучился по другим детям.

Марк это запомнил особенно ясно.

Запомнил, как легко мальчик согласился. Спокойно — без споров, без вопросов.

В тот вечер Вася ещё немного почитал, потом аккуратно сложил книгу и сел на край дивана, ожидая, что будет дальше. Марк сказал, что на сегодня хватит, и что ему можно просто посидеть и отдохнуть.

Мальчик кивнул.

Уже позже Марк поймал себя на мысли, что за весь этот день Вася ни разу не спросил, почему так, и ни разу не сказал, что ему страшно. Он просто делал то, что нужно. Так, как привык.

И именно это Марку запомнилось сильнее всего.

Маска Саши: Рассказ первый

Нет никого на этом свете, кто бы не узнал в нём классический образ хакера: чёрные штаны с множеством карманов, чёрная обтягивающая толстовка с капюшоном. На юном лице — большие очки, по виду напоминающие маску сноубордистов; в их тёмных стёклах отражалось всё вокруг.

Всё происходило в холле дорогой гостиницы в Москве. Рядом с мальчиком стоял рюкзак — он заметно вдавился в мягкий кожаный диван, оставив складки, тянущиеся прямо к нему. На руке виднелся браслет из бежевых, голубых и чёрных бусин, чередовавшихся в совершенно хаотичном порядке.

Позади стоял человек в чёрном костюме — один из охраны отеля. Тёмные очки скрывали направление взгляда, но брови выдавали сосредоточенность и напряжение. В круглые двери плавно входили люди в дорогой одежде. Настолько дорогой, что будь на ней видны логотипы брендов — это бы только мешало.

Тихая мелодия наполняла бежевый холл, растекалась по золотым деталям интерьера. Напротив, сквозь зеркальные снаружи окна отеля, было видно, как подъезжает кортеж из нескольких машин сопровождения и микроавтобуса. Из автомобиля перед микроавтобусом вышел мужчина в костюме и открыл дверь «Мерседеса».

Из машины вышел почтенный мужчина в аккуратном, идеально сидящем пальто. На шее — не по погоде лёгкий шарф. На голове — матовая, цветом ближе к синей ночи, шляпа. Очки выглядели элегантно — как слоновая кость на рамах картин в фойе.

Мальчик засунул руку в карман, слегка пошевелил ею, ничего не доставая, затем вытащил обратно.

Мужчина у круглых дверей достал телефон, посмотрел на экран и убрал его в карман пальто, медленно окидывая взглядом открывающееся пространство отеля.

Увидев юношу, мужчина задержал на нём взгляд, затем обернулся к человеку в костюме позади себя. Что-то тихо сказал ему и направился к стойке регистрации.

Тем временем охранник за спиной сидящего юноши чуть отступил — буквально на полшага. Сам же мальчик щёлкнул ногтем большого пальца о зубы и заметно дрожал, чем, видимо, и вызвал такую реакцию службы безопасности.

— Лекс? — спросил мужчина, судя по всему, охранник, сопровождавший другого господина, подходя ближе.

— Да, — кивнул Саша и тут же добавил: — Вы поможете или как?

Мужчина коротко кивнул охраннику отеля, и тот сразу направился ко входу. Его шаги отдавались эхом — чеканные, размеренные.

— Показывай, что у тебя, — сказал он, присаживаясь справа от юноши. — И надеюсь, это не шутка.

Мальчика била дрожь. Но было видно, как он пытается её сдержать: сжимал кулаки, затем резко разжимал, разводя напряжённые пальцы.

— Дядь, я покажу, но… — Саша попытался подвинуться ближе, однако взрослый инстинктивно отпрянул. — Пф, короче… Я написал скрипт. Письма уйдут в РИА, ТАСС и ещё кучу агентств.

— Во-первых, зови меня Женей, — мужчина щёлкнул сцеплёнными пальцами и продолжил спокойно: — Во-вторых, угрозы мне неинтересны. Либо к делу, либо вали отсюда.

— Окей, дядь Жень, — мальчик выпрямился, откинул голову назад. — Если обманете — мне точно конец.

Саша повернулся к рюкзаку, открыл молнию с характерным пластиковым звуком. Пока он доставал ноутбук, мужчина осмотрел его — от ботинок до самого капюшона. Потянулся и снял его с чёрной лохматой головы.

— Очки тоже снимай, — голос не был угрожающим, но звучал бескомпромиссно. — Не устраивай тут цирк. Ты и так охрану поднял.

— Держите, — Саша протянул очки. — Довольны, дядя Женя?

На слове «дядя» интонация изменилась — нарочито дерзкая, почти вызывающая. Мужчина уставился на ребёнка, иначе сейчас его было сложно назвать: маленький нос, узкие губы, бледная кожа, синяки под глазами и карие глаза, смотрящие по наглому исподлобья. Он взял очки усмехаясь, держа их двумя руками и облокотился на спинку дивана.

— Чёрт его знает, что, — начал мужчина, — дети вызывают политиков! Ты совсем свихнулся, мальчик?

— Сказал же, — мальчик открыл ноутбук, на экране которого засветился красный дракон, — мне терять нечего, понимаете?

