Истории

Зеркало Зла

Любовь, доброта, великодушие, они жестоко наказываются. Жестоко и неизбежно. (Аркадий Стругацкий «Дьявол среди людей»)

Реквием по человечеству

Всемогущий Яхве никогда не обещал человечеству ничего хорошего. Не считать же за таковое его посулы Аврааму, Моисею и Давиду. И на сегодня все возможные варианты развития событий ужасны: либо конец света по сценарию «Апокалипсиса» Иоанна Патмосского, либо самоуничтожение в огне ядерной войны. Вопрос только в том, что случится раньше. Но об этом знает только Яхве.

А пока — бесконечное испытание, в котором поражение предопределено, а цена — вся человеческая история.

Воздержание Ребе

Василиск был небольшой змейкой — не более тридцати сантиметров в длину — и жил в безводной Иудейской пустыне. Именно такая змейка красовалась на головном уборе фараона Тутанхамона: с рожками на голове, напоминающими диадему. За эту диадему он и получил своё прозвище — Василиск, по-древнегречески «царёк», «царь змей».

В то же время в пустыне постился Ребе. Сразу после крещения у Иоанна Предтечи на Иордане. Сорок дней сидел на камне — не едя, не пия, в глубоком трансе молитвы. А Василиск по собственной воле отгонял от него нубийских козерогов, скальных даманов, арабских леопардов и пустынных людей, возлюбивших жизнь среди зверей. Шипел — и все разбегались. И правильно делали: иначе мгновенная смерть от удара аккумулированным человеческим Злом.

К концу сорокадневного срока, когда Ребе телесно уже был в изнеможении от голода и жажды, но не чувствовал их, ибо постоянно молился, к нему приступил Аггел — тот самый змей, созданный Яхве во имя Зла, с которым Василиска, созданного Яхве во имя Добра, вечно путали.

— А сделай-ка хлеб из камня! — как бы невзначай обратился к Ребе глумливым голосом Аггел.

— Не хлебом одним живём, но всяким словом Яхве, — уже с некоторым трудом, но твёрдо отвечал ему Ребе.

Василиск бы ещё добавил: на «слабо» берёшь, вельзевул адов? Не видишь, что ли, поститься мешаешь? — но промолчал. Был мал, был осторожен.

Аггел не отступался. Он поставил Ребе на крыло Храма в Иерусалиме и сказал:

— Если ты Сын Яхве, бросься вниз, а его ангелы пусть тебя на руках понесут, поди не разобьёшься.

— Не искушай Яхве, — коротко отвечал Ребе.

В смысле: ходи пониже. Яхве гордым противится, а мы и без тебя тут разберёмся, лукавый, кто кому Отец, а кто Сын.

Тогда Аггел поставил Ребе ещё выше, на самую высокую гору, и показал ему все царства мира и славу их. И сказал, что всё это отдаст, если тот ему поклонится. Но Ребе ответил, что кланяется только Яхве. И не нужно лезть наверх, а то больно будет падать.

Наконец-то отстал. Вот змей! Надоело ему, видимо, без толку Ребе искушать. Тут и сорок дней поста закончились. Ребе ушёл в мир. А Василиск вдруг подумал, что если у Яхве действительно такой Сын, значит, в этом невозможно жестоком и подлом мире что-то стало меняться к лучшему.

С этого момента Василиск всегда был рядом с Ребе. Охранял, как мог, не попадаясь ему на глаза. Он видел, как Ребе подходил к прокажённым — и не отшатывался. Как говорил с блудницами — и не презирал. Как спорил с фарисеями — и не злился.

Однажды Василиск своим шипением отогнал женщину, которая тянула к Ребе руку с глиняным горшком — подумал, с ядом. Горшок упал и разбился. Внутри было благовоние. Ребе посмотрел на змейку и чуть покачал головой. Не сердито, а так, как смотрят на ребёнка, который старается, но у него не выходит.

Ребе собирался выжить? Нет. Он не говорил об этом прямо, но Василиск понимал: вся его проповедь — приготовление к уходу, а не к царствованию.

Петух в Иерусалиме

Разное говорили про Василиска. Например, что он обращал людей в камни, а потом эти камни съедал. Якобы появился из крови убитой Медузы Горгоны, которая, как известно, взглядом превращала в камень всё живое. Каково?

А вот что писал про него Плиний Старший в своей «Естественной истории»: «…из змеиного корня выйдет Цефа — Василиск, который гораздо твёрже, чем обычный змей». То есть, по Плинию, Василиск — это твёрдый змей, змей-камень, змей, ломающий камни. Бред какой-то.

Василиск не спорил. Ерунда это всё. Так и питался он прахом, как ему и промыслил Яхве, изгоняя его по навету Аггела из Ган Эдена вместе с Адамом и Хавой, облекая его в «Зеркало Зла» — карать злоумышляющих и преступающих.

Однако как по-гречески «камень»? Правильно, Пётр. Или Кифа, по-арамейски. И это имя — Пётр — в деле о предательстве Ребе напрямую было связано с петухом.

Василиск терпеть не мог петушиный крик, он для него губителен. И надо же такому случиться, что он сам на время заделался петухом. Тем самым новозаветным петухом и стал Василиск, запятнав себя его суетливым образом до конца века. Так теперь Василиска и изображают — петухом с длинным змеиным хвостом. Позор! Но такова была ситуация.

***

Василиск скользнул по краю двора, где Симон громко клялся в верности Ребе. Змейка замерла на миг, будто хотела что-то прошипеть, но лишь плотнее прижалась к камню. Ох как не нравился Василиску этот кучерявенький Симон бар Иона, бывший рыбак из Вифсаиды и брат Андрея, позже прозванного Избранником.

Симон был женат, имел детей и дом в Капернауме. Призванный Ребе в свои апостолы во время рыбной ловли на Геннисаретском озере, Симон сразу понял: светит немалый куш. Он увидел в этом не просто призыв, а возможность обрести власть и имя. И пошёл за Ребе, бросив и сети, и семью, и детей. Кто ещё так сделал из других апостолов? Никто. Даже ехидна не бросает своих зубастых детёнышей. А Симон встал и пошёл, отныне всегда выражая особенную решительность и преданность Ребе:

— С тобой, Ребе, я готов и в узилище, и на казнь идти.

И так по многу раз в день. И однажды Ребе сказал ему:

— Говорю тебе, Симон: не пропоёт петух сегодня, как ты трижды отречёшься, что не знаешь меня!

Так оно и вышло. Но чтобы это пророчество сбылось, нужен был петух. А где его было взять? В ту ночь петухов не было нигде: всех забрали для жертвоприношений и обрядов. И даже если бы нашёлся один, его крик потонул бы в шуме города. Знал Ребе, что с петухом выйдет напряжёнка? Конечно. И тем не менее пророчествовал именно так. Кому, людям, или ему, Василиску?

Василиск кричал петухом в ту ночь, когда Симон предал Ребе. Даже два раза. Кричал как миленький, забыв про гордость. Не мог допустить, чтобы пророчество Ребе осталось пустым. И в этот момент уже арестованный и избитый храмовой стражей Ребе посмотрел в глаза Симону… и глаза его были печальны.

А дальше пошла сплошная неразбериха.

Симон навечно присвоил себе второе имя Василиска — Пётр-камень, оставив его просто «Василиском». Ребе сказал, что построит свою церковь на «камне», но не назвал имени. Симону сказал: «Паси овец моих!» и «Ты — камень!», имея в виду, что на большее, чем пасти овец, тот не способен, ибо туп как дерево. Вернее, как камень, так тогда говорили. Но поняли его по-другому. Ох как это было знакомо Василиску, когда понимали по-другому. И всё из-за того, что не назвали имени.

Люди выбрали предстоятелем церкви Ребе именно Симона, а не Василиска. Предателя Ребе, оправдавшего предательство покаянием по букве. Так и родилась церковь, построенная не на правде, а на подмене имени.

Как же у людей всё было просто: греши да кайся. Предавай да сожалей. Убивай да переживай. Воруй да расстраивайся. А сам Ребе к тому времени был уже у своего отца Яхве и объяснить ничего никому не мог, и больше своих притч никому не рассказывал. Status quo — уже ничего нельзя было изменить.

Поразительно, но сам Симон, теперь уже Пётр, никогда не забывал своего предательства. До конца жизни при полуночном пении петуха он становился на колени и, обливаясь слезами, каялся в своём отречении. Глаза его были красны от частого и горького плача. Но на вопрос про брошенную семью всегда оправдывался:

— Но меня же тогда сам Ребе призвал.

Ну ладно он — Василиск. Зелёный, без рук, без ног, ядовитый. Какой из него глава церкви Ребе. Но если бы Святую книгу изучили по тем правилам, которые в ней же и указаны, результат выбора был бы другой. Во главе церкви встал бы сам Ребе, а не коварный предатель Симон. И верующие ожидали бы его второе пришествие как подобает — в труде, молитве и радости. А не ждали бы с ужасом, как предписано страшной книгой «Апокалипсис» бывшего разбойника Иоанна Патмосского, в преддверии сплошных мучений и катастроф.

Шли годы. Симон, теперь Пётр, проповедовал, как раньше закидывал сеть: ловко, просто и напористо. И люди слушали его голос – сильный и уверенный. «На камне построю церковь» — и построил. На своём покаянии и слезах. Каждое утро он вставал и становился твёрдым и несокрушимым камнем. И Василиск подумал: может, так и надо? На сомнениях церковь не построить. А камень не сомневается, он держит.

Путь на Голгофу

Они относились друг к другу насторожённо. Иоанн — потому что не верил Симону. Симон попросту ревновал. Он никак не мог понять, почему Ребе уравнивает смиренного его и этого буйного злюку Иоанна.

Однако с Иоанном Ребе было надёжно. Именно Иоанн возлежал на груди Ребе во время Тайной вечери. И это была простая предосторожность. Вдруг за окном взвизгнула бы тетива и острая стрела вонзилась в сердце любимого человека? И Иоанн заслонил собою это сердце. А потом рубился с храмовой стражей, весь окровавленный, пока Ребе не вырвал у него меч. И тогда он бежал, потому что уже знал, что будет дальше.

Иоанн должен был погибнуть от ран этой же ночью, но каким-то чудом выжил. Опять чудом. С тех пор, как он встретил Ребе, чудеса и мистика стали его неразлучными спутниками. Когда он кое-как, на карачках, через несколько месяцев впервые выполз из своей тайной берлоги погреться на солнце, его нашёл старший брат Иаков — к тому времени уже матёрый разбойник.

И с этого момента Иоанн перестал быть в Ребе. От горя потерял надежду. Конечно же, Ребе всё это знал заранее. Не предчувствовал, не предвидел, а просто знал. Он же сам всё это и организовал. Вынужден был организовать.

Ну какая там «осанна»! В Иерусалим тогда пришли тысячи проповедников, и каждый говорил только своё. Никто никого не слушал. Шум, гам, карманники, блудницы, храмовая стража сбилась с ног. Иудеи зубами готовы были рвать римлян, и если кого и слушали, то зелотов.

А иначе для чего бы Ребе решился на крест? Странный и страшный поступок. Но не было у него другого места для проповеди, кроме креста. Должны же были они прийти хотя бы для того, чтобы просто посмотреть на казнь. И тогда Ребе сказал бы им!

Не получилось. Не пришли. Да и невозможно это — проповедовать с креста. Невыносимо, неописуемо больно. Только одного разбойника Раха, одесную висевшего на кресте рядом, он и убедил.

Василиск не смотрел на крест. Не потому что страшно — он видел смерть тысячи раз, и сам был смертью. А потому что Ребе узнал его. В тот момент, когда ему уже трудно было различать лица, он посмотрел вниз, в тень креста, где пряталась змейка, и чуть кивнул. Не прощался. Не просил помощи. Просто — узнал. Как старого друга в толпе.

Ребе вообще всё знал и всё равно шёл на крест. Не как мученик — те надеются, что их запомнят. Ребе не надеялся. Он просто делал, что должен.

Тело сняли с креста – начиналась суббота.

***

Иегуда? Да, был среди них такой. Вероломство? Да какое там. Он просто сделал то, что ему велел Ребе, вот и всё.

Из всех апостолов он один умел считать деньги и не врал, когда говорил, что Ребе — не царь. Ребе подошёл к нему однажды и сказал тихо, так, что даже Василиск едва расслышал:

«Вот что должно случиться и где меня искать. Иди и сделай это!».

Иегуда побледнел. Но не отказал. Может, потому что любил Ребе больше крикливого Симона и буйного Иоанна? Поэтому Ребе и доверил ему самое страшное: предательство, без которого не было бы распятия и всего за ним последующего.

Тридцать сребреников? Это была цена ритуальной жертвы, ещё со времен Исхода, за раба, случайно погибшего под жерновом. Иегуда бросил их потом в храм, но монеты уже ничего не значили. Как и его повешение. Все запомнили его предателем. А Василиск запомнил его единственным, кто выполнил.

***

Иудейский первопастырь Иосиф бар Кайяфа? Тот давно уже издох.

Римский посадник Понтий Пилат? Увы, недосягаем.

Говорить не о чем.

Создание «Апокалипсиса»

И понеслись братья Воанергес — «Сыны Грома», как их по-арамейски звал Ребе, — по великой Римской империи. Но не горячими апостолами с их потрясающими речами, проникающими в сердца, как молнии и громы, а сукиными сынами, «бичами божьими».

Они неслись, пока не попались в Риме.

Это случилось средь бела дня. Пьяный, тёплый, пахнущий маслом и вином римский гражданин шёл домой из терм и не сделал им ничего плохого. Просто деньги были нужны. Они зарезали его на улице, забрали кошель, и тут же их арестовали — на месте, с деньгами, с ножами, с кровью на руках.

Для судьи Эсквилинского района Рима дело было проще простого. Двое бродяг из провинции убили и ограбили гражданина. Пойманы с поличным. В тот же день — смертный приговор: отравление.

Иаков сразу умер от влитой в него через воронку отравы. А Иоанн всё никак не умирал. Трижды он выблёвывал принятый яд. По судейскому регламенту в этом случае было положено доварить в кипящем масле.

Иоанна привели к Латинским воротам. Опустили ногами вниз в огромный дымящийся чан с кипящим оливковым маслом. Кожа слезла с него лоскутами. Он выкрикивал что-то — нечленораздельное, страшное, — что-то про зверя с семью головами и число шестьсот шестьдесят шесть. Палачи переглядывались.

Там, у котла, стоял тощий юный грек Прохор. Глаза у него были круглые, как монеты. Как он увидел Иоанна в кипящем масле, выкрикивающим свои пророчества, так больше и не покидал его.

Иоанн не умер. Никакого преступника нельзя было казнить трижды — уставы не велели, ведь это означало искушать богов. Но и оставлять безнаказанным тоже нельзя. Поэтому Иоанна сослали на остров Патмос в Эгейском море, где он провёл сорок лет среди пастухов и таких же, как он, римских ссыльных, коих там было множество. Пока в старости не убыл в Эфес и там, единственный из апостолов Ребе, не умер собственной смертью. Но это другая история.