Евгений смотрел на экран ноутбука и лицо стало заметно серьёзнее, словно логотип операционной системы значил больше слов. Он достал свой телефон и что-то напечатав на нём убрал во внутренний карман пиджака.

Евгений наблюдал за действиями юноши, то и дело вертя его очки в руках и оглядываясь по сторонам. Саша тем временем продолжал свою компьютерную магию — управлял всплывающими чёрными окнами, вводя команды короткими, отточенными движениями.

— Так не бывает, — сказал Евгений, не отводя взгляда от рук мальчишки. — Бред.

— Держите, — Саша протянул ноутбук взрослому, забирая очки. — Там всё.

Мужчина смотрел на таблицы и данные, пролистывал окна, быстро и уверенно работая с клавиатурой. Мальчик же откинулся на спинку дивана и шумно выдохнул. Он закрыл глаза, закинул ногу на ногу и начал раскачивать её — нервно, машинально. Это было слишком заметно, чтобы не бросаться в глаза.

— Ладно, — сказал Евгений и захлопнул крышку ноутбука. — Чего хочешь?

— Чтобы он меня никогда не нашёл, — Саша открыл глаза и посмотрел прямо на него. — Никогда.

— Слушай, сколько тебе лет?

— Четырнадцать, — недовольно бросил мальчик. — А чё?

— И как ты себе это представляешь? — мужчина снова оглядел пространство фойе. — Как тебя прятать?

— Дядь Жень, — в голосе снова появилась дерзость, — это вы придумайте.

Евгений кашлянул и поднялся с ноутбуком.

— В России, если, — сказал он, уже на ходу, — устроит?

— Устроит, — Саша пожал плечами.

— Жди здесь, — бросил мужчина, отходя. — Возможно, долго.

Он уверенным шагом направился к стойке регистрации. Парнишка снова надел очки и натянул капюшон. Охранник у входа в фойе на этот раз не подошёл — но по положению головы было ясно: взгляд он с мальчика не сводил.

Мальчик поднял голову, глядя на мозаику — или сложную имитацию — на потолке холла. Изображение напоминало кисть руки Леонардо. Его собственные ладони то и дело скользили по кожаной обивке дивана, будто он пытался стереть напряжение.

Музыка в холле сменилась — теперь в ней появились слова. Нога мальчика неслышно отбивала ритм.

У стойки регистрации снова раздался приглушённый писк. Белокурая женщина в белой блузке под тёмно-синим пиджаком поспешно схватила телефон. Мальчик внимательно следил за ней, хотя на таком расстоянии не мог расслышать ни слова.

Женщина положила трубку, что-то быстро сказала девушке справа и исчезла за дверью за стойкой регистрации.

Мальчик ещё какое-то время смотрел в ту сторону, затем расслабился и опустил голову на спинку дивана.

Прошло около трёх треков, когда сбоку открылась дверь и раздался гулкий звук — то ли чемодана, то ли сервисной тележки. Юноша продолжал сидеть в том же положении, пока звук приближался к нему; вскоре к нему добавилось лёгкое цоканье каблуков.

Перед мальчиком остановилась позолоченная тележка на колёсиках, с двумя полками. На верхней стояла белая тарелка, накрытая полированным серебряным колпаком. Рядом лежал порт-куто с приборами. На нижней полке — стакан для бренди и стеклянная бутылочка «Кока-Колы».

Женщина докатила тележку вплотную и сказала:

— Молодой человек, всё как вы любите. С наилучшими пожеланиями от шефа.

Мальчик снял очки и непонимающе уставился на неё. Затем перевёл взгляд на тележку, снял капюшон и снова посмотрел на женщину.

— Это что за фигня? — произнёс он голосом, в котором смешались испуг и раздражение.

— Простите, — женщина смутилась и, слегка наклонившись, уточнила: — Сеньор Лекс?

— Уберите, — мальчик откинулся на спинку дивана. — Я ничего не заказывал.

— Не переживайте, — женщина не спешила уходить. — Всё оплачено. И ещё… вам просили передать.

Она протянула маленький конверт — размером с визитку.

Мальчик взял его, достал записку, прикрывая листок ладонью. Некоторое время он оставался неподвижным — только глаза быстро скользили по строчкам.

— Понял, — сказал он наконец, убирая записку обратно в конверт. — Это что, прямо здесь есть?

— Да, прошу вас, — женщина отступила на два шага. — Не переживайте ни о чём. Если понадоблюсь… — она лёгким движением указала в сторону стойки регистрации. — Я рядом.

Женщина лёгкой походкой ушла к стойке регистрации под пристальным взглядом юноши. Мальчик поднял серебряный колпак за маленькую ручку по центру — и тут же уронил его. Колпак ударился о край тележки и, звякнув, упал на мраморный пол.

Мальчик уставился на ладонь, в которой секунду назад держал предмет, внёсший резкое звуковое разнообразие в тишину холла. Он резко дёрнулся и попятился по дивану, когда вдруг увидел перед собой охранника — тот оказался рядом буквально за мгновение.