За Иоанном на Патмос из Рима проследовал и юный грек Прохор — будущий великий писатель и мифотворец. Всё это время он был рядом с Иоанном и записывал за ним на хартиях. А сам Иоанн, увы, был безграмотен.

Островные пастухи приходили к его хилой хижине, садились вокруг кострища и говорили о важном. Например, как правильно выбирать животное, чтобы коза не понесла монстра. Они приносили с собою бурдюки с кислым вином из мелкой дикой сливы, растущей в горах. Употребив это вино, Иоанна куражило так, что обычное его невнятное бормотание сменялось громкими выкриками, которые уже можно было разобрать и записать. Что собственно и делал Прохор.

***

Василиск знал: именно так и был создан «Апокалипсис» Иоанна Патмосского, самая, пожалуй, жуткая и загадочная часть Святой Книги, включённая в её состав лишь через четыреста лет после утверждения её канонического состава из четырёх Евангелий, одобренных тогдашним священноначальством из восьмидесяти представленных апокрифов. Значит, всё правда.

«Апокалипсис» — это что, откровение любви Яхве к людям? Нет. Это великая драма истории мира до самых последних дней его существования.

Конец книги — конец света.

Добро опять проиграло?

Василиск больше не хотел быть палачом — убивать людей их собственным Злом, накапливая его, как аккумулятор, и карая, карая, и так уже сломленных. Никогда он этого не хотел. Он же изначально создан Яхве во имя Добра и об этом хорошо помнил. Но придётся убивать.

И хотя имя Василиска в «Апокалипсисе» не указано прямо, он знал: без него точно не обойдётся. Людей на Земле много, и всех их придётся убить, а это весьма хлопотно. А значит, всем штатным убийцам Яхве — не только ему — придётся работать на износ.

Увы, но так оно и будет. Ведь об этом поведал Иоанну сам Яхве, когда тот «был в духе» и выкрикивал пришедшие ему извне пророчества после кислого пастушьего вина на острове Патмос с его скудной растительностью. И так это записал его верный спутник Прохор. И так это потом включили в Святую книгу, без каких-либо поправок и изменений.

«Ей, гряди, Яхве!» — так заканчивается Святая Книга.

Новое Небо и Новая Земля, где Яхве пребудет среди людей в вечном Небесном Иерусалиме. Только вот где он возьмёт людей, если сначала всех убьёт?

***

Впереди у Василиска — работа, от которой его всегда тошнило. Позади — Ребе, который кивнул ему с креста. Но Яхве — не Ребе. Яхве — это Яхве. И он не обещал людям ничего хорошего. Вернее, обещал через Ребе – Спасение.

А для Добра, коль оно всякий раз проигрывает Злу, единственный способ не проиграть окончательно — не сдаваться. Даже если ты змейка в тридцать сантиметров, да ещё и Зеркало Зла.

И Василиск снова закричит петухом, даже если это будет стоить ему последних остатков гордости. Потому что пророчество Ребе не может остаться пустым.

Лайфхакер Балякин

Рассказ опубликован в литературных журналах: «Пять стихий» (Горловка, ДНР), №1(55) 2025. «Южная звезда» (Ставрополь), №2 2025.

Моим друзьям по юности, с любовью!

«А ведь сегодня всё это назвали бы лайфхаками, а профессора Балякина лайфхакером. Но в СССР 80-х годов и слов-то таких не было. Поэтому буду пользоваться теми, какие тогда были»

Так или примерно так, в тишине и прохладе комфортного кожаного салона роскошного чёрного лимузина Mercedes S-500 думал по дороге в аэропорт «Толмачёво», мысленно подводя итоги своей однодневной творческой командировки на малую Родину - в Новосибирск, ведущий журналист популярного московского журнала, не чуждого информации из мира науки, Алексей Степанович Левин. А итоги эти были, мягко говоря, неожиданными. И как их теперь увязать с официальными материалами, Левин пока даже не представлял.

«Просто фантастика! А ведь получается, что любовь-то и «купишь»! Причём недорого и самую что ни на есть настоящую. На всю жизнь! Если знаешь как. А это ведь и есть ал-го-ритм! Никогда бы не подумал, что таковые алгоритмы вообще существуют. Вот это я материал везу! Бомбу! Москва встанет на уши, а тираж журнала разберут на листочки ещё в киосках „Союзпечати“!»

В середине июня Левин получил редакционное задание написать статью в августовский номер журнала к юбилею Виктора Александровича Балякина - профессора, руководителя НПО «Алгоритм», человека известного, достойного, уважаемого, и к тому же самого крупного рекламодателя их журнала. Кормильца и поильца, можно сказать!

- Лёша, дорогой в прямом и переносном! - явно намекая на его немалые гонорары, сказал шеф - главный редактор журнала и однокашник Левина по филфаку МГУ, - Лишь на тебя уповаю, да не постыжусь вовек! Давай-ка, напиши юбилейную статью о Балякине как ты умеешь, такую, чтобы ах-х! И его крупное фото поставим на обложку!

«Легко сказать, «чтобы ах-х!», — тогда ещё пробурчал про себя Левин, — Балякин же классический учёный, а это значит, сухарь, педант - дом, работа и всё. Что из этого может быть интересно для массового читателя?»

Журналистом новосибирец, а ныне москвич Лёша Левин стал не сразу. Сперва, как и большинство иногородних и всех других выпускников филфака МГУ он грезил призрачной славой великого писателя, в съёмной квартирке на окраине Москвы кропал по ночам свои нетленки – романы, повести и рассказы, которые вроде как и брали безгонорарные журналы-«толстяки», и даже хвалили… но гонорарные книжные издательства всё заворачивали - не продаваемо, заумно, не для массового читателя и больших тиражей.

А с утра он шёл зарабатывать свой хлеб – белил, красил, грузил, разгружал, таскал, вытаскивал, перетаскивал и при этом тешил себя мыслью, что Максим Горький тоже бурлачил в юности, заодно и жизнь изучал, а потом ему повезло встретить «своего» издателя и он сразу разбогател.

И вдруг…

Левин тоже встретил… однокашника, тогда ещё просто редактора вот этого самого журнала, но сразу и не понял, что это ему был подан Божий знак. И за кружкой пива редактор предложил Лёше небольшую халтурку по специальности – написать для их журнала статью на разворот к юбилею одного крупного учёного.

Лёша сперва не очень любил журналистику, небезосновательно полагая её совсем уж простецким литературным ремеслом с темами по заказу, на потребу и по поводу. Никакой творческой свободы, всё строго в заданных объёмах, точно к сроку, да ещё и с массой ограничений – без стилистических вывертов, сюжетных ходов и обсценной лексики. Как чукча, что видел, о том и пел в репортажах или очерках, только без мата. В общем, не его.

Однако от полного безденежья и безнадёги он согласился и через две недели принёс редактору заказанную статью. Тот был в полном восторге, а статью напечатали в ближайшем номере журнала без каких-либо правок. Юбиляр тоже был в полном восторге и даже засвидетельствовал Лёше своё почтение, передав ему через журнал довольно пухлый конверт – знак внимания, премию, назовите как хотите. Статья получила множество хвалебных отзывов, как от профессиональных критиков, так и от простых читателей, а Лёша получил весомый гонорар, позволивший ему не ходить на его трудные заработки аж пару месяцев.

И что уж там было такого в этой статье Левина, что она понравилась буквально всем? Да не статья это была, и не очерк, и не репортаж, а интересный высокохудожественный рассказ с абсолютно живым героем, который вопреки всему родился, учился, боролся, любил, страдал, бился и наконец пробился. Такое в журналистике редкость и здесь к делу счастливо пришёлся навык Левина как отличного беллетриста, который на унылый голый скелет ничем не примечательной биографии и в общем-то банальных жизненных обстоятельств героя, легко и свободно нарастил немалые мышцы и всё раскрасил такими яркими и тёплыми красками, что ах-х!

И понеслось!

Хорошо оплачиваемые заказы на юбилейные статьи посыпались один за другим. И со временем Лёша даже полюбил журналистику. А что, всегда с людьми, поездки, интервью, встречи, уважение, признание, награды… деньги, наконец! И это уже были не его одинокие ночные бдения с переполненной пепельницей и бесконечным кофе, а настоящая жизнь известного журналиста с её немыслимым темпом и яркими картинками за окном поезда. Он даже женился и родил сына. А нетленки… он их на пенсии напишет, когда время будет, но это неточно.

***

Сухие строчки Википедии гласили, что московское НПО «Алгоритм» давно и успешно занималось созданием и внедрением чуть ли не на всех континентах Земли сложных наукоёмких систем управления производственными процессами в различных областях и имело большой научный потенциал - интегрировало в своих лабораториях сотни высококлассных разработчиков-алгоритмистов, кандидатов и докторов физико-математических наук. А его бессменный руководитель профессор В.А.Балякин - лауреат, кавалер и пр.

Опытный журналист Левин знал, что в статьи к юбилеям, что бы их действительно читали, а не походя пролистывали, обязательно нужно вставлять абзацы - о родителях героя, его семье, юности, друзьях, интересных и смешных случаях. Читатель обожал истории успеха, круто замешанные на преодолении героем всевозможных трудностей и по возможности включающие в себя любовные сюжеты. И лучше, чтобы эти сюжеты были на грани приличия, с максимально возможной степенью откровенности, конечно, согласованной с самим героем. Но сам герой о себе по определению не мог рассказать объективно и чтобы за него не додумывать, полезно было поискать взгляд на героя со стороны, в частности, проинтервьюировать его близких друзей.

Поэтому, Левин, не откладывая, и запланировал несколько встреч с вычисленными им друзьями профессора Балякина по юности. И сегодня с утра он работал в своём родном городе - Новосибирске, где у него уже не осталось никого из родных, но кое-какие знакомые по юности ещё были на связи.

Через них он вычислил, добыл телефон, позвонил и напросился на интервью к Анатолию Павловичу Гусеву, крупному бизнесмену в наукоёмкой сфере (системы распознавания всего и вся), близкому другу и бизнес-партнёру юбиляра.

Встреча происходила так...

***

Утром в аэропорту «Толмачёво» Левина встретил водитель Гусева и уже через час он сидел в ажурной кованой беседке, увитой цветущей жимолостью-каприфолью, на даче Гусева в престижной в Новосибирске «Ельцовке».

Ах-х, этот запах каприфоли... сладковато-пряный и одновременно свежий, как дорогие французские духи. Кроме того, сосновый бор и река Обь за столетия создали в этом месте какой-то необычный микроклимат. Такой, что возникало полное ощущение роскошного арома-курорта.

Погоды стояли чудесные, а на круглом стеклянном столе стоял чайный сервиз тонкого фарфора, тарелка с тёплыми домашними булками, сливочное масло и всякие вкусности в вазочках - конфеты, мёд, цукаты и обязательные ядра кедровых орехов. Сибирь же!

Сначала было короткое взаимное приветствие с уже полностью седым, но высоким, стройным и хорошо сохранившимся мужчиной с прямым взглядом серых глаз, улыбчивым и в лёгком летнем костюме из льна. Наконец диктофон был включен и интервью началось.

Журналист спрашивал, а хозяин дивной беседки отвечал:

- Анатолий Павлович, скажите, профессор Балякин, талантливый российский учёный-алгоритмист с мировым именем, много лет генеральный директор крупнейшего профильного НПО страны. А как этот его талант проявлялся у него в юности? Ведь не мог же он не проявляться в обычной жизни?! Может быть что-то припомните на эту тему?

Гусев не спеша отхлебнул чай из почти прозрачной фарфоровой чашки, прикрыл глаза, как бы возвращаясь в то время, усмехнулся и изрёк:

- Н-да, были тогда у Вити алгоритмы, были! На моих глазах он их генерировал, опробовал и внедрял. А мы все ему в этом помогали, если можно так сказать, а быстрее пользовались. Молодые же ещё были, весёлые, энергичные.

То время, оно же для нас, аспирантов, пожалуй, было лучшим и самым счастливым временем в жизни. Ну как же, юность, Москва, новые друзья, перспективы, любовь! Как такое забыть? А никак.

***

Такого необычного и талантливого человека как Витя Балякин из Казани, аспирант Толя Гусев из Новосибирска не встречал никогда. А когда встретил его в Москве, то влюбился в него навсегда. Они некоторое время вместе жили в комнате «на двоих» общежития рядом с конечной станцией зелёной ветки московского метро.

Новое двадцатиэтажное здание с огромными зеркальными окнами во всю стену и скоростными финскими лифтами KONE было построено к Олимпиаде-80 и использовалось на ней как отель для иностранных журналистов. Поэтому тамошние комнаты изначально были отлично обустроены, с удобными деревянными кроватями и мягкой мебелью - компактными диванами и креслами, собственными душами, отдельными удобствами и небольшими кухнями. Красота и комфорт по-европейски!

Но после Олимпиады это здание как есть отошло под студенческое общежитие. И теперь на всех его этажах обитали иногородние студенты нескольких московских вузов, медленно, но верно превращавших эти ещё совсем недавно чудесные комнаты в свои ободранные обиталища с выломанными дверями, часто вместе с коробкой. А на стенах висели календари за 1980 год и плакаты с олимпийским Мишкой, камуфлируя собой какие-то пятна и дыры.

Вот на седьмом этаже этого общежития обособлено и жили аспиранты...

Целевые иногородние аспиранты в Москве, это не тупые и дикие студенты чёрт знает откуда, и они дорогущую мебель в комнатах не ломали, а аккуратно использовали её по назначению. Аспирантов было мало и они все уже знали, чего хотели от жизни. А жизнь уже подхватила их под ручки и повела своим особым путём в те самые «голубые дали»: кандидатская диссертация — доцент - докторская диссертация — профессор и так далее, вплоть до академика.

Например, у Толи Гусева к тому времени за плечами уже была физико-математическая школа при Новосибирском госуниверситете, сам университет, оконченный с «красным» дипломом, срочная служба, работа ассистентом и страстное желание когда-нибудь стать заведующим своей родной университетской кафедры «Теория вероятностей и математическая статистика». И это позволило бы ему иметь оклад пятьсот рублей в месяц, частые командировки в Москву, трехкомнатную квартиру от государства в хорошем доме Академгородка, дачу на Обском море и автомобиль «Волга» ГАЗ-24 без очереди.

И он стал бы, и всё это заимел бы, точно, если бы Советский Союз устоял! Это к тому, что если Толя Гусев, тогда уже относительно взрослый, самостоятельный и битый-перебитый молодой человек, искренне влюбился в другого молодого человека, то этот молодой человек того стоил. Обычно у Толи уже получалось ровно наоборот.

Витя Балякин был симпатичным парнем невысокого роста, спортивного телосложения, мускулистым и разговаривал с сильным провинциальным акцентом. Он смотрел на мир несколько удивлённым взглядом слегка выпуклых и влажных «коровьих» глаз с длинными ресницами, которые так нравились девушкам, и имел «золотые» руки, мог починить всё что угодно. Потёртый кожаный портфель с различными инструментами и рабочей блузой всегда был при нём. Вот нравилось ему всё чинить. Очень мягкий в общении, внимательный, весёлый. А так парень как парень, разве что простовато одевался для аспиранта. Пока неженатый.