— Не переживай, — сказал мужчина, всё ещё нагнувшись. — Я уберу.

Он переставил стакан с «Кока-Колой» на верхний поднос, а колпак аккуратно положил на нижнюю полку. Даже не подняв головы на мальчика, охранник развернулся и быстро вернулся к своему месту у входа.

Мальчик провёл полной ладонью по груди, провожая его взглядом, и тихо сказал — так, что никто бы не услышал:

— Спасибо… наверное.

На тарелке лежал классический чизбургер с картошкой фри и кетчупом, выложенным двумя аккуратными кольцами по внутреннему краю. Саша посмотрел на еду широко раскрытыми глазами и в два неловких движения придвинулся ближе.

Юноша достал телефон, вбил какой-то запрос в браузер. Открылась страница, где первым блюдом крупным заголовком значилось: «Чизбургер — еда подростков». Он выключил телефон, убрал его обратно в карман и довольно громко хмыкнул.

Мальчик наклонился к тарелке слишком близко, медленно водя носом над едой. Затем внезапно резко поднял голову, посмотрел в сторону охраны и стойки регистрации — и отодвинулся.

Он протянул руку, взял двумя пальцами одну жёлтую картофелину фри, обмакнул её в кетчуп, засунул в рот — и застыл.

Саша просидел секунд десять с закрытыми глазами, прежде чем наконец сглотнул и принялся за еду. Он ел аккуратно: движения плавные, без признаков голода или спешки. В момент, когда он взял чизбургер, мальчик снова склонился над тарелкой.

Охранник по-прежнему стоял у входа, но теперь его голова была чётко направлена в сторону юноши. Девушки за стойкой регистрации сидели на высоких стульях — так, что входящим могло показаться, будто они стоят.

Мальчик аккуратно взял салфетку и медленно, тщательно вытер губы. Затем достал влажное полотенце, свернутое в белой фарфоровой подставке, вытер руки и только после этого взял бутылку «Кока-Колы».

Стакан он не тронул — тот так и остался стоять нетронутым после охранника. Саша покрутил бутылку: она была запечатана. Он достал нож из порт-куто и осторожно поддел крышку — раздалось тихое шипение, похожее на недовольный кошачий звук.

Женщина у стойки — та самая, что приносила тележку, — повернулась в его сторону и, поднимаясь со стула, направилась к мальчику. Её походка оставалась спокойной, подчёркнуто сдержанной, с достоинством.

— Молодой человек, всем довольны? — спросила она, наклоняясь за колпаком.

— Э-э… ну да, — ответил Саша. — Простите, что уронил.

Он заметно заёрзал на месте, слегка покраснел и надел типично мальчишескую улыбку.

— Ох, — женщина выпрямилась, накрывая пустую тарелку с вилкой и салфеткой. — Прошу вас, не переживайте.

Её действия были подчеркнуто вежливыми и корректными. Она взялась за край тележки и укатила её в сторону, противоположную стойке регистрации.

У высокой коричневой двери появился Евгений. При этом он стоял так, как стоят охранники — неподвижно, собранно. Юноша заметил его и помахал рукой. Евгений, разумеется, не мог этого не видеть, но никак не отреагировал, продолжая стоять смирно.

Ко входу подъехали две машины — чёрные, тонированные, с красными номерами и белыми иностранными буквами. С переднего правого крыла каждой был закреплён флаг одной из арабских стран.

Евгений, явно заинтересованный происходящим, подал знак охраннику у двери. Тот сразу подошёл к нему и уже через минуту направился в сторону Саши.

— Прошу, следуй за мной, — произнёс охранник вполголоса, почти приватно.

Юноша быстро поднялся, закинул лямку рюкзака на плечо и последовал за ним. В правой руке он держал пустую бутылку; проходя мимо стойки регистрации, поставил её на край.

Через минуту он уже стоял вместе с охранником у дальней стены лифта, пока лифтёр нажимал кнопку с цифрой 11.

Охранник сопроводил юношу до президентского люкса. У самых дверей стояли ещё двое. Увидев мальчика, один из охранников приложил ладонь к лицу, слегка склонив голову. Когда они подошли ближе, другой открыл дверь.

— Проходите, — сказал он сухо. — Ожидайте в этой комнате. Вас позовут.

Мальчик посмотрел на лицо охранника — ни тени эмоций, одна сухая профессиональность. Он медленно, глубоко вдохнул и вошёл внутрь.

Помещение оказалось просторным. Тёмный лакированный стол, стулья, идеально с ним сочетающиеся. На стенах — картины: французские войска, девятнадцатый век. Хрусталь на тумбочке. Журнальный столик между двумя кожаными диванами. Камин.

Саша прошёл внутрь неуверенной походкой, слегка подавая корпус вперёд. Ближе всего оказался один из диванов — на него он сразу и сел.

Минут через пять в номер вошли двое важных гостей — в традиционных кандурах, с бело-красными куфиями на головах. Евгений быстро прошёл впереди и открыл им дверь в соседнюю комнату. Как только оба зашли внутрь, дверь закрылась.

Охранник развернулся и направился к Саше. Мальчик следил за происходящим, слегка приоткрыв рот.

— Ну, Сашенька Ковалёв, — произнёс Евгений вполголоса, присаживаясь рядом, — готов исчезнуть?

— Готов, дядя Женя, — ответил мальчик, сглатывая. — А это кто был?

— Твои документы. Скоро всё узнаешь, — Евгений улыбнулся. — Кто говорил: сами придумайте?

Саша смотрел на него широко раскрытыми глазами, не отводя взгляда несколько секунд. Затем прикрыл рот ладонью, слегка тряхнул головой и спросил:

— Зачем пробили?

— Господи, какой ты ещё ребёнок, — сказал Евгений с почти умилённым выражением лица. — Ты правда думаешь, что я не знал о тебе всё с самого начала?

Юноша отвёл взгляд и уставился в пол.

— Центр-один, приём. Ведите субъекта, — прозвучало глухо, но достаточно отчётливо, чтобы мальчик услышал.

Саша сжал кулаки, не отводя взгляда даже от поднимающегося справа охранника.

— Принял. Веду, — сухо ответил Евгений. — Пошли, Саша.

Юноша поднялся, посмотрел на протянутую руку, затем перевёл взгляд на Евгения и, взяв охранника за руку, двинулся вперёд.

Когда его ввели в большой тёмный кабинет — почти весь интерьер был выполнен из лакированного тёмного дерева, — мальчик сглотнул и уставился на политика.

— Жень, посади вот сюда, — скомандовал тот. — Поближе.

Политик смотрел на мальчика с лёгкой улыбкой. Взгляд был усталым, фигура — чуть сгорбленной.

Сашу усадили напротив седого араба.

— Итак, Александр, — начал политик. — Перед тобой господин Мухаммед и его помощник. Мне представляться, полагаю, не нужно. Верно?

Юноша кивнул и снова сглотнул. Его взгляд беспорядочно скользил по предметам на широком столе. Затем он поднял голову — и его начало заметно трясти: легко, часто.

— Не переживай, — сказал политик и налил воду в высокий стакан, пододвинув его мальчику. — Дело ты сам затеял. Важное, да?

Саша снова кивнул, взял стакан и жадно отпил, не отрывая взгляда от сидящих напротив.

Политик положил руку на ноутбук — тот самый, который Саша передал Евгению, — и, слегка прищурившись, посмотрел на мальчика.

— Ты понимаешь, что за это у твоего… опекуна будут проблемы?

— Не знаю. Мне не важно, — сухо ответил Саша.

— Не важно, — повторил политик. — Понимаю твои условия. И, — он кивнул в сторону араба, — наш друг здесь, чтобы помочь тебе. Но есть один момент.

Политик поднялся и поставил ноутбук рядом с ребёнком. Открыл крышку. На экране появилось поле ввода пароля и таймер, отсчитывающий два часа крупными жирными цифрами.

— Что это? — спросил он почти насмешливо.

— Время до отправки всех данных, — ответил Саша.

— Куда? Зачем?

— Прессе, — начал мальчик, но политик резко наклонился к его уху.

— Со мной не играй, — сказал он грубо.

— А вы… — Саша сделал ещё глоток воды. — Со мной. Мне страшно. Вот и всё.

Политик выпрямился и вернулся на место, не трогая ноутбук.

— Ладно, — сказал он. — Остановить это ты сможешь?

— Смогу, — быстро ответил Саша. — Обещаю отключить, как только вы поможете.

— Отодвинь ноутбук, — сказал политик с нескрываемым самодовольством. — Наши друзья кое-что для тебя подготовили.

Юноша сделал, как велели. Перед ним оказался тёмно-синий пластиковый конверт. Саша притянул его к себе, покрутил красную нить, открывая простой замок. Он с напряжением оглядел взрослых — те лишь улыбались.

— Ну чего застыл, — сказал политик. — Доставай.

Когда мальчик перевернул конверт, из него выпала синяя книжка с гербом и надписью на иностранном языке: Сertificate of Protection.

Следом — авиабилет. На имя: Ahmed Al-Said, 13 лет.

Саша уставился на билет и тихо произнёс имя.

— Это… — он поднял глаза на мужчину напротив. — Что?

— Ваше новое имя, — ответил араб. Его акцент звучал, как лезвие: ровно, без эмоций. — Вы — потерявший связь с семьёй.

— Да, и обрати внимание, — вмешался политик, — по-русски ты пока не говоришь. Надеюсь, это понятно?

— А как же?.. — Саша удивлённо посмотрел на него.

— Это ненадолго, — перебил араб, не меняя тона. — Максимум неделю. Затем — понемногу. Если всё пройдёт гладко.

— А почему тринадцать? — мальчик больше не переводил взгляд с одного на другого. — Мне же четырнадцать.

— Возраст — это всего лишь цифра, Саша. Или уже Ахмед? — политик подмигнул. В этом жесте не было тепла. — Решай сам.

В комнате повисла тишина. Где-то за стеной тикали часы — размеренно, безжалостно.

Саша посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали.