Однако Витя уже тогда являлся серьёзным молодым учёным в области алгоритмизации производственных процессов электронного машиностроения, автором нескольких заметных научных публикаций, и на три года приехал в целевую аспирантуру престижного московского вуза «за степенью». А дома в Казани его ждала блестящая научно-преподавательская карьера в местном инженерном вузе, откуда, собственно, он и получил направление в Москву.

Н-да! Со стороны Витя Балякин казался несколько странноватым парнем.

- В сутках двадцать четыре часа. И зачем мне такие сутки?! - улыбаясь спрашивал Витя Толю, - Мне нужно, что бы было тридцать. Десять часов я сплю, десять работаю и десять на всё остальное.

И он жил по своим тридцатичасовым суткам. И ладно, когда у него при этом приходился день на день или ночь на ночь. Но бывало-то и наоборот. Тогда Толя с утра забирал у Вити его подушку и взгромоздив её себе на голову, накрывался одеялом с головой и досыпал. Или днём ходил на цыпочках, в свою очередь храня сон друга.

Надо отметить, что способность практически нищих советских аспирантов со стипендией девяносто пять рублей в месяц решать сложнейшие задачи достойного бытия в Москве при минимальных затратах просто поражала. Но Витя Балякин по результативности был вне досягаемости. Он генерировал различные ситуационные алгоритмы. И действуя строго по ним, не только выживал в Москве, но и весьма прилично зарабатывал. Не всегда деньги, но тем не менее.

- Идея ничто, - говорил он, - Алгоритм, её реализующий, всё!

Кстати, именно эта фраза теперь красовалась на обложке его фундаментальной монографии «Алгоритмизация производственных процессов», переведённой на все основные европейские языки.

***

- А что это были за алгоритмы, Анатолий Павлович? Расскажите поподробнее, - попросил Левин, с интересом внимая собеседнику.

Гусев подлил горячий чай в обе чашки, себе и гостю, слегка улыбнулся вспоминая, и начал рассказывать:

- Ну например, Витя разработал, опробовал и сообщил друзьям вот такой, о-очень полезный алгоритм.

Тогда в обычные, не занятые съездами дни, в Кремлёвском дворце съездов (КДС) давали оперы и балеты для всех желающих.

Покупал в театральной кассе самый дешёвый билет в КДС за девяносто копеек, а такие билеты в специальных будочках, что стояли в холлах станций метро, были всегда! В амфитеатр, оттуда и сцены-то не видно. А тебе и не надо!

И три-четыре, а то и пять часов, пока шла эта опера или балет, за эти девяносто несчастных копеек, абсолютно в своём праве наслаждался, можно и с друзьями, а можно и с девушкой, в роскошном и пустом фуршетном зале КДС с мраморными полами, что на пятом этаже, под негромкую музыку внимая потрясающим кремлёвскими видам за окнами, например, импортным пивом в бутылочках 0,33 литра с колечком на пробке, по сорок копеек за бутылочку.

Ни в одном магазине Советского Союза такое пиво свободно не продавалось, а в буфете фуршетного зала КДС на пятом этаже, пожалуйста! Плюс сырокопчёная и сыровяленая колбасная нарезка, красная икра в хрустальных розетках, жульены с белыми грибами в кокотницах, рыба красная, белая и всё такое. По высшему сорту, Кремль же. Кстати, тоже не дорого! Можно сказать за копейки.

Вот только, к сожалению, стеклотару в этом буфете назад не брали и закуску с собою не заворачивали. Оставляй бутылки на столе и топай отсюда. Но это был, пожалуй, единственный минус данного алгоритма.

И как Вы думаете, куда большая половина нашего аспирантского этажа теперь ходила по выходным, а то и по будням? Конечно, на балет в КДС! Ну или в оперу, не важно! Всё зависело от тамошнего репертуара на эти дни.

Тогда генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев уже произнёс своё знаменитое: «Экономика должна быть экономной!» и Витины алгоритмы в первую очередь были направлены на экономию личных средств аспирантов.

Так, один такой поход в КДС с фактическим денежным расходом в районе пяти рублей на брата, включая стоимость билета, в пересчете на меню бара гостиницы «Интурист», если ты туда вообще попадал, тянул на сто рублей, как минимум. И это ещё без учёта взятки швейцару.

Впечатлил алгоритм?!

- Да, конечно! - Левин восторженно закатил глаза, представляя, - Ну почему мы, тогда студенты-филологи, этого алгоритма не знали и в общаге МГУ пять лет закусывали пересушенной воблой пиво «Жигулёвское» из трёхлитровой банки, а то и из круглого стеклянного плафона потолочного светильника?!

***

Гусев захохотал, искренне и весело:

- Тайные знания аспирантов! А вот ещё один Витин алгоритм!

Рядом с общежитием на улице Фестивальной было почтовое отделение, а в нём междугородние таксофоны за «пятнашки» (монеты с номиналом 15 копеек). Звонить домой на далёкую Родину надо было всем, но дорого.

Задачу легко решил Витя!

Опускаешь монету в прорезь аппарата и пока она летит, соединяя линию, слегка бьешь кулаком по заранее исследованному и определённому Витей месту на корпусе таксофона, помеченному небольшим нацарапанным крестиком. И всё! Что-то внутри таксофона звякало и говори не хочу. Хоть с Новосибирском, хоть с Казанью. Без ограничения по времени.

Когда ему было положено, несчастный таксофон издавал какой-то жалобный давящийся звук, но новую «пятнашку» при этом не требовал и продолжал работать, не отключая линию. Понятно, что к этим таксофонам теперь всегда стояла очередь из счастливых иногородних аспирантов.

Озверелое начальство почты несколько раз меняло эти таксофоны, но от Вити не ушёл ни один. День-два и крестик упрямо появлялся на новом аппарате. Однако, это практически открытое противостояние человека и машин продолжалось не очень долго и закончилось безоговорочной капитуляцией таксофонов. И несовершенные аппараты из этой почты вообще исчезли. Но ведь в Москве были и другие почты и в них тоже были таксофоны за «пятнашки». А нужные адресочки Витя для друзей никогда не жалел.

Анатолий Павлович с удовольствием отхлебнул душистый чай, потянул с тарелки булку с маком, хорошо намазал её маслом, немного откусил от неё и продолжил свои воспоминания:

***

- Подобное Витя проделывал и на стажировке в Лондоне, когда заставлял роскошные английские уличные таксофоны принимать у него без ограничений использованные телефонные карточки, во множестве имевшихся в ближайших к телефонным будкам мусорных урнах, а то и валявшихся прямо на асфальте.

Алгоритм у Вити при этом был простейшим, но эффективным и безотказным.

Всё как в Советской Армии при чистке солдатских блях – зелёная паста Гойя, кусок войлока и покоцанные рифлёной механической протяжкой контрольные дорожки английских одноразовых телефонных карт в минуту становились глаже, чем новые и, соответственно, пригодные к их повторному использованию. А слышимость звонка из Лондона в Казань тогда была в разы лучше, чем из Москвы. Говорили, что именно после Вити уличные таксофоны в Лондоне перевели на цифровые коды, шучу, конечно!

Гусев задорно, по-мальчишески, некоторое время посмеялся над собственной шуткой и вытерев глаза изящным платочком с вышитой в уголке монограммой «АГ» продолжил рассказ:

- Вообще, в тогда ещё преимущественно «механическом» Лондоне Вите понравилось. Он там «вскрыл» ВСЁ и своих денег вообще не тратил – питался много и разнообразно, поедал дорогущих омаров в спецупаковке, пил прекрасные баночные напитки и пиво из многочисленных торговых автоматов, ездил на метро и на всех других видах общественного транспорта (кроме такси разумеется), и часами беседовал с родной Казанью из уличных таксофонов.

И привёз с собою в Москву, командировочных-то наэкономил, фирменный персональный компьютер IBM PC XT 286 в полном обвесе, который тут же поменял на новенький красный автомобиль «Лада» ВАЗ-2103. Всё по-честному. Действительно, тогда были именно такие расклады на «чёрном» рынке Москвы!

***

Еще с Витей из Лондона прилетели две огромные коробки из-под телевизоров, доверху наполненные модными очками, наушниками, плейерами, тапками, джинсами, футболками, бейсболками и другими дефицитными тогда в СССР вещами, каждая стоимостью до десяти фунтов стерлингов. Их Вите в лондонскую общагу, где он жил, ежедневно присылали английские компании, торгующие по каталогам. Еще и благодарили, что он это всё брал абсолютно бесплатно именно у них! Почему? А по алгоритму!

И суть этого алгоритма была такова...

Анатолий Павлович выдержал театральную паузу и поведал эту суть:

- По прилёту в Лондон Витя напечатал на принтере пару сотен своих визиток и разослал их по этим торговым компаниям, которых там было сотни, если не тысячи.

Через три дня он получил свой первый каталог и письмо. Мол приветствуем нового покупателя и вам за это подарок - лотерейный билет с четырьмя серебристыми кружками. Потрите кружки торцом монеты и там проявятся цифры. Сложите все четыре и вот вам скидка на первую покупку. А еще со страницы такой-то по такую нашего каталога можно выбрать себе подарок. Не дорогой. Стоимостью до десяти фунтов стерлингов.

Ясен пень, Витя подарок выбрал, а купил (указал в заявке) вещь на сумму, чуть меньшую выигранной в лотерею скидки. Приложил сам билет и отправил заявку в компанию. И через три дня пришла бандероль, и в ней все было на месте - подарок и покупка. И даже сдача мелочью. С благодарностью от компании.

Вот времена были в старой доброй Англии, фантастика! И больше Витя с этой компанией не работал. Ему было некогда! Вон сколько еще таких же ему нужно было обслужить. Так и набились те две коробки.

Какие-то вещи из этих коробок Витя оставил себе, чем-то одарил друзей, а остальное продал оптом начинающему московскому фарцовщику Олегу Бойченко, счастью которого не было предела. По-моему даже в рассрочку продал, уже и не помню. Помню только, что итоговая сумма сделки была сопоставима со стоимостью однокомнатной квартиры в Москве. Не шучу!

***

Гусев улыбнулся, выдержал ещё одну паузу, сделал торжественное выражение лица и выдал:

- И апофеоз, кульминация, или как сейчас говорят, «вишенка на торте»!

По алгоритму Витя влюбился и женился. Точнее его! Вернее, мы все! Ох-х запутался! Ладно, расскажу обо всём по порядку, ведь это не только и не столько Вити касалось.

Тогда остаться в Москве иногороднему аспиранту было только женившись на москвичке, которая его ещё и пропишет к себе. А где аспиранту из общежития взять такую москвичку? И чтобы с квартирой, и чтобы училась в престижном вузе, и чтобы красавица была, и чтобы тебя, дурака, любила, и чтобы её родители были дипломаты и с деньгами? Москвички и их родители в абсолютном большинстве тогда были пугливы и нищих провинциалов, даже умных и перспективных, к себе близко не подпускали.

Витя «взял» именно таких! Для всех друзей! Без счета! Бери любую! Но не для себя. Он оставаться в Москве и соответственно жениться на москвичке не планировал, а в Казани его ждала невеста.

Но как говорится человек предполагает, а Бог располагает!

Будучи пытливым исследователем, Витя блестяще решил и эту задачу. И очень даже просто! Он собрал в общежитии деньги (копейки!) по списку желающих остаться в Москве и на них дал одно на всех объявление в газете «Химки», тогда единственной в СССР, печатающей брачные объявления:

«Иногородний аспирант познакомится для брака с москвичкой-студенткой, обязательно с жильём. Писать на 7-й этаж общежития по адресу:…»

Всё честно и конкретно!

Секретарем проекта был назначен долговязый белобрысый аспирант Гоша Голов из Рыбинска, староста этажа. У Гоши уже заканчивался срок, он уже защитился, но ни в какую не хотел уезжать из Москвы. И теперь каждый вечер Гоша разбирал пришедшие на адрес письма и вёл подробную таблицу - какая у претендентки квартира, сколько ей лет, где она учится, кто её родители и как её зовут. Именно в такой последовательности. Графа «Имя» в его таблице была крайней, не всё ли равно?

Н-да, потрясающий, феноменальный по актуальности и жизненной силе это был документ!

В первое время после выхода газеты с объявлением письма приносили мешками! И это безумие продолжалось с месяц. Много, конечно, было откровенного шлака, но в итоге, как-то сама собой сложилась замечательная компания молодых людей, такой «клуб женихов и невест». Человек по десять с каждой стороны, которые стали активно посещать театры, дни рождения, ходить на прогулки по городу, устраивать пикники и пр.

И никакой гадости и водки на этих встречах не было, хотя все всё знали и понимали, зачем они все встречались. Парни декламировали свои стихи, все вместе пели бардовские песни и у большинства всё сложилось и до сих пор эти пары счастливы вместе. У них родились прекрасные дети, а мужья со временем стали кем и планировалось - большими учёными и начальниками.

Правильно же говорят, что самый крепкий брак, это брак по расчёту. Если расчёт верен!

Гусев поучающе поднял указательный палец к потолку беседки. Потом, видимо вспомнив, что перед ним его ровесник, а не сопливый мальчишка, опустил палец и продолжил:

- И вот на одном таком дне рождения у самой, пожалуй, перспективной «невесты» в клубе, по данным таблицы Гоши Голова – раздельная «трёшка» рядом с метро «Курская», двадцать один год, четвёртый курс филфака МГУ, родители – внешторговцы, постоянно жили в Швейцарии, звали Татьяна.

- Наша, филфаковская?! – простонал Левин, - А я-то, лошара, где тогда был?!

Гусев ухмыльнулся и продолжил:

- И я хорошо помню прекрасные, но буквально ошалелые глаза этой высоченной московской красавицы в роскошном вечернем платье, когда она вошла в комнату где веселились гости, ведя за руку Витю с его неизменным портфелем и тихо спросила присутствующих:

- А это кто?!

И был Витя грязен, потен, местами мокр, полураздет и мышцы его бугрились через прилипшую к телу рабочую блузу из его потёртого портфеля. Мужская такая была картинка, эротическая, без сомнения.

Оказалось, Татьяна случайно наткнулась на Витю в собственной ванной комнате, когда он, пока все веселились, уже завершил починку душа, а предварительно починил все капающие краны на кухне, пробил забившиеся сливы, отремонтировал бачок текущего унитаза и повесил на место оторвавшийся угол ковра в коридоре. И ещё он оживил импортный радиоприёмник в спальне. Ну никогда Витя с нами не веселился. Ходил, да, но не веселился, а занимался вот такими делами.

Через два месяца они поженились!

Свадьбу гуляли в фешенебельном ресторане «Славянский базар», жаль он сгорел в 1993 году. И Витя потом спокойно компенсировал обалдевшим родителям Татьяны, естественно, прилетевшим на свадьбу любимой дочери и всё организовавшим, все свадебные расходы. А их вышло на круг что-то около трёх тысяч рублей, огромная тогда сумма. Гости были сплошь из МИДа, ну и мы, аспиранты, в уголочке сидели, шучу.