Саша убрал документы обратно в конверт и посмотрел на взрослых, задерживая взгляд на каждом по несколько секунд. Затем спросил:

— Что будет дальше?

Сзади подошёл Евгений и пододвинул ноутбук к мальчику.

— Выключай пересылку, — сказал политик. — Снимай шифрование полностью, и наш друг подпишет твои документы.

Саша вдохнул и замер секунд на десять. Потом выдохнул и, повернувшись, спросил:

— А что со мной будет после этого?

— Детский дом в Архангельске, — ответил араб. — В документах указано, что родители не могут забрать тебя. Ты остаёшься на попечении российских властей.

— Иначе никак, Сашенька, — кивнул политик.

Мальчик ещё некоторое время сидел неподвижно. Затем чуть придвинул ноутбук и под пристальным взглядом Евгения начал вводить команды.

Политик устало откинулся в кресле и наблюдал.

Когда Саша закончил, Евгений забрал ноутбук с таблицами на экране и поставил его перед политиком. Что-то тихо сказал ему на ухо, указал пальцем на экран. Политик махнул рукой — охранник отступил.

— Вот и славно, Ахмед, — сказал политик. — Сейчас наш друг подпишет документы, и ты полетишь.

— Сразу? — удивлённо спросил мальчик.

— А чего ждать? — ответил араб, подписывая бумаги. — Мы доставим тебя в аэропорт. Но это защита одноразовая. Дальше — сам.

Он сложил документы обратно в конверт и подтолкнул его к мальчику. Саша смотрел на надпись вверху: Ministry of Foreign Affairs, затем провёл пальцем по строке внизу: For official use only.

— Ну, в добрый путь, господа, — сказал политик, поднимаясь и зажимая ноутбук под мышкой. — Ахмед, имей в виду: всего этого никогда не было.

Улыбаясь, он вышел из кабинета. Охрана последовала за ним.

— Не знаю, что тебя связало с этим ублюдком, — сказал араб, вставая, — но лучше действительно забудь о нём навсегда.

Он несколько секунд внимательно смотрел на лицо мальчика, затем добавил:

— И знай: когда мы тебя отдадим — не вспоминай про нас. Сможешь?

Мальчик кивнул, улыбаясь.

Араб хлопнул в ладони, что-то сказал помощнику по-арабски, и все трое вышли.

Маска Димы: Рассказ первый

— Привет! — крикнул мальчик, подбегая к группе подростков. — Ребят, а вы Артёма видели?

— Не-а, — ответил высокий мальчик. — Ещё не выходил. — Ага, опять засел по литре своей строчить, — добавил другой, смеясь.

Из лицея вышла молодая девушка лет шестнадцати. Рядом с ней — маленькая копия: одинаковые причёски, одинаковая одежда, даже серьги — полумесяцы — были одинаковыми. Несколько мальчиков, заметив девушек, тут же оживились и повернулись к калитке.

— Дим, да зайди ты, — сказал высокий мальчик с тёмно-каштановыми волосами, кончики которых небрежно выбивались из-под шапки.

— Ты за Артёмкой? — спросила девочка, проходя через калитку, которую придерживал другой юноша. — Он в коридоре, что-то пишет.

— Понял, — сказал мальчик, пряча подбородок в ворот куртки. — Не, я тут подожду.

Ребята недоумённо посмотрели на него и почти сразу потеряли интерес. Мальчики забрали у девочек рюкзаки и пошли их провожать. Самый юный — на вид не старше двенадцати — шёл за мальчиком, у которого за спиной было сразу два рюкзака. Дима удивлённо смотрел им вслед.

На циферблате белого здания Архангельского морского торгового порта было без двадцати три часа дня. Мальчик смотрел на эти часы и всё сильнее вжимался в куртку. На маленькой парковке у лицея стояли пять машин, заполнив её целиком.

Сам Дима выглядел высоким и худым подростком — скорее его приняли бы за студента или старшеклассника. В светло-серой куртке он напоминал непропорциональную надувную куклу: сверху — надутый, а ниже — обычные серо-чёрные джинсы, ещё и стилизованные под устаревшие. За спиной висел самый обычный, но броский рюкзак — красный, с чёрными вставками.

В нескольких метрах от него запищал пешеходный светофор — уже, наверное, раз в десятый за то время, что Дима стоял здесь один. Каждый раз, когда из лицея кто-то выходил, он вздрагивал, оборачивался, а потом, опустив голову, пинал снег на некогда зелёном газоне.

Из здания лицея наконец вышел нужный мальчик. Дима сразу подбежал к выходу с территории и замахал рукой.

— Тебя хрен кто украдёт, — начал он, встречая друга. — Час после уроков ещё торчишь там.

— Ты чего здесь? — Артём с немного взволнованным лицом посмотрел на него и огляделся вокруг.

— К тебе пришёл. Пойдём гулять? — ответил Дима, чуть подпрыгивая на месте.

— Ага, — Артём шагнул назад от товарища, — чтобы меня опять за уши таскали?

— Да уехал он, всё, — сказал Дима с виноватым видом.

— Чего? — Артём подошёл ближе. — Как это — уехал? Куда?

Мальчики двинулись по узкой улице Розы Люксембург, перебежав на противоположную сторону. Белое подобие джипа недовольно несколько раз просигналило — водитель махал кулаком вслед малолетним нарушителям.

— Короче, ему пришёл этот тест, — еле слышно сказал Дима. — Вот и уехал.

Артём, нагнувшись завязать шнурок на чёрном ботинке, ловил рюкзак, который из-за наклона съехал ему на голову.

— В смысле? — ошарашенно спросил он. — Не твой папа?

— Не-а, — сжавшись, ответил Дима, наблюдая за другом. — Не могу теперь с ней вообще.

Артём, сдавшись в нелепых попытках завязать шнурки, заправил их внутрь обуви, выпрямился и уставился на товарища.

— Ты гонишь? — он смотрел на мокрые глаза друга. — Не верю, Дим…

— Ну… — Дима чуть завертелся на месте. — Мы же правда почти не похожи. Чего я верил? — он пожал плечами.

— Ди-и-м, — протянул Артём, кладя руку туда, где на этом надутом туловище должно было быть плечо, — я не знаю…

Мальчик перебил его: чуть подпрыгнул на месте, фальшиво улыбнулся и махнул головой, предлагая идти дальше.

— И как теперь ты? — не унимался друг.

— Да никак. Не с ней же быть, — Дима шёл, опустив голову, и пинал слипшиеся комки снега. — Не знаю…

— Он… просто ушёл? — Тёма, слегка скосив голову к другу, спросил дрожащим голосом.

— Ну, прислал сообщение, — Дима достал телефон.

Он остановился и разблокировал экран. Открыл приложение, похожее на чат. Внизу горела надпись: «Вы не можете ответить заблокированному контакту» — в красной скруглённой рамке. Руки заметно подрагивали. Мальчик глубоко вдохнул и замер.

— Вот, — выдохнул Дима, протягивая телефон. — Так вот просто.

Артём взял его. На экране было короткое сообщение от контакта «папуля»:

«Вышло, что мы чужие. Я возвращаюсь к себе в Смоленск, прощай.»

Артём застыл, уставившись в экран — не меньше минуты. Дима протянул руку и забрал телефон, когда друг так и стоял с опущенной головой.

— Хрен он на меня клал, — сказал Дима, убирая телефон в задний карман джинсов. — Так что всё. Можем спокойно гулять.

— Дим… может, он вернётся? — Артём с мокрыми глазами сказал рваным, сломленным голосом, каким обычно искренне извиняются заплаканные дети.

— Не вернётся, — Дима снова пнул снег на дороге. — Ты бы вернулся к такой маньячке?

Артём весь встрепенулся — как мокрый попугай, стряхивающий капли с перьев, — и повернул голову к осунувшемуся другу. Его взгляд метался по лицу Димы, а весь вид кричал о попытке найти правильные слова.

— А… что теперь с ней? — взволнованно произнёс мальчик.

— Сказали, что не выпустят, — Дима повернулся к нему и изобразил дрожащую улыбку.

— Да ты гонишь! — Артём резко ударил ногой и остановился. — Дай мне его номер!

Дима сделал ещё пару шагов, потом обернулся и уставился в мокрые глаза друга и его неожиданно серьёзное выражение лица.

— Тём, он не ответит, — отчеканил он.

— Дай попробую? — не унимался Артём.

— Не нужно, — Дима снова весь сжался. — Пошли лучше.

— Стоп. Дим, объясни, чего ты удумал? — Артём сказал громко, с опаской в голосе.

Мальчики уже дошли до проспекта Ломоносова и свернули налево, двигаясь против одностороннего движения машин по узкой серой плитке, припорошённой снегом. На лице Димы читалась тревожная неуверенность, смешанная с какой-то решимостью — будто он уже что-то для себя решил.

— А мы куда вообще идём-то? — спросил он.

— К девятой школе, там Васька же, — сказал Артём, шагая по узкому бордюру, словно акробат по канату. — Может, даже с ребятами.

— Блин, опять ругать будет, — буркнул Дима.

— Не, я скажу, что твой батя больше не даст мне люлей, — Тёма улыбнулся во все зубы.

— Думаешь? — Дима шёл, поглядывая на ноги друга.

Тёма поднял голову и посмотрел на него без особой улыбки — так, что в этом взгляде угадывались и жалость, и умиление, и какое-то озорство.

— Ну он же защитник, чё… — начал Тёма, но в этот момент от резкого сигнала красной машины он потерял равновесие и плюхнулся в сугроб. Водитель колотил двумя руками по рулю и, судя по всему, яростно ругался. — Блин… короче, не переживай!

Тёма ухватился за руку Димы. Тот дёрнул его вверх так резко, будто поднимал пушинку — Тёма не удержался, перекувырнулся и уткнулся лицом в сугроб уже по другую сторону узкой дорожки.

— Или всё же отлупит, — смеялся он, — ты чё творишь?!

— Прости, — уже гораздо осторожнее поднимал друга Дима.