Плюсом Витя купил в подарок невесте великолепное золотое кольцо с крупным якутским бриллиантом. Тогда такие кольца по заоблачным ценам запросто продавались в центральных ювелирных магазинах Москвы. Иди и покупай, были бы деньги. Вот вам и советский аспирант!

В этом месте Гусев вдруг посерьёзнел:

- Но это, наверное, в статью не нужно, слишком уж интимная тема про Татьяну, обидится ещё, не дай Бог! Вчера только с ней разговаривал по телефону, сам-то Витя сейчас где-то не в Москве, не дозвониться до него.

Ну что ещё о нём рассказать?

Двое детей у них с Татьяной. Вовка уже кандидатскую защитил, у отца в «Алгоритме» трудится. Так пока и не женился, шалопай этакий. Леночка врач, детишек лечит. Своих у неё уже двое, Витя внуков обожает. Но это Вы, видимо, и без меня знаете, официальная информация.

***

И после такого фантастически удачного интервью радушный хозяин накормил гостя не менее фантастическим обедом «по-сибирски».

На первое им предложили супы на выбор: рассольник с курицей, щи «Николаевские» и украинский борщ. К супам была сметана, пирожки и дябли. Хорошо образованный Левин знал, что дябли – это мелкие гренки, подсохший белый хлеб кубиками, политый смесью топлёного масла, тёртого сыра и яйца, после духовки. Сверху корочка, а внутри мягкий хлеб. М-м-м…

- Мне, пожалуйста, тарелочку борщеца, - заказал он.

На второе было мясо: баранина жареная с гречневой кашей, телячьи и «пожарские» котлеты из рубленой курятины, сочные, с хрустящей корочкой и панированные в сухарях из белого хлеба.

- И парочку «пожарских» котлеток, без гарнира, - не смог отказаться от великолепного мясного блюда журналист.

Третьим блюдом шла рыба: судак в белом вине, караси в сметане и стерлядь по-польски.

- По-польски, это которая с яичком? – проявил осведомлённость в дворянских рецептах XIX века Алексей Степанович, - Да, вот её!

Четвертой переменой блюд послужила жареная индейка. К ней соленья и салаты.

- Что же и не попробовать птичку, раз всё равно без выбора, - слегка пошутил Левин.

На сладкое: «бисквит со сливками», пирожное «желе ромовое», мороженое «облепиховое» и «кашка-запеканка с вареньем».

- Кашка-малашка манная, а варенье земляничное?! – облизнулся журналист, - Да, буду, конечно, это же вкус детства!

Приятного аппетита!

Были и крепкие напитки: коньяк Шустова, рябиновая настойка «Нежинская», настойка «Уральская брусника», горькая водка «Дикая черешня» и другие произведения сибирско-уральских мастеров алкоголического цеха.

Выпили, конечно, с хлебосольным хозяином по паре рюмок коньяка, как без этого. И другие прекрасные алкогольные напитки Алексей Степанович тоже испробовал в процессе обеда, чтобы эти напитки не обижать и от себя не отваживать. Закон такой, верная примета, выпил их раз, выпьешь, и два, и три!

Вино было - сухое столовое, портвейн, мускат, «вяленое», шампанское.

Но это всё так и осталось нетронутым. Кто же из российских мужиков после коньяка вино пьёт... а женщин за столом и не было. Вот безалкогольный лимонад «Тархун» со льдом был, просто замечательный прохладительный напиток в жару.

А на чай со всякими вкусностями, ни человеческих, ни журналистских сил у Левина не хватило… сдулся!

***

После обеда Гусев своими внимательными серыми глазами посмотрел сначала на свои дорогие наручные часы, а потом уже слегка озабочено и на осоловевшего и полусонного журналиста:

- Ну что, дорогой Алексей Степанович, пора закругляться? Ваш рейс на Москву ждать не будет. Был рад знакомству! Автомобиль в Вашем полном распоряжении, а в багажнике стоит сумка с вкусными гостинцами. Вашим точно понравится! Сибирь же!

А то возвращайтесь в родной город… Вы же наш, новосибирский, знаю… Работу найдем, с удовольствием бы взял Вас руководителем своей пресс-службы, с журналами и другой периодикой работать - статьи, репортажи... Молодёжь не тянет, к сожалению, одной журналистикой глубины науки не показать, слишком сухо и примитивно выходит. А вы, знаю, мастер... По деньгам договоримся, подумайте.

«Н-да, ну замечательная же у меня профессия вышла, – рассеяно подумал Левин, - Просто, фантастическая профессия! Может и впрямь в Новосибирск переехать? Хорошо здесь. Как мама говорила: «Где родился, там и пригодился?!»

Теплотехник Кофман

Рассказ стал финалистом литературной премии «Иду на грозу» (2024) литературного журнала «Сибирские огни» в номинации «Проза о науке», опубликован в литературном журнале «Южная звезда» (Ставрополь) №3 2025 и коллективном сборнике «Производственный роман»/ сост. Майя Неверович. — [б. м.] : Издательские решения, 2026. — 184 с. ISBN 978-5-0069-2802-2

- Вот если бы кто-нибудь меня спросил... А что мальчик Дима делал 9 мая 1945 года? Я бы рассказал! – забросил наживку Кофман.

- А что делал мальчик Дима 9 мая 1945 года?! – дружно проглотили наживку мы - его благодарные слушатели.

- Я сидел в милиции!

Кофман выдержал театральную паузу и начал свой рассказ…

***

Знакомьтесь, Дмитрий Исаакович Кофман, 1931 года рождения, кандидат технических наук, теплотехник от бога, главный конструктор Российской инсинераторостроительной компании №1.

Небольшого роста, с тонкими семитскими чертами лица, изящный от природы, с густой, волнистой и чуть тронутой сединой шевелюрой, всегда одетый в костюм с модным шёлковым галстуком, на правом запястье золотые часы Longines (подарок сотрудников на очередной юбилей).

Это он всё у нас придумал, изобрёл и это с ним я написал наш общий учебник «Термическое уничтожение (обезвреживание) отходов». Вернее, Кофман его писал, а я ему помогал.

Когда я, москвич, приобрёл эту питерскую компанию, Кофман ещё вовсю в ней трудился, но как-то совсем не проникся моим статусом владельца и генерального директора. По прибытию меня из Москвы в Питер к месту службы, Кофман задал мне несколько специальных вопросов, тут же определил, что как теплотехник я «нулёвый», и при каждом удобном случае принялся меня, как сейчас говорят, жёстко «хейтить». Развлекался так, что ли?

Тогда Кофману было уже семьдесят три года, он никого не боялся и для него мир уже давно делился на теплотехников и всех остальных - придурков в своём большинстве. И он этого не считал нужным скрывать. Теплотехникам респект и уважуха, а остальным, вроде меня, позор и анафема.

Экзамен по «Теплотехнике»

Когда мне всё это надоело, я пришёл к нему в кабинет и предложил ему сделку - пусть он выдаст мне любой учебник по «Теплотехнике» и я по нему сдам ему экзамен. И если сдам успешно, он прекратит меня на каждом углу… ну вы поняли. Вариант, что могу и не сдать, я исключал, кандидат наук всё же.

Кофман покивал, мол, согласен, снял с полки и молча протянул мне учебник «Теплотехника для котельных вузов», издательства «Учпедгиз» («Учитель Пения Едет Домой Голодный И Злой», так это название шутники расшифровывали в свое время), издания 1937 года. Толстый и тяжёлый древний фолиант с пожелтевшими страницами и запахом времени. Он был весь в карандашных пометках Кофмана и с фиолетовым штампом на первой странице «Техническая библиотека Луганского паровозостроительного завода». Несомненный раритет!

Через три недели я попросился на экзамен. Вряд ли за такой срок я выучил «Теплотехнику» на «отлично», но на твёрдое «хорошо» я рассчитывал и не без основания. Во-первых, так после армии я, было дело, выучил неприступную «Высшую математику», а во-вторых, мне действительно было необходимо разобраться поглубже в профильном предмете деятельности своей компании.

Дело было в мае, за окном жарило солнышко и экзамен проходил так...

Кофман взял с подоконника графин с водой, поставил его передо мною и задал первый вопрос:

- Скажите, а почему та сторона графина, которая была повернута к окну, прохладная, а обратная сторона, теплая?

Я недоумённо потрогал стороны графина... Точно! И я не знал почему это так. Ведь по логике вещей должно было быть ровно наоборот! И я начал что-то плести про возможное преломление солнечных лучей в воде. Кофман послушал... а потом заржал как конь:

- А-ха-ха! Я же графин повернул, когда нёс, а Вы и не заметили, а-ха-ха!

Ну что... Похохотали вместе. Действительно, оказался я… не теплотехником. Но с тех пор Кофман перестал меня хейтить, а по косвенным признакам даже признал за своего. Видимо всё же сдал я тот экзамен.

«Иностранный» язык

Иногда Кофман громко орал, брызгал слюной, топал ногами и ругался матом. Это если его идеи и слова не понимали сразу. Но в компании были люди, которые его понимали вообще без слов, видимо, на ментальном уровне. Так при мне он давал задание слесарю, своему ровеснику, тоже в возрасте глубоко за семьдесят:

- Володя, ты возьми ту х_йню, отху_чь от неё двадцать и приеб_нь её на ту пиз_дюлю!

И пошёл из цеха!

Я специально чуть задержался, подошёл к слесарю и спросил:

- Владимир Петрович, а что Вам Кофман сейчас поручил?

- А-а-а… велел укоротить трубку дымососа на двадцать сантиметров и закрепить её муфтой с четырьмя болтами на инструментальной полочке.

– Э-э-э... а как вы это поняли? Он же только матерился!

– Кто матерился, Кофман? Я не слышал.

Дети войны

Десятилетнего Диму Кофмана с его младшей сестрой зимой 1942-го вывезли из Ленинграда с их детдомом по «Дороге Жизни». А потому что их родители-коммунисты - Исаак и Сара Кофманы, в 1941-м сдали детей в детдом, а сами пошли на фронт добровольцами. А когда вернулись, забрали детей назад. Тогда это было обычным делом.

Но на той стороне Ладоги этот детдом оказался на острие атаки немцев. А потом наши войска его отвоевали. И так несколько раз! Местные и воспитатели прятали детей по сараям и погребам. Потом ещё раз. И ещё... В общем как-то они выжили.

Удивительно, но этот эпизод про тот детдом, который несколько раз переходил из рук в руки военных, мне в 2009 году рассказала матушка Георгия, бессменная игуменья Горненского женского монастыря в Иерусалиме. Видимо детьми все они там были вместе, и она, и маленькие Кофманы. Хотя друг друга они не помнили, я спрашивал. Да и не матушкой Георгией тогда ещё была маленькая Валечка Щукина, упокой Господи её душу!

Вообще, блокадники железные люди. Я где-то читал, что пережив в детстве лютый голод и дичайший стресс, они потом как «замороженные» жили очень долго. Так оно и было!

Вместе с Кофманом в моей компании работали ещё несколько его ровесников - детей войны, тогда школьников, блокадников. Причём, работали они в возрасте семьдесят - семьдесят пять лет на полную - ездили в дальние командировки, слесарили, снабжали. А двадцать седьмого января, в день снятия Блокады Ленинграда, у них был законный по моему приказу выходной. И выпив водочки они, бывало, рассказывали, сидя за большим полукруглым столом в переговорной комнате, накрытым девчонками как на большой праздник. Да, собственно, снятие Блокады и было таким праздником. Для всех!

Вот некоторые их рассказы:

«Выходит мальчик Лёва Маликов из квартиры в парадное, в школу торопится. Глядь, а у ледяной батареи отопления под окном дяденька сидит. Устал, видимо, дяденька, но ещё живой, просто присел отдохнуть. Возвращается мальчик Лева из школы, а дяденька тот уже не живой и щеки у него кто-то вырезал.

- Наваристые они в пустой похлёбке с горстью пшена, - шептались на толкучке рядом с Сенной площадью.

А на следующий день хочет мальчик Лёва дверь в парадную открыть, а никак. Чем-то прижата снаружи. И он идёт в школу через чёрную лестницу. Возвращается, а в парадном, на площадке рядом с их дверью, штабель из окоченевших тел. Это кого за ночь с улицы собрали, тех временно и сложили. Ну и прижали дверь в квартиру, бывает»

Умерших от голода и холода ленинградцев тогда было очень много, даже огромных рвов на Пискарёвке не хватало для захоронения их тел, свозимых со всего огромного города.

И как-то Кофман специально для наших молодых конструкторов начертил на доске теплотехническую и конструктивную схемы печей кирпичного завода (ныне Парк Победы), в которых за несколько лет Блокады при температуре тысяча четыреста градусов Цельсия было успешно кремировано более шестисот тысяч тел умерших ленинградцев. И ещё рассказал историю создания этой специфической, но очень надёжной и производительной технологии термического уничтожения крупных биоорганических объектов.

Кто-то скажет, мол, нельзя называть тела умерших в Блокаду ленинградцев «объектами». Соглашусь! Но речь о профессионалах, создателях технологий и оборудования во имя экологической и эпидемиологической безопасности наших городов в процессе их профессиональной деятельности. Им можно!

Геена Огненная

- Ка-Хенном… Джаханнам… Гэй бен-Ином... Земля сыновей Еннома… Место, где всегда горит огонь. Благоволите, коллеги - Геена Огненная, собственной персоной! Символ Судного дня у иудеев, Сущего ада у мусульман и Второй смерти у христиан.

Кофман выдержал паузу и продолжил:

- Так называется узкая глубокая долина к юго-западу от Иерусалима, тянущаяся аж до Мёртвого моря. Когда-то эта земля принадлежала большой и дружной ханаанской семье Енном.

Две бабушки, два дедушки, тёща, мать, отец и пятеро их сыновей, плюс три племяша по отцовской линии на обучении, ежедневно занимались тем, что на своих крепких и лохматых мулах, впряженных в широкие и длинные повозки, собирали и вывозили из жилищ, магазинчиков и ремесленных лавочек древнего Иерусалима, разнообразные отходы – остатки растений, пищи, ткани, шкур и ещё много чего. Кроме дерьма, которое было удобрением и стоило дорого.

В общем нормальные потомственные мусорщики. Они становились со своими повозками на перекрестках, примерно, в полдень и гортанно возглашали:

- Эшпа! Никайон! Зевель! Лихлук! - и со всех дворов к ним неслись шустрые ханаанские мальчишки и направлялись степенные домохозяйки с корзинами и мешками.

Всё это собранное за день «богатство» свозилось в ту самую долину, где семья имела четыре мощных печи туннельного типа и в них всё привезённое сжигала до тла. Очень качественно сжигала за счёт движения отходов в реакторе и дополнительной кислородной тяги. Кто и когда придумал такие печи, доподлинно неизвестно, но у семьи Енном они уже были, точно!

Кстати, печи туннельного типа до сих пор широко используются для различных целей - для обжига кирпичей и другой строительной керамики, для выпекания хлеба и для термического уничтожения большого количества фито- и биоорганических отходов, в частности, ликвидации последствий эпизоотий. Это когда по разным причинам происходит падёж, мор, повал, ускотье и т.д.

Так и жили. Муниципалитет платил, а семья Енном собирала и уничтожала отходы Иерусалима. И так из года в год.

- И всё было бы и дальше спокойно, - продолжил исторический экскурс Кофман, - Только повадились к ним в долину местные языческие жрецы, которые молились неким идолам и вместе с иерусалимскими отбросами в жертву тем идолам сжигали в туннельных печах некоторое количество ханаанских младенцев, производя при этом воздевания рук к небу и произнося какие-то невнятные бормотания.

И всё это о-очень не понравилось известному иудейскому пророку Моисею, который только что вывел к Мёртвому морю своё неспокойное племя после сорокалетних скитаний по пустыне. И как раз разбирался, что и как устроено на земле, обещанной им их Богом - Шем ха-Мефорашем. И Моисей от лица этого своего Бога анафемствовал язычников по грехам их! И язычники разбежались. И Ханаанское Царство пало.

А первый в мире мусоросжигательный завод, коротко МСЗ, прекратил свое существование, а «Геена Огненная» стала символом.

Девятое мая 1945 года

Когда в начале 1945 года родители, отозванные с фронта, забрали Диму Кофмана с сестрой из тоже уже вернувшегося в Ленинград детдома, они, вузовские преподаватели, получили направление на работу в университет на Украину. Ещё шла война, а выпуск инженеров уже налаживали. В тех местах шли страшные бои и у каждого пацана под кроватью был припрятан целый арсенал - пистолеты, автоматы, а то и пулеметы. Находили они их, играючи в свои пацанские игры на бывших полях сражений. Больше-то мест для игр и не было. Ох-х знали бы об этом их родители!

Узнали...

Девятого мая 1945 года, когда Левитан по радио объявил о Победе, местная пацанва достала оружие и со своих балконов устроила такой салют... Естественно, на пальбу приехала милиция. Всё оружие изъяли, а пацанов забрали в отделение и вызвали с работы родителей. Никаких юридических последствий ни для кого данный эпизод не имел. Время было такое.

Пропавший Сфинкс

1992 год. Ленинград. Невозможное безвременье России, призрачное и голодное. Пьяный президент, разгул бандитизма и всё такое.

И друзья-теплотехники Дима Кофман и Лёва Маликов, относительно молодые кадровые преподаватели морского инженерного вуза, кандидаты наук, доценты, как и все тогда, хватались буквально за любую работу. В Ленинграде кругом были их выпускники и в их «проектах» им не мешали, но и не помогали. Всем тогда было тяжело и на всё и всех было наплевать, кроме денег. В общем, Диме с Лёвой приходилось обходиться своими силами.

Так они сговорились с эстонцами пригнать им здоровенную списанную ржавую самоходную баржу, которую они за копейки выкупили у какого-то своего выпускника-начальника на Невском судостроительном заводе. Это который перед посёлком Рыбацкий. Не в саму Эстонию, конечно, пригнать, а выгнать баржу подальше в Балтийское море, где эстонцы с катера, по-тихому, ночью высадят на баржу свой экипаж, рассчитаются наличными долларами и на этом же катере отправят наших друзей домой. Дело было выгодное, эстонцы никогда не обманывали и хорошо платили.

Тогда Эстония вообще вдруг резко стала крупнейшим экспортером вторичных металлов в Европе, включая редкоземельные. Наши к ним тащили всё, даже секретные электронные платы от боевых торпед подводных лодок. А то и сами лодки. Не шучу!

Так мой друг капитан-лейтенант Владимир Шиповский, тогда начальник МТЧ береговой базы дизельных торпедных подводных лодок в Палдиски, когда понял, что у него одномоментно отняли всё - Родину, квартиру, жену, перспективу… три месяца, уже будучи один на базе, поохранял её, попил флотского «шила» (спирт), а потом... без зазрения совести! Всё равно никто уже ничего не проверил бы. И боевые подводные лодки, когда-то гордость и гроза советского Балтфлота, были порезаны и отправлены на эстонский металлолом.

***

И вот наши друзья-теплотехники Дима и Лёва идут на той барже по Неве. Естественно, ночью. Без света и даже без компаса. А зачем они им? Белые ночи же стоят, итак, всё хорошо видно, а Нева сама дорогу до моря показывает. За ржавой баржей по воде расходится широкий мазутный шлейф, но древний дизель ещё стучит, доживая свои последние часы.

Дима стоит за штурвалом, а Лева мечется по палубе, одновременно выполняя роль швартовой команды, марсового наблюдателя, боцмана и флагманского штурмана.

Периодически Лева с палубы кричит Диме через разбитое стекло рубки:

- Куда ты б рулишь?! Влево закладывай, а то мы щас о мост пи_данёмся!

И уже успешно пройдя почти все разведённые мосты, они со своими проржавевшими и тугими рулями не удерживаются в фарватере и на сильном течении сразу за Дворцовым мостом бьют своей кормой по Адмиралтейской набережной. Да та-а-ак бьют, что выламывают из набережной несколько гранитных блоков, на которых ещё в 1834 году был установлен один из трёх «египетских» Сфинксов, возрастом три с половиной тысячи лет, найденных в Фивах и привезённых в столицу Российской Империи экспедицией Андрея Муравьёва.

После удара наши друзья все-таки выравнивают баржу и уходят в Финский залив на встречу с эстонцами. Их никто не преследует. Тогда и некому было.

По ночному времени в этом месте на берегу Невы находится только группа немецких туристов, выпивающих вместе со своим русским экскурсоводом по случаю окончания прекрасного зрелища развода Дворцового моста и просто хорошей погоды. И Сфинкс тонет на их глазах. И немцы на свои фото-«мыльницы» даже успевают сделать фотографии этого момента. Но что это за фотографии... Ночью, хоть и белой, особого света нет! Так, одни контуры.

Потом они рассказывали в своих интервью дома в Германии, как из темноты прямо на них вылетел тот самый «Летучий Голландец», на палубе которого, свят, свят, метался самый настоящий мертвец в обрывках камзола и в старинной треуголке, который громко орал и матерился по-русски.

Жуткий корабль снёс половину Адмиралтейской набережной и как ни в чём не бывало уплыл дальше в Балтийское море. И им верили! Да, собственно, всё так и было. Лева при ударе о набережную наделся на какой-то острый крюк и пока с него слезал, разодрал свой бушлат на ленточки, оцарапал бок и громко возвещал об этом исключительно отборным боцманским матом. Хотя в тот момент всё было законно и Лёва имел на это право. На барже-то он был и за боцмана.

***

А Сфинкса так и не нашли. Гранитные блоки набережной водолазы подняли и установили на место, а Сфинкса… нет. В этом месте Нева особо быстрая и илистая. А может снесло его куда. Говорят, по количеству воды Нева, как Енисей. И если стоять на Дворцовом мосту глядя вниз, скорость воды ой-й как чувствуется, вода аж бурлит на пилонах моста.

Авторитетная телевизионная программа «600 секунд» Александра Невзорова провела тщательное расследование, традиционно во всём обвинив КГБ и коммунистов, но дальше дело не пошло. Не было зацепок! Мазутное пятно от баржи давным-давно снесло, а по ржавым следам металла на граните вообще ничего было не определить.

А тут ещё по ленинградскому телевидению выступил какой-то крутейший учёный-историк из Эрмитажа и как дважды два доказал, что оригинальных Сфинксов изначально было только два, а этот, утонувший - подделка и никакой исторической ценности не имел, но которого ушлый Муравьёв продал казне за тридцать тысяч рублей через вице-канцлера графа Карла Нессельроде. И как теперь было узнать, правда это или нет? Все же давно умерли.

В общем, дело замяли, а на этом месте вскоре установили восстановленный по старым эскизам памятник Петру I «Царь-Плотник» авторства знаменитого русского скульптора Л.А.Бернштама. Так он там и стоит, сами убедитесь при случае.

Ошибки теплотехников

С чего началась Российская инсинераторостроительная компания №1? С ошибок, естественно...

1993 год. Ленинград.

Ох-х и намучались же тогда друзья-теплотехники Дима Кофман и Лёва Маликов со своим первым инсинератором на продажу. А потому что Дима решил, что прямоугольная, футерованная шамотным кирпичом топка, как делали буржуи, им с Лёвой не обязательно.

И они поехали к очередному своему выпускнику на судоремонтный завод в Кронштадт и за бесплатно забрали оттуда два огромных поршня от списанного дизеля подводной лодки.

- А что, - рассуждал Дима, - Объём стакана что надо, металл литой, толстый. На него многие годы миллионы миллионов раз воздействовали: сверхдавление и высокая температура. Уж для нашей-то «печки» по-любому сойдет.

Они изготовили невысокий кирпичный постамент с печными колосниками, заслонкой и зольником, водрузили на него, перевернув, круглый поршень, в одну дырку вставили горелку, в другую - шлюзовую загрузку и - вуаля! - камера сжигания первого российского окислительного инсинератора была готова.

Испытали всё в сборе. И на медотходах, и на биоорганике, и на твёрдых коммунальных отходах. Инсинераторы получились на загляденье - «черный дым» из трубы не валил, расход солярки был минимальный, а производительность расчётная. Прогнали оба аппарата при полной нагрузке, как положено, семьдесят два часа, и отправили заказчику в Архангельск.

Получили хорошие денежки, обрадовались. А через месяц им поступила рекламация от заказчика, мол, забирайте ваше г_вно, пока мы вас не засудили, а деньги шлите назад, да ещё и со штрафом, предусмотренным контрактом.

А что же произошло-то?! А то, что после месяца эксплуатации стенки обоих «печек» оплыли как пломбир на солнце. А почему?

А вот про это профессор Кофман теперь и рассказывает своим студентам в первую очередь. На своих ошибках, как говорится, только придурок не учится, а настоящий Теплотехник учится, но только со второго раза!

Ведь почему буржуи реакторы своих буржуйских инсинераторов футеруют шамотным кирпичём? Да, это хлопотно, дорого и сильно их утяжеляет, но другого выхода, за неимением других футеровочных материалов, не было и нет. А незащищённый керамикой металл, если при высокой температуре по нему постоянно колотить, остужать/нагревать и воздействовать всем спектром кислот и супертоксикантов в случайных пропорциях с кислородом, а именно в таком режиме работают инсинераторы отходов, очень скоро пойдёт «гармошкой», или оплывёт, или вообще рассыплется.

Вот те поршни и оплыли!

Вообще, новые материалы для футеровки реакторов, это задача задач в инсинераторостроении. Может когда что-то и придумают, но пока вот - обычный шамотный кирпич.

«Волшебная» курица

Сегодня у меня был день рождения. Хорошо так погуляли на моей даче в Симагино, душевно. И угостил я гостей весьма необычно приготовленной курицей.

Для этого я специально привёз с работы своё новейшее изобретение, месяц над ним корпел – индукционный пароперегреватель «Малютка» - рассчитанный на потребление всего трёх киловатт мощности, то есть обыкновенной розетки ему хватало. Он мелкий-мелкий, но с КПД по передаче энергии примерно девяносто восемь процентов. И в час он выдавал примерно четыре-пять килограмм перегретого пара с максимальной температурой пятьсот градусов Цельсия. Абсолютно сухого, с влажностью пять процентов, как у паровоза. Но без давления, что и требовалось для многих «отходных» задач - обезвреживание, дезинфекция, деструкция, она же пиролиз.

При работе на выходном керамическом патрубке у «Малютки» начинало качаться такое прозрачное облачко... Если в это облачко сунуть, допустим, карандаш, то он не загорится, а мгновенно обуглится до грифеля. Фактически, получился пиролизный реактор (кислород – ноль!) открытого типа, которых, как известно, в природе не существует и не может существовать.

«Пиролизный реактор должен быть всегда плотно закрыт, иначе он «хлопнет» (взорвется) по давлению и/или по вспышке углерода» - кажется так написано в учебнике нашего с Кофманом авторства!

Ну или не совсем так, но смысл именно такой. Теперь тот наш учебник придется переписывать, а-ха-ха!

Я положил на мангал решетку, а на нее курицу. Обычную, охлажденную курицу из магазина, даже ничем не посыпанную. В мангал я завел керамический патрубок от своей «Малютки» так, чтобы облачко перегретого пара курицу накрывало полностью. Залил в «Малютку» воды, включил вилку в уличный удлинитель, выставил температуру пара на двести тридцать градусов (больше не нужно!), и нажал кнопку «пуск». Все! Ждать надо было примерно десять минут!

И тут же все стоящие рядом почувствовали нарастающий запах как-то странно приготовленного куриного мяса.

«Ну да, — отметил я. — Лёгкие бензольчики при деструкции биоорганики первыми полетели, ароматика и поперла. А за-а-апах! Как из СВЧ? Нет. Жареного? Нет. Вареного? Нет. А какого? А «волшебного»! Ибо, никто и никогда, я думаю, еще в мире ТАК курицу не готовил»

Через десять минут я снял напряжение. Курицу слопали за минуту! Приготовил еще две, потом еще две. Вроде наелись. Но никто из довольных гостей так и не смог сформулировать, что это был за вкус и запах у этих куриц.

«А всё электроволновые технологии! — подумал я. — В данном случае для производства перегретого пара работала индукция обычного трансформатора. Тонкая металлическая трубка из специального сплава с водой внутри, между катушками»

Изобретал я этот пароперегреватель, конечно, не для приготовления куриц, а для получения синтетического топлива из старых автомобильных шин путём превращения резины в синтез-газ. И немного «похулиганил» на биоорганике. И в итоге получилось здорово!

«Может пищевикам технологию продать? — подумал я. — Надо как-нибудь поговорить с ними, провести презентацию-дегустацию».

***

И что же по этому поводу сказал Кофман?

А пока ничего не сказал, на гулянки он уже не ходит, возраст. Завтра вот отвезу ему «волшебную» курицу и попрошу определить по вкусу, как она была приготовлена. Надо же с ним «рассчитаться» за тот давний экзамен по «Теплотехнике».

Второе рождение "разбойника" Женьки

Рассказ опубликован в литературном журнале «Север» (Петрозаводск) №7+8 (558) 2025, литературном журнале «Невский проспект» (СПб) №17 июнь 2025, электронном альманахе «Полынья» 09.02.2025 и пятом федеральном сборникеПравительства Москвы «Zа Родину» 2024.

Моему младшему брату

Чего терять? Всё на гражданке пропил. Случись чего – водяры накати! Из двести в триста и пятьсот – в одном флаконе Он умудрился, Господи, прости! (Крестина Гладкевич)

Неожиданный звонок

На белой прикроватной тумбочке запиликал WhatsApp в дешёвом китайском смартфоне, который Женьке вместе с новой SIM-кой и гарнитурой днями принесли хабаровские волонтёры. А то же вообще никакой связи не было, свой-то телефон куда-то делся при взрыве.

- Алло... - большим пальцем правой руки, торчащим из гипса, Женька нажал на кнопку гарнитуры, заботливо вставленной ему в ухо всё теми же волонтёрами. Спасибо им, ещё ему трусы купили, очки, кроссворды и сыну Юре позвонили - фотку Женькину ему послали, что это он и его новый номер.