Помогая Артёму встать, особенно бросалась в глаза разница в росте мальчишек: если Дима был под метр восемьдесят, то второй едва дотягивал до ста пятидесяти сантиметров. И то — если учитывать белый пушистый бубенчик на шапке.

Дима вдруг не отпустил Артёма, а крепко обнял его и заплакал. Всхлипывая, он, слегка наклонившись, лил слёзы, а Артём стоял с приподнятыми бровями и разведёнными в стороны руками. Легонько похлопывая друга по спине, он сказал:

— Бли-и-ин, ну Дим…

— Чего теперь делать-то? — ответил тот, втягивая сопли носом. — Я боюсь, Тём.

Артём смотрел на друга снизу вверх. Во всём его виде читалась растерянность, а руки, так и оставшиеся разведёнными в стороны, лишь подчёркивали неловкие движения плеч.

Мимо проходила бабушка в платке и серой шубе.

— Ну чего всю дорогу-то заняли? — она толкнула Диму в спину. — Бездари!

— Пр… простите, — неловко ответил Дима.

— Бог простит! — бросила пожилая женщина, удаляясь.

Артём не выдержал и рассмеялся. Дима посмотрел на него — и, всё ещё слегка подрагивая всем телом, вдруг заразился этим смехом и тоже фыркнул.

Мальчики двинулись вперёд. Артём закатил чёрный рукав толстовки под курткой, посмотрел на часы и ускорил шаг, догоняя ушедшего вперёд друга. Уже у перекрёстка улицы Выучейского и проспекта Ломоносова они остановились на светофоре.

— Ладно… а ты вообще можешь сам жить там? — вдруг спросил Артём.

— Не, уже приходили забирать, — ответил Дима. — Я убежал, — он повернулся к Артёму и неловко улыбнулся.

— Как? — Артём округлил глаза и приоткрыл рот. — Убежал?!

На зелёный они пошли вперёд. Артём ускорял шаг, стараясь не терять друга из виду.

— Дим, ну скажи, что ты пошутил, а? — проскулил он.

— Да блин, — Дима пнул асфальт. — Чего ты к ним прилип? Ну убежал — и что?

— А то, — Артём завертел головой по сторонам, — что теперь тебя ищут, Дим!

— Да кому я нужен? Там две бабки были, — Дима закончил переходить дорогу и дёрнул на себя застывшего друга. — Пусть ищут.

— Ну да, — Артём явно злился, пиная снег и почти тыча в него пальцем. — Одна Вера, а вторую не помню, прикинь! Ты идиот!

— Откуда ты их знаешь? — Дима посмотрел на него.

— Мы же в детском доме, — Артём деловито развёл руки и пожал плечами, продолжая идти. — Откуда же нам знать, дей-ст-ви-тель-но, — растянул он.

Пока Артём продолжал ругать друга, на них уже бежал другой мальчик. В обычной синей куртке, шапке, шарфе. Ростом чуть выше Димы, но не такой худощавый — скорее, нормального телосложения.

Дима слишком поздно заметил мальчика, когда тот с разбегу ударил его ногой так, что мальчик упал в кучу снега на обочине.

— Ты урод! — закричал мальчик, — тебе мало, что твой отец с Тёмой сделал?

Артём в этот момент стоял с открытым ртом опустив руки с плечами так, что даже рюкзак начал спадать.

— Вася! — Артём внезапно толкнул двумя руками агрессора, — уехал он!

Вася не ничего не слушал, а лишь скинул рюкзак в руки младшего мальчишки и наклонившись поднял Диму из сугроба. Артём продолжал кричать, но подросток оставался глух к словам младшего.

— Давай, бей, — совершенно не сопротивляясь, поникши сказал Дима.

— Чего бей? Ты отвалить не можешь? — Вася наконец включился в разговор, — мне потом мелкого опять до весны сопровождать?

— Да нет уже папы, — Дима возмущённо сказал, показывая на Артёма, который стоял с мокрыми глазами и всхлипывал, — ну?

— Как нет? — Вася уставился на младшего с кричащим выражением недоумения, — дурите меня?

— Покажи ему чат, — Артём стоя с рюкзаком Васи кивал Диме, — который мне показывал.

— Чего застыл? — грозно произнёс Вася. — Давай, показывай!

Дима всё ещё не до конца придя в себя, поддерживаемый Васей, достал телефон, разблокировал его и протянул. Вася помог ему окончательно подняться, когда Артём встал между ними, отталкивая старшего. Но тот лишь положил ладонь на шапку младшего и, удерживая его на расстоянии, уткнулся в экран.

Артём перестал пыхтеть сразу, как Вася отошёл ещё на пару шагов.

— В смысле «мы чужие»? — Вася снова покраснел от злости. — Этот урод тебя бросил?!

— Ну… — начал Дима, но его перебил Артём.

— Потому что он, видишь ли, не его крови! — выпалил мальчик с явным стёбом в голосе и тут же осёкся. — Ну… по этому тесту. По крови.

— ДНК, — сказал Вася и отвесил младшему игривый щелбан. — Ну, держи.

Он протянул телефон Диме уже какими-то неловкими движениями.

Дима забрал его и посмотрел на старшего обиженными глазами, когда тот хлопнул его по плечу и притянул к себе.