Таким образом, отвечать по телефону Женька уже умел, а вот если самому нужно было позвонить, то звал набрать номер сестричку.

Теперь сын Юра, бывшая жена Наташа, которых он давно уже потерял из-за водки, каждый день ему звонили, поддерживали, и вообще... опять они у него появились. Даже старший брат Миша, когда узнал, что Женьку ранило, сподобился выйти на связь, видать, простил, а может, просто, пожалел.

Сначала Женька по телефону всё больше молчал, кончик языка срезан был осколком, и зубы выбиты, трудно было говорить, шепелявил. Но потом, как немного зажило, разболтался. Милое же дело со своими поболтать вволю, когда лежишь целыми днями и делать, ну совсем нечего.

Госпиталь

Хмурое декабрьское утро 2024 года. Триста первый окружной клинический военный госпиталь в Хабаровске, что на улице Серышева - огромный современный медицинский комплекс, жил своей жизнью.

Санитарки на отделениях уже закончили развозить по палатам завтрак, собрали посуду и теперь в них на совесть прибирались - намывали полы, протирали дезинфицирующим раствором стены, окна, тумбочки и кровати.

Медсёстры обихаживали пациентов - перевязывали, по назначению готовили их к операциям, таблетки, уколы - никого не пропустить! А кого и с ложечки приходилось кормить, утки менять, подмывать, мокрыми салфетками протирать. Нормально!

Врачи со студентами-медиками белыми стаями перелетали вслед за вожаком-профессором из палаты в палату - утренний обход. Раньше, до СВО, основными пациентами этого госпиталя были ветераны ВОВ, афганской и чеченской войн, со своими хроническими старческими недугами, и гражданские со всеми болячками подряд, а сейчас, пожалуйста:

Осколочное ранение головы с дефектом мягких тканей нижней губы. Осколочное слепое ранение правого глаза. Множественные осколочные ранения мягких тканей груди, живота и конечностей. Многооскольчатый перелом костей левого предплечья в нижней трети с обширным дефектом мягких тканей и дефектом костной ткани большеберцовой кости. Огнестрельный многооскольчатый перелом костей левого предплечья с обширным дефектом мягких тканей и костной ткани левой локтевой кости. Ожоги I-IIIА степени. Огнестрельный перелом альвеолярного отростка верхней и нижней челюсти. Травматическая ампутация дистальной и части средней фаланги до средней трети её диафиза. Перелом основания проксимальной фаланги пятого пальца правой кисти со смещением отломков.

И это только у одного Женьки был такой «миленький» наборчик ранений! Тренируйтесь на нём получше, товарищи медики, он не против! В общем, хороший это был госпиталь, в глубоком тылу, в счастливом городе Хабаровске.

Пропавшие документы

«Без бумажки, ты букашка!». Так говорит народ, который всегда прав! А документов у Женьки и впрямь не было. Никаких! Не то что это ему в госпитале жить не давало, но и не помогало, точно.

То с утра сообщали, что его уже сняли с довольствия и отправляют в его часть, но завтраком покормили.

- Это как, вместе с кроватью? – весело удивлялся Женька. - Да я бы и рад! А чего, привяжу пулемёт к спинке и та-та-та по противнику, в одних трусах, под простынкой! – одежды же у него тоже не было. Никакой.

То к обеду сообщали, что разобрались и на довольствие его опять поставили, обедом покормили. И так несколько раз. В общем, документы надо было как-то добывать!

Спасибо офицеру-строевику! Да, строевой отдел в госпитале тоже был, госпиталь же воинская часть. По личному номеру на жетоне-«смертнике», что висел у Женьки на шее, строевик выписал ему дубликат военного билета и сказал:

- Обычное дело, братишка, это армия! Пока служишь, «военник» для тебя самый главный документ и теперь он у тебя опять есть! Ладно, выздоравливай... чем мог, помог, остальное, как встанешь на ноги, решай со своей частью, военкоматом и полицией, это они паспорта выписывают.

А ещё он направил запрос от госпиталя в Женькину часть, и по этому запросу замполит Женьке и звонил.

Замполит

- Алло... - повторил Женька в телефонную гарнитуру китайского смартфона. – А вы кто?

- Алло, - ответно спросили в наушнике. - Это ефрейтор В.?

- Да, это я, слушаю.

«Это кто же меня по новому номеру разыскал? – удивился Женька, - Может Наташа его кому дала? Вряд ли, да она бы и сказала»

- А это замполит девятой роты. Помнишь б такого?

«Ну как же тебя забудешь, – подумал Женька. - Заместитель командира моей штурмовой роты по работе с личным составом, по старинке «замполит», а ещё раньше их звали «комиссары».

Человек, который сам на боевые задачи не выезжал, но много говорил и писал – отчёты, справки, наградные представления, извещения-«похоронки» и другую канцелярию роты, хотя это, по уставу - епархия старшины роты, который на боевые задачи тоже не ездил.

У «замполита» вся грудь в орденах и медалях (своя рука владыка?). Это же он у нашего взвода перед выходом на штурм изъял все личные документы, включая паспорта и военные билеты, мол, так положено. Только банковскую карточку Женьке и оставил, даже не спросил про неё почему-то.

Но на эту карточку сейчас Женьке никаких выплат не приходило, волонтёры ходили к банкомату, проверяли. А почему, собственно?

Батя

Боль в переломанном теле была, но Женька её не боялся, наоборот, ждал. Когда она приходила, то сестричка с дежурного поста отделения вкатывала ему пару кубиков какого-то хитрого обезбола в живот и боль уходила, сворачивалась ёжиком в углу сознания. А Женька потом как кино смотрел... то ли сон, то ли явь, цвет, звук, запах. Как что-то снисходило на него.

Интересно, что это на него снисходило после того обезбола, который, да, обезболивал хорошо, но с утра от него ощутимо подташнивало?

Может это Бог на него снисходил? Что там мама Аня ему в детстве про Бога рассказывала? Она ведь их с братом крестила, хотя тогда комсомолок за такое не поощряли. Оба раза в обед убегала с завода и крестила. Видимо, заранее договаривалась с батюшкой. И молчала про это мышкой. Но Женька знал, где у неё их с братом крестильные крестики лежат. Простые такие, алюминиевые, на толстой нитке.

***

И чудилось Женьке в его дивном полусне-полуяви после «волшебного» обезбола в живот...

Вот он, семиклассник, пришёл из школы, поел маминых котлеток, запил их компотом из сухофруктов, прилёг на свой диван и заснул. Да сладко так. Никогда днём так не спал. А как спал? А просто спал, да и всё. Кстати, мама Аня говорила, что днем пару часиков поспать полезно.

Небольшая двухкомнатная квартира «хрущёвка-распашонка» на втором этаже панельной пятиэтажки, с пятиметровой кухней и совмещённым санузлом. Балкон с ограждением из прутьев и верёвками для сушки белья. Крашеный дощатый пол. Высота потолка два с половиной метра.

Обстановка в квартире самая простецкая. Ковёр, как у всех, на стене. Круглый раскладывающийся стол с «венскими» стульями. Сервант, он же книжный шкаф, с самой обыкновенной посудой. На открытых полках - о, бальзам для души подростка - несколько небольших собраний сочинений Пушкина, Лермонтова, Чехова и толстый «Словарь иностранных слов». В углу серванта – старинная нагрудная бронзовая иконка-складень, от бабушки. На тумбочке в углу чёрно-белый телевизор «Радий». На нём красивая белая шитая салфетка углом под статуэткой «Девушка со снопом». Плоская трёхрожковая люстра. Всё!

Пора вставать! Скоро уже родители с работы придут и будет обязательная вечерняя программа - школьные уроки, короткая гулянка и перед сном любимое дело - поболтать с батей. Батя в юности служил во флоте и любил рассказывать про службу… но немного приукрасить. Вот и сегодня:

– Шли мы Сангарским проливом, - начал свой рассказ батя, - Слева японцы, справа американцы, и вдруг…

Женька аж замер от удовольствия. Эту историю о приключениях балтийского линкора «Марат» почему-то в Японском море, он слышал много раз. И как линкор чуть не погиб, едва не наткнувшись на сорвавшуюся с якоря японскую плавучую мину, ещё с войны. А батя, стоя ночную вахту марсовым наблюдателем, всех спас, вовремя углядев в волнах ту мину в морской бинокль. И как батя у замполита выиграл отпуск, обставив его в трёх партиях в шахматы. Но про отпуск, похоже, правда. По некоторым агентурным сведениям, именно в этом отпуске он и встретил маму Аню в заводском общежитии, где его мама - Женькина бабушка Дуся, работала вахтёром и уборщицей. Но это отдельная история.

А на самом деле...

Батя служил в седьмом Военно-Морском Флоте с дислокацией Главной Военно-Морской Базы в заливе Советская Гавань, в тамошнем «Флотском экипаже». Это такая воинская часть, где раз в полгода со всей страны принимали, стригли налысо и переодевали в морскую форму испуганных похмельных оборванцев, за месяц проводили с ними «Курс молодого матроса», организовывали приём ими воинской Присяги и отправляли служить дальше, в береговые части, подплав и на корабли флота.

И там была так называемая «переходящая рота», куда списывали всех флотских залётчиков – пьяниц, драчунов, дезертиров, самовольщиков и прочих, в том числе и для отправки их в ДР - дисциплинарные роты. И наоборот, освобождённых из ДР принимали для последующей отправки в обычные части.

В ДР срочников отправляли по приговорам флотского трибунала. Максимально, им там присуждали срока до трех лет и это не считалось судимостью. Но если срочник своими деяниями по мнению судей трибунала «претендовал» на большее, его везли в городскую тюрьму и предавали гражданскому суду.

Понятно, что старшины постоянного состава в такой необычной роте ещё то зверьё и они были способны «выключить» любого матроса с одного удара. Их так туда и подбирали, способны «выключить» или нет? И по-другому там было нельзя, такой контингент. И батя был именно таким старшиной. Он призывался в 1949 году из Новосибирска - не самого спокойного города страны, и к своим двадцати годам был уже вполне сформировавшимся уличным бойцом - смелым, поджарым и с пудовыми кулаками.

Мама Аня

Мама Аня женщина суровая. Заводская рабочая, дитя войны, выпускница Доволенского районного детского дома. Сама она про детдом никогда не рассказывала, но Женька нашёл и прочитал в Интернете воспоминания ее товарок, как они жили в том детдоме в войну. Девчонки ее звали Нюрой. Плясунья была отчаянная, пела в хоре.

Кстати, нормально они там жили, без ужасов. Не голодали, ездили с концертами по госпиталям, за лошадьми ходили, на детдомовском огороде овощи выращивали. Из солдатских сатиновых трусов, а других тогда и не было, сами шили себе бельишко.

Нюру и ее родную сестру Фросю привез в этот детдом председатель колхоза в их деревне Комендантка. Мама их умерла зимою 1942 года. Надорвалась на колхозной работе и умерла, не встала с утра с постели. А голодные сестрички доходили в нетопленой избе рядом с мёртвой мамой. Маму вскладчину похоронили, а колхозный командир завернул девочек в один тулуп и на санях отвез в район, где сдал в местный детдом. Поклон ему до земли, инвалиду Гражданской войны и русскому пьянице запойному! Не выжили бы они одни.

И пока обе не вышли замуж, ездили они в этот районный детдом на каникулы из ФЗУ и в отпуск с завода. А больше им и ездить было некуда. Обе красавицы были невозможные, Женька видел их на фото того времени.

Как-то на трамвайной остановке маму Аню окликнул какой-то мужик:

- Нюра! Помнишь меня, детдом?

И как она рванула от него, волоча маленького Женьку за руку! Не захотела вспоминать.

Почему 500?

А «замполит» продолжил говорить в телефон:

- А ты где б сейчас?

- В Хабаровске, в госпитале, а чего?

- Да я же тебя уже подал в военную прокуратуру «пятисотым» - на мероприятия СОЧ (самовольно оставивший часть), - продолжил телефонный разговор замполит. - А тут, хоп, из Хабаровска, из госпиталя, запрос б пришёл на твои документы и там был твой новый номер мобильного. Вот звоню, проверяю, вдруг спросят. А документы твои уже тю-тю, давно в прокуратуре. Ты как вообще б попал в Хабаровск? Часть алтайская, воюет в Донецке, ты б новосибирский, а госпиталь в Хабаровске. Них б не пойму!

Прозвище «Разбойник»

«Разбойником» Женьку ещё в раннем детстве нарёк его старший брат Миша, восемь лет разницы. И ведь было за что… Как-то же он смог в шесть лет дотянуться до потолка и нацарапать отвёрткой матерное слово из трёх букв на крышке электромонтажной коробки. Читать еще толком не умел, а то плохое слово уже знал. Почему эта коробка находилась на потолке, а не на стене, где ей было быть и положено, то загадка хрущевского домостроения! А родители вверх и не смотрели, только брат Миша это слово и увидел. Но родителям не заложил, а заставил Женьку расцарапать ту крышку сплошняком.

Были, были у Женьки тогда и другие «подвиги»...

Как-то местный батюшка - настоятель храма, перед Пасхой обходил приходские семьи по квартирам с индивидуальными пастырскими беседами. Ходил он не один, а с дьяконом, крупным таким мужчиной, большим любителем подношений и угощений. Батюшка беседовал, а дьякон тем временем потреблял - постное, но вкусное: пирожки с капустой, с вареньем, с грибами; запечённую тыкву, груши и яблоки с мёдом и орехами; сахарные булочки и плюшки, постное печенье без яиц и масла; и ещё много чего, что было заранее и с любовью приготовлено умелыми ручками прихожанок, не желающих ударить в грязь лицом перед своим батюшкой.

Зашли они в квартиру, а Женька их испугался и под кровать залез. Сидел там тихо... боялся. А дьякон сел на стул, впритык к кровати и с блюда на столе шанежки с клубничным вареньем убирал, которые мама Аня им выставила. Вкусные, м-м-м.

Так Женька этому дьякону, по-тихому, шнурки на ботинках связал между собой, а подрясник к стулу пришил нитками, где только иголку взял... А в карман меховой безрукавки, видимо, в качестве отступного за бакланку (жарг.: хулиганство), положил ему свою игрушку, железную курочку заводную. Ну которая ходит и говорит «ко-ко-ко». Скучно же ему, «разбойнику», было под кроватью два часа сидеть.

Когда все встали уходить... дьякон тоже попытался встать. Да ка-а-к звезданулся лицом об угол стола, аж зубы полетели! Полежал, поорал. Подняли его, отвязали, курочку из кармана достали. А та, ко-ко-ко, и ну по столу бегать! Батюшка по злобе, давай под кровать своим посохом тыкать, видать, хотел им поразить того, кто его дьякона к стулу пришил. Попал. Но ой-й, зря он это сделал! Не знал он, как мама Аня за своих детей стоит. В общем, вышвырнула она обоих клириков из квартиры и дверь захлопнула.

Ну не «разбойник»?