— Ладно, не злись, пожалуйста, — начал Вася. — Просто ты же знаешь, как мы потом с ногой Тёмы задолбались. Бегал от всех, лишь бы не укололи и не перевязывали.

Артём что-то недовольно пробурчал и, опустив голову, посмотрел на обнимающихся ребят исподлобья.

Мимо проходили люди, которым не было никакого дела до детей: каждый северянин, прилично съёжившись, спешил по своим делам.

— Тьфу, — пробурчал мужчина лет семидесяти. — Педерасты!

Мальчики так и стояли, сбившись в кучу, но Артёма это неожиданно развеселило. Когда он уже перешёл все допустимые границы приличия по смеху, Вася просто протянул руку и толкнул ничего не подозревающего мальчишку в сугроб.

Неизвестно, сколько бы они так стояли, если бы не младший, который вдруг со всей серьёзностью в глазах начал закидывать мальчишек снежками. Уворачиваясь, ребята стали расходиться, двигаясь дальше по улице.

— Ты офигел меня бросать?! — закричал Артём, догоняя их с охапкой снега.

Вася развернулся и лёгким движением руки отправил Артёма мордой прямо в его же кучу снега.

— Успокойся уже, — бросил Дима. — Чего бесишься-то?

— Слы-ы-ышь! — протянул Артём, отплёвываясь. — Я, в отличие от некоторых, не в бегах от опеки!

Вася, всё ещё стоя рядом с Артёмом и помогая ему отряхнуться, повернулся к Диме.

— Реально? — спросил он.

— Угу, — кивнул тот. — Да куда я с ними-то пойду?

— К нам, — тут же сказал Артём. — Куда ещё? Да, Вась?

— Не знаю, — Вася нахмурился. — Но бегать — тупо. Тебя так и в спецшколу отправить могут.

Дима поднёс палец ко рту и начал грызть ноготь. Когда Вася, отряхнув младшего, взял его за руку и повёл вперёд, Артём выдернул её с недовольным лицом и сказал:

— Хорош уже, — он сложил руки на груди. — Чего ты вечно меня за руку таскаешь?

— Дим, — проигнорировав Артёма, обратился Вася, — давай с нами в ЦССУ. Там воспитатель поможет. Хоть расскажет, что дальше ждать, а?

— Ау-у-у, — Артём недовольно стукнул старшего и собрался дать дёру, но был тут же пойман за шкирку.

— Слушай, — голос у Васи стал предельно серьёзным, — взял руку и не отсвечивай. Усёк?

Артём демонстративно взял Васю за руку и отвернулся к дороге.

Шли они долго, нарочито выбирая самые витиеватые пути к месту назначения.

Когда все трое оказались у детского дома, Артём рванул внутрь, прихватив рюкзак Васи, и позвал воспитателя. Дима же остался стоять с Васей, который пытался удержать его словами и убедить, что бегать больше нельзя.

— Ну, давайте внутрь, — сказал мужчина у забора. — И ты тоже, — кивнул он в сторону Димы.

Воспитатель повёл Диму в административное крыло, оставив друзей заниматься своими делами: Артёму нужно было готовиться к контрольному сочинению в лицее, Васе — делать домашнее задание на завтра.

— Заходи, не бойся, — мягко подтолкнул Диму воспитатель, открывая дверь кабинета директора.

Когда мальчик вошёл, дверь закрылась. Они подошли к столу, стоявшему перпендикулярно директорскому.

— Виктор Олегович, — сказал воспитатель, — вот наш орёл. Вы уже знакомы с его отцом.

— Да? — пожилой мужчина вопросительно посмотрел на него. — Напомнишь?

— Помните мужчину, который избил нашего воспитанника?

— Ах, да-да. И? — директор прищурился.

Тогда воспитатель всё пояснил.

По документам в графе «отец» у мальчика стоял прочерк. Это не было каким-то злым умыслом — скорее наоборот: находясь вне брака, мать Димы могла получать пособие от государства. Поэтому отцовство оформлять не стали, а этот аргумент гражданскому супругу показался достаточным, чтобы ни на чём не настаивать.

Этот факт взрослым пояснил сам мальчик. Воспитатель также знал о побеге и попросил Диму объяснить и эту деталь.

В итоге директор сказал:

— Смотри, места у нас действительно есть, — он прокашлялся. — Но нужна опека. Я могу им позвонить и сообщить, что ты у нас. Либо ты можешь бежать дальше — я удерживать не стану.

— Не… я не буду бегать, — Дима посмотрел на воспитателя. — А можно мне с Тёмой рядом жить?

— В соседней комнате место есть, — кивнул воспитатель, наблюдая за директором. — Так что если руководство разрешит — пожалуйста.

— Так вы друзья, что ли? — спросил Виктор Олегович.

— Да, — закивал Дима. — Мы часто гуляем вместе.

— Ладно, ступайте тогда, — директор взял трубку. — В опеку позвоню. Миш, ты пока пригляди за мальчиком, хорошо?

— Конечно, — ответил воспитатель, выходя с Димой из кабинета.