***

Женька рос с некоторыми задатками лидер. Но лидером Женька не стал. Вернее, перестал им быть. Ещё в седьмом классе он бросил свою перспективную по советским временам и многообещающую должность председателя совета пионерской дружины школы. И как отрезало, стал плохим — прогульщиком и двоечником. Почему? Да бес его знает, стал.

Мама Аня здорово переживала, она уже рисовала себе картины Женькиного благополучного будущего с движем по партийной линии. Но всё было напрасно, а бить детей в семье не было принято ни по какому поводу. Может, зря?

Осиный мёд

Больше всего юному Женьке летом нравилось жить на даче, в заводском посёлке, на берегу одной из тёплых обских проток, недалеко от пристани «Ягодная». Добраться до дачи можно было и на автобусе или на машине с родителями, но Женька предпочитал вот так, по воде, на рейсовом теплоходе, каждый час отходящим от «Речного вокзала». А-х-х какие виды открывались с середины красавицы Оби на её берега, не передать!

Малина, смородина, крыжовник, клубника, яблоки, зелень, молодая картошка, огурцы, помидоры - всем этим мама Аня потихоньку торговала на стихийном рынке рядом с метро «Студенческая», но Женьке тоже перепадало. Красота!

На участке шесть соток, как у всех, стоял их двухэтажный домик шесть на шесть. Ну как двухэтажный... Вторым этажом считалась мансарда под ломаной крышей с большими окнами по торцам. Попасть туда можно было с кухни первого этажа через люк по приставной лестнице. А если лестницу втянуть за собой, а люк закрыть изнутри на щеколду, то уже никак.

Отделки на мансарде не было никакой, всё как на обычном чердаке: открытые стропила под шифером; «лампочка Ильича» без выключателя, которую надо было вкручивать до конца, чтобы она горела; половые лаги, засыпанные керамзитом и накрытые толстой фанерой; на большее у бати рук не хватило. Но это Женьку ничуть не смущало. Это была его личная комната площадью аж тридцать шесть квадратов, и она ему очень нравилась! У кого ешё из пацанов была такая большая личная комната? Правильно, ни у кого!

И вообще, отдельные комнаты для детей в двух- трёхкомнатных хрущевках-распашонках Ямы, были такой редкостью... семьи по четыре-пять, а то и больше человек, жили в этих квартирах, откуда же им взяться? Ни поваляться сколько хочешь, ни музыку послушать... поел по-быстрому на пятиметровой кухне и на улицу, там в любую погоду ждали такие же «бескомнатные» друзья и там было куда как свободнее, чем дома.

На дачной мансарде было очень хорошо! Там Женька обустроил себе роскошное спальное место - матрас, подушка и одеяло, прямо на полу - простенькая кассетная магнитола, балдей, не хочу. И главное, к нему никто не мог залезть без стука, лестницу-то он предусмотрительно втягивал.

Но на своей замечательной мансарде Женька только ночевал, а все остальное время он проводил на улицах и в окрестностях посёлка, как с дружками, так и без - просто, бродил по улицам и глазел по сторонам. Участки у всех были крошечные, домики выходили верандами на улицу, и вся жизнь их хозяев шла на виду, как на театральной сцене. Здесь все друг друга знали и особо не смущались своих дачных «нарядов» и застольных разговоров. Заводчане же...

- Здрасте, Тетьзин, Дядьвов! А Витя ещё спит?

- Здравствуй, Женя! Встал, завтракает, сейчас позову. Вы куда собрались-то с утра, с ведром и верёвкой?

- За осиным мёдом! Осиное гнездо высмотрели на дубе, что на поляне перед протокой. Огромное гнездо, с ведро. Торопимся, пока другие не прибежали, говорят, осиный мёд дорогой. А верёвка, чтобы ведро с мёдом спускать с высоты.

- А палка зачем?

- Мёд в гнезде перемешивать, чтоб самотёком лился.

- Что-о?! А-а-а... ну да, конечно.

И через пятнадцать минут глумливо хихикающие Витины родители, уже вместе с Женькиными, стараясь не шуметь, чтобы не спугнуть юных апиологов, прятались в зарослях малины возле штакетника, выходящего, аккурат, на поляну с дубом, где наблюдали такую картину:

Первым на дуб полез Витя. Он умостился на ветке рядом с, действительно, приличных размером осиным гнездом, привязал ведро к верёвке и махнул рукой, готово! Вторым на дерево залез Женька, тоже умостился на ветке... и двумя руками, снизу, с размаху воткнул палку в отверстие гнезда, слегка помешивая ей содержимое. Ведро же Витя держал наготове.

Как они не убились и ничего себе не сломали, упав с высоты трёх с половиной метров, боле-менее ясно - Господь всегда хранит дураков и пьяниц! Но вот с какой скоростью они неслись по поляне от разъярённого осиного роя, вылетевшего из растревоженного гнезда, бросив своё ведро и палку, неизвестно, секундомер никто не включал. Но очень быстро!

В итоге… множественные осиные укусы, покраснения, отёки и зуд по всему телу. Но ничего, гидрокортизоновая мазь была в помощь, и через неделю-две всё прошло.

А родители, вспоминая это, до конца жизни хохотали как подорванные, считая этот случай лучшим комедийное шоу из когда-либо ими виденных! И лишь Женька загадочно улыбался… он теперь знал, что мёд делают только мексиканские осы!

Водка

Когда Женька подрос, началась водка. Она придавала ему сил и веселья, а похмельем Женька никогда не страдал. Почему не наркотики? Пробовал и наркотики, не понравилось и выходило дороже. Кроме того, за наркотики могли посадить, а за водку нет.

Ох-х и намучилась с ним тогда мама Аня (батя уже умер, а брат давно уехал в столицу). Так до самой своей смерти и ходила за ним, котлетками кормила. Все понимала, а ходила:

— Ну он же мой сын…

Пил Женька так, что и не поймешь, если не знаешь. Если он был дома, то садился с утра у компьютера, курил и общался со всем миром, что-то прихлёбывая из кружки, которую на память украл в дурдоме, где как-то провел с месяц, кося от призыва. А в той кружке была сильно разбавленная водка, бутылка на день. Доза накапливалась постепенно и, понятно, что к вечеру Женька бывал уже в «дупель», но в первой половине дня был вполне адекватен.

И такая тактика пития позволяла ему работать и даже неплохо зарабатывать. Но все это продолжалось лишь до тех пор, пока его не вычисляли на работе или он сам не косячил по пьянке и его не увольняли. Иногда с треском. Ну и ничего, шёл в другое место, хорошие менеджеры много кому были нужны.

***

Причем здоровье у Женьки всегда было лошадиное, несмотря на перманентную пьянку. Он как-то ненадолго протрезвел и решил начать новую жизнь. Купил путевку в недельное конное путешествие по горам. А там потребовали медицинскую справку, и он пошел за ней в поликлинику. Выяснилось, что все показатели организма в норме! Только верхнее давление немного высоковато, сто тридцать. Всё приставал к брату:

— А это не опасно?!

И как-то так случалось, что все свои азартные игры с судьбой Женька выигрывал при абсолютном нуле на своём счету и будучи нетрезвым. Кредиты брал он, а отдавали их родные, чтобы его не посадили. Нормально же?!

Родители умерли, оставив в наследство Женьке квартиру — ту самую хрущёвскую двушку-«распашонку» с исцарапанной в детстве крышкой распределительной коробки на потолке. Квартира и выручала, даже без работы. Всегда находились желающие пожить во второй комнате. Они Женьку кормили и наливали ему водки в счёт аренды. Правда, один раз по пьянке воткнули ему в спину нож, но не сильно, выжил.

«Художник»

Так Женькой, и даже не Евгением, он и прожил всю свою жизнь до пятидесяти пяти лет, считай, только для себя и алкоголя с куревом. Из института, куда его по знакомству устроил брат, его отчислили за непосещаемость. Бросил две семьи с детьми. По пьянке прогадил отличную работу, на которую тоже попал по братовой протекции.

И больше брат ему не помогал, обиделся. Наговорил Женька ему тогда по пьянке всяких мерзких гадостей вместо слов благодарности. И брат просто перестал с ним общаться, вычеркнул из жизни.

И вот напрочь запутавшись в отношениях с бывшими жёнами, детьми, долгами за коммуналку и не погашенными вовремя кредитами, которые уже за него никто не гасил, Женька и отправился в военкомат, записываться на СВО – штурмовиком с позывным «Художник». Ну а с каким же ещё?

В юности, когда ему пришёл срок, Женька, как водится, нагрубил военкому, полгода от него бегал и косил под дурака, даже в дурдоме полежал. В итоге был выловлен ранним утром дома смешанным комендантско-милицейским нарядом и в установленном порядке призван на срочную службу на космодром Байконур в Казахстан, в стройбат - низшую армейскую касту, сборную солянку.

Факт, при СССР в стройбатах на ядерно-космическом Байконуре служил тот ещё интернационал, не для нормальных людей: социальный шлак, сплошь уголовники, прямо-таки отбросы общества со сроками по малолетке, которые не освобождали этих граждан от почётной обязанности, как взрослые зоны; и «чурбаны» (жители южных и республик Средней Азии), большинство которых вообще не говорило по-русски, хотя в школьных аттестатах у них стояли пятёрки.

Вот нельзя грубить военкомам, могут огорчить очень сильно...

А проныра Женька, по прибытию туда чуть раньше начала этих событий и никогда в жизни кисточку в руках не державший, взял и вышел из строя на вопрос-предложение начальника клуба части:

— Художники есть?! Шаг вперёд!

И два года прокайфовал в тёплой художке, под журчание телевизора смешивая краски и натягивая холсты второму вышедшему из строя — настоящему художнику, пока остальные их сослуживцы чего-то строили на лютом казахском морозе. Ещё и ефрейтора получил на дембель.

Вот почему он выбрал позывной «Художник»

***

- А чего вам от меня надо? - уточнил Женька у замполита по телефону.

- Ты мне б справку официальную пришли, что ты б в госпитале, и сфоткайся на фоне вывески, фотку тоже пришли. Мало ли, вдруг б спросят.

Женька грустно посмотрел на два своих аппарата Илизарова - на левой ноге и руке, и правую руку в гипсе. Сказали, год ещё эти железки на нём будут висеть, но может и побыстрее снимут, как организм себя поведёт. Зубы, сказали, вставят за счёт Минобороны, как встанет на ноги.

- Ну ты что, уснул, боец? Когда пришлёшь? – услышал Женька в наушнике.

- Да иди ты нах, придурок! – нажал он кнопку на гарнитуре – конец связи.

200

Провоевал Женька недолго, говорить не о чем. В первом же боевом выходе в составе штурмовой группы он честно бежал вперёд, стрелял из автомата, правда, с неизвестным ему результатом, и вдруг…

… какая-то гнусно жужжащая летучая тварь сбросила с неба мину прямо ему под ноги. И всё, темнота и покой!

Но Бог Женьку опять спас, кто же ещё, это он спасает и хранит всех дураков и пьяниц! Правда, потом Женьке рассказали про какого-то совершенно безбашенного чернокожего, лупоглазого и с вывернутыми губами мотоциклиста африканской национальности, который вывез его с поля боя на своём грязном по уши мотоцикле с площадкой для тела вместо люльки, под плотным обстрелом, как заяц петляя между кочками на огромной скорости. Но кто это был и где его теперь искать? Может Чёрный Ангел Господень… есть же, наверное, и такие?

- Этот уже «двухсотый», зря старался, земеля, пульса нет, умер в дороге, бывает, - устало вытирая лоб салфеткой, сказал мотоциклисту военфельдшер на точке эвакуации в «жёлтой» зоне, - Давай, вези его в морг, отвоевался чувак!

Ну что, поехали в морг!

Из 200 в 300

Когда Женьку привезли морг, он слегка застонал. И военный божедом с мятыми сержантскими лычками тот стон услышал и, мгновенно, передал Женьку врачам. Они такие, эти военные божедомы, взрыв не услышат, ибо всегда пьяны, а тихий шелест воздуха из груди вдруг ожившего бойца, пожалуйста.

Не убил Женьку до конца осколок той мины. Помешал осколку хиленький нательный крестик из алюминия, который на шею сына когда-то повесила мама Аня, весь теперь смятый и как пожёванный, но, буквально, на самую малость изменивший заведомо смертельную траекторию прямиком в сердце и скорость полёта острой железки.

Не такой уж, кстати, и редкий случай на войне, «двухсотый» вдруг ожил и стал «трёхсотым»! Бывало такое, и не раз.

И земные поклоны тому Чёрному Ангелу Господню на стареньком, советском ещё мотоцикле «Урал», и тому военному божедому, который тихий стон, вдруг, ожившего бойца как-то услышал.

Новочеркасск

В полевом госпитале Женьку в течении тридцати минут, как положено, реанимировали, стабилизировали и отправили в Новочеркасск, где он на носилках в коридоре госпиталя с час ждал своей очереди. После его повезли в госпиталь, что в Ростове-на-Дону. Уже голым и без трусов, лишь под простынкой с одеялом! А потому что, новочеркасский хирург Женькину ефрейторскую форму, всю в крови и глине, снимать с него не стал, а попросту разрезал её ножницами и выбросил в бак с медицинскими отходами класса «Б», крикнув при этом:

- Следующий!

Ростов на Дону

В большом госпитале Ростова-на-Дону Женьку накормили, осмотрели, перевязали, положили прямо на него пакет с сухим пайком и сразу же выставили носилки на улицу, рядом с крыльцом. Пошёл дождь.

«Ну пизд_ц! – горько пошутил про себя Женька, - Выбросили… но как-то странно, даже до помойки не донесли!»

Но нет, не выбросили! Тут же к крыльцу госпиталя подлетела военная медицинская «буханка» и Женьку повезли на военный аэродром «Ростов – Центральный».

- Куда меня? - тихо спросил Женька в машине у злобного молчаливого военного в белом халате и с пачкой бумаг в руках.

Тот гневно зыркнул на Женьку, полистал бумаги и выдавил из себя:

- Наряд на Санкт-Петербург, Военно-медицинская Академия, отделение хирургии.

Ясно! Но чего тот военный был такой злой, Женька так и не понял.

Самолёт «Скальпель»

Огромный грузовой ИЛ-76 уже стоял под парами. Секунды и ручки носилок с голым Женькой мягко щёлкнули в зацепах надёжной сотовой системы с сотнями таких же непустых носилок. Местный санитар застегнул на нем самолётный ремень, подмигнул и сказал:

- Меня зовут Игнат! Добро пожаловать, братуха, на борт самого большого медицинского самолёта в мире ИЛ-76МД «Скальпель МТ», 1983 года постройки на Ташкентском авиазаводе. Паспортный ресурс в тридцать лет давно закончился, но видишь же, нормально летаем, так что не ссы. Made In USSR – знак качества! Во время всего полёта курить запрещено. Захочешь по-маленькому, зови, пожурчим вместе вот в этот пластиковый кувшин, я помогу, подержу письку как надо. А если прижмёт по-тяжёлому, поставлю утку, но лучше потерпеть, видишь же, сколько народу, а вентиляцию здесь тоже полвека назад проектировали.

Взлетели!

Но странноватым был этот полёт вне расписания, через всю страну, аж до Камчатки. Садились они в каждом большом городе по пути следования, частично разгружались и летели дальше.

В Санкт-Петербурге Женьку выгрузили из самолёта и привезли в самый центр города, на Петроградскую сторону - Петроградку, в знаменитую Военно-медицинскую академию.

***

В Санкт-Петербурге Женьку осмотрели, перевязали, накормили и даже уже определили в палату на отделении. Но опять его не взяли на постоянку и через сутки ему сказали:

- Полетите в Вилючинск, в военно-морской госпиталь.

«Давно же хотел побывать на Камчатке, ещё со времён Шикотана, - подумал Женька. - Мечты сбываются!»

Несмотря на сильные боли, настроение у него было неплохое – в Питере, живой, кормленый… А в Вилючинск, так в Вилючинск, какая разница, врачам виднее.

Но до Камчатки Женька так и не долетел, его сняли с рейса в Хабаровске и вот он уже который месяц обретался в местном сто тридцать первом военном клиническом госпитале. И как так вышло?

- Да х его знает, тащ майор! – всякий раз слышал он самую известную армейскую присказку от всех, кого бы об этом ни спрашивал.

А в это время Наташа и брат обрывали трубки телефонов, разыскивая Женьку по камчатским госпиталям, где его не было.

В итоге, Женька сам нашёлся в Хабаровске, позвонил, вернее, попросил сестричку набрать сына Юру, сам ещё не мог.

И как так вышло? Да х его знает, тащ майор!

Волонтёры

Лечение, уход – это всё в Хабаровском госпитале было на высшем уровне, это Женька понимал, чай, не слепой. Только вот не сообщали ему заранее, что и когда собирались с ним делать – просто везли в операционную, давали наркоз и оперировали. После он очухивался в реанимационном блоке и по свежим бинтам определял – ага, левую руку и ногу сегодня резали, ну и отлично!

Ничего не поделать, огромная военная машина в действии, конвейер жизни, не было времени у военных врачей с Женькой разговоры разговаривать. А он и не в претензии, лежал себе и похрюкивал, им, врачам, виднее. Вылечат!

Хавчик в госпитале был вкусный, от пуза. С утра, на завтрак, кроме каши, бывали и творог, и сгущёнка, всегда белый хлеб с маслом. На полдник – сок или яблоко. Котлеты, курочка, рыбка на обед и ужин, всё как дома, без шуток.

Через каждые полчаса в палату заглядывала голова волонтёра и интересовалась:

- Пацаны! Может, чё нужно?

С этим явлением – волонтёры, ещё предстоит разобраться российским социологам. Сотни хабаровчан – мужчин и женщин, после работы и на выходных приходили в госпиталь и говорили:

- Будем делать, что скажете!

Находили им, конечно, работу, самую что ни на есть грязную и тяжёлую, госпиталь же. А они и рады!

Музыка для души

Ребятишки со своим батюшкой-настоятелем из соседнего монастыря частенько приходили прямо в палату, баловали раненых небольшими концертами - и духовное, и современное пели. Батюшка клёво на гитаре лабал, говорил, раньше в рок-группе играл. Красота!

Батюшка ещё и как священник народ окормлял, конечно, кто сам этого желал – исповедовал, причащал, ну и просто, беседовал по душам.

По выходным и по праздникам приезжали большие творческие коллективы и выступали в столовой госпиталя – хоровые, русские народные, эстрадные, классические. Даже как-то народный артист СССР, Герой труда, виртуоз-альтист Юрий Абрамович Башмет со своими музыкантами выступил с концертом перед ранеными. Народу набилось… Сидели в своих колясках, считай, друг на друге, как мыши, и внимали высокому искусству. Башмета все знали из телевизора.

Военная прокуратура

С военной прокуратурой, кстати, всё вышло самым наилучшим образом. Пришёл к Женьке в госпиталь молодой симпатичный прокурорский капитан, позадавал вопросы, внимательно выслушал ответы, всё тщательно записал, дал коряво расписаться и ушёл, пожелав Женьке скорейшего выздоровления.

Выплаты с погашением всех образовавшихся задолженностей по зарплате начали поступать на Женькину банковскую карточку через неделю, волонтёры проверили через банкомат, всё нормально, а через месяц пришли и его документы.

«Ясен пень, капитанова работа» - понял Женька, слегка ухмыльнувшись в сторону посланного им нах замполита.

Трость

Ну вот вроде и нормалёк, жить уже было можно! Встать бы только ещё поскорей! Но это пока не получалось, хотя на тачанке (кресле) Женька уже гонял лихо – в туалет, в столовую, в административный блок.

Так и вылечили Женьку в итоге в замечательном Хабаровском 131-м госпитале. Но вот только левая нога у него так и не сгибалась до конца, хромал. Хорошо хоть она вообще у него была, спасибо врачам. Да ничего, с тростью ходить нормально.

И это же, как на неё посмотреть… Трость, между прочим, он знал из книжек, в течение трёх столетий была одним из главных и необходимых элементов мужского гардероба – его важнейший аксессуар! Появляться в уважаемом общественном собрании, на улице или даже в гостях без трости было негоже. Бескультурное нарушение этикета! Могли и другой тростью побить за такое, а-ха-ха!

Кроме того, к концу XVII века во многих европейских городах власти запретили мужчинам носить собственное оружие. Но улицы этих городов оставались не самым безопасным местом в Европе. Нищета и уличная преступность процветали. Поэтому дворянская молодежь стала использовать трости для самообороны. Миг и они мгновенно становились клинками!

Так что Женька сейчас один был с тростью, а остальные этикет нарушали. Он представил себе:

На Красном проспекте Новосибирска всё как всегда - полно народа, весело, шумно и празднично. Он сидит на бульваре со своей тростью на красивой кованой лавочке. Или нет, не сидит… просто гуляет. А вокруг него сплошная экология, винтаж и ретро как модный тренд. И он такой - фетиш, квинтэссенция и контрапункт этого всеобщего праздника!

По середине Красного проспекта едут шикарные электролимузины вперемешку со степенно движущимися верховыми, а то и с великолепными самобеглыми колясками и лаковыми каретами для особо продвинутых и состоятельных жителей Новосибирска!

И эти продвинутые жители разодеты в сюртуки, рубахи с кружевными жабо, манжетами и в шелковых жилетах. Все поголовно в цилиндрах, котелках и с тросточками. А женщины - в разноцветных «польских» платьях до щиколот со стомаками, фишю и в туфлях с пряжками. Такая вот «новая» мода вернулась в Россию! Очень красиво и стильно!

«А вот кваску грушевого, лимонного!» - кричат от входа в кинотеатр «Победа», что на улице Ленина дом семь. И уже кадочки стоят на мостовой, очень удобно. Конечно, в одноразовые пластиковые стаканчики этот квас наливают, уже и очередь за ним стоит.

Ваньки-лихачи на красивых колясках и с ухоженными породистыми лошадками - эх-х, прокачу! Шустрые курьеры-проныры шмыгают на электроскейтбордах. Кроме доставки провизии («продукты» давно уже не говорят, моветон) они выполняют и другие деликатные поручения: отнести букет и коробку конфет с запиской во-о-он той даме за уличным столиком модного кафе «Аджикинежаль», вызвать девушку на свидание. Часто получается, и сразу приносят ответ.

А у всех молодых людей, фланирующих по Красному проспекту с тросточками, брюки, естественно, в полосочку, а штиблеты лаковые! Красота!

Катарсис

Комиссовали Женьку с военной службы с инвалидностью по ранению и полетел он домой, волонтёры помогли. Он уже знал, радовался, что ждут его дома, а это очень сильно грело душу.

Отвезла его жена Наташа на дачу, ту самую, родительскую, на тёплой протоке Оби. Аж накрыло Женьку, так там было хорошо.

Жил бы и жил Женька на даче, но дела не ждали и через неделю они с Наташей поехали в город. Там Женька оформил ещё и всевозможные льготы. Всё по-честному, контракт, к Родине претензий нет! В квартире было чисто, Наташа и Юра ремонт сделали, долги за коммуналку погасили, его ждали. Конечно, радовались, что выжил Женька, но в глазах сквозила тревога, как бы он опять пить не начал… Без денег пил, а уж с деньгами… Даже его предупредили, если опять пить начнёт, то они встанут и уйдут, как тогда, было куда. А так с ним будут жить, если он не против!

Ну конечно же он был не против, а очень даже «за»!

И зря они волновались, почти год перерыва в употреблении водки результат дал отличный. Даже теперь и без курева. Аж мутило теперь Женьку от табачного дыма, если кто-то рядом курил! Отвык.

Были, конечно, на него заходы в Яме – давай, за встречу, за праздник, то-сё… Но он не вёлся, его дома ждали, сейчас все праздники у него были там, и даже без водки. А по выходным все вместе ездили в храм и на дачу – шашлык-малык, но тоже без водки!

Катарсис, опять же, у него случился. Всё как в книжках написано - душу вывернуло наизнанку, до донышка. Но об этом никому знать не нужно, слишком уж это всё интимное и только его.

А крестик свой алюминиевый смятый он к домашней иконе-складню положил. Пусть лежит, хлеба не просит! Так Женьке сказал сделать знакомый батюшка, который отпевал маму Аню перед кладбищем. У них в Яме испокон века покойники дома ночевали, не в морге, а священники сами по квартирам ходили на отпевание. Там и познакомились!

Он же разъяснил Женьке, что за разговор тот слышал и запомнил тогда, лёжа среди мёртвых тел в Донецком морге, рядом с невесть откуда взявшимися огромными литыми воротами, которые стояли посреди мрачного ничто, и за которыми Женька отчётливо видел огненные сполохи и слышал запах серы:

- Эва, Мамонка, бельзебуб адов, бревнишком тя по микитке! Сызнова из-под хвоста выкусываешь на шуцпункте?! Вот сих эфрэйторов, давай отседова взад выпихивай. Их мамаша прошеньице за них подавала в Небесную канцелярию. Удовлетворено! Декретировали, шоб оне за грехи ихние детушек обихаживали, как навоюются.

Видимо, точно, отмолила Женьку мама Аня на Том Свете и пренебрегать этим было никак нельзя, знак это был.

…детушек обихаживать, как навоюются!

Женька дома сидеть не стал, сразу пошёл работать охранником в свою школу, благо что она от него через два дома. Прямо захлестнули его новые, вернее, давно забытые ощущения, когда вокруг много детей, звонки, уроки... Эх-х вернуться бы в то время, когда он сам был школьником, ни на что бы его сейчас не променял.

А через пару месяцев директриса школы сама ему предложила пойти к ней работать завхозом. Он и согласился! Вот это работа по нему – ремонт, мебель, освещение, отопление, инвентарь. И теперь он с утра до вечера был занят – руководил, проверял, организовывал, выдавал, принимал и обеспечивал.

Хорошая, но хлопотная работа досталась Женьке. Да теперь он был и не Женька вовсе, а Евгений Михайлович, ветеран СВО, уважаемый человек. А потому что, справедливый и не греб всё под себя. Ему это было не нужно, всё у него теперь было - любимая семья, ухоженная квартира, деньги, что Родина прислала за ранение. В общем, жить было можно.

Неоднократно звали его школьники на торжественные мероприятия и просто встречи - рассказать про СВО. Но он не соглашался, нечего ему было им рассказывать. Вот как всё закончится, говорил, тогда уже и придёт.

Сына Юру проводили они с Наташей на срочную службу, на год, мотострелком в Екатеринбург. Их, срочников, Слава Богу, на войну не посылают, он их не видел на «ленточке», да и правильно, нечего там пацанам делать.

Может ещё сходят с Наташей в загс, распишутся как люди, раз уж опять начали жить вместе? Надо ей сделать предложение, третьей жизни ведь уже не будет. Да и знакомый батюшка сказал, мол приходите, повенчаю, доказали уже.

Кто вы, Иван Барков (Барков - тень Ломоносова)

Рассказ стал финалистом 42-го Международного конкурса современной драматургии «Время драмы, 2024, осень» и опубликован в литературном журнале «Южная Звезда» (Ставрополь) №1 2025, литературном журнале «Дальний восток» (Хабаровск) №2 2025.

Лекция для будущих филологов

В начале сентября Санкт-Петербург особенно хорош. Погоды за окном, как правило, стоят великолепные, летний зной уже позади. Хочется бесконечно гулять, ходить на многочисленных экскурсионных корабликах по каналам, и бездумно вертеть головой по сторонам, наслаждаясь видами прекрасного города – хоть и бывшей, но столицы Российской империи! Но увы школярам, сентябрь - начало нового учебного года и у них уже другая забота.

И в это время в большой лекционной аудитории университета профессор Геннадий Алексеевич Машинский читал студентам-филологам первую в семестре лекцию, тема которой была высвечена на большом экране:

«Русские поэты середины XVIII века. Круг Сумарокова и Ломоносова».

Студенты после летних каникул ещё не вошли в рабочий ритм и слушали лекцию без особого интереса, вертелись, шушукались, кое-где раздавались сдавленные смешки. Профессор не препятствовал, просто, фиксировал особо смешливых. Ведь, с каждым из них он встретится на зачёте, и тогда... ох-х как они вместе посмеются.

В общем студенты развлекались, как могли, посматривая на аномально медленные часы... Кроме одного - Миши Михайлова, который прислушивался к каждому слову лектора и подробно конспектировал сказанное.

- … И крайний, на кого мы слегка бросим свой просвещённый взгляд, - уже заканчивал свою лекцию профессор, - Это Иван Барков, «тень Ломоносова». Его отчество Семёнович, но в разных источниках его называют Иваном Ивановичем, Иваном Степановичем. А вообще, закрепился Иван Семёнович.

Аудитория оживилась. Знакомое имя! Внимание студентов переключилось на лектора.

- Это который, хи-хи, «Луку Мудищева» написал?! – раздался уточняющий вопрос откуда-то с верхотуры.

Профессор слегка улыбнулся:

- Не-е-ет! Упомянутое вами произведение было написано неизвестным автором, и это доказано, лишь через сто лет после смерти Баркова, но приписано его перу. Впрочем, как и большинство стихотворной похабщины трёх прошлых, и даже уже нынешнего века. Но, вообще, Барков, это который…

И профессор нараспев продекламировал по памяти:

Не смею вам стихи Баркова Благопристойно перевесть, И даже имени такого Не смею громко произнесть!

Студенты притихли, хорошую поэзию они любили, в том числе из-за неё и пошли учиться на филологический. Лектор выдержал паузу и окинул аудиторию взглядом:

- Так о нём написал Александр Сергеевич Пушкин в альбом Анны Петровны Керн. И ещё в своём «скоромном» ранне-лицейском стихотворении «Монах»:

Нет, нет, Барков! Скрыпицы не возьму, Я стану петь, что в голову придется, Пусть как-нибудь стих за стихом польется.

- И в своей абсентной балладе «Тень Баркова»:

И в келье тишина была… Вдруг стены пошатнулись, Упали святцы со стола, Листы перевернулись, И ветер хладный пробежал В тени угрюмой ночи… Баркова призрак вдруг предстал Священнику пред очи.

— И в своём великолепном «Послании цензору»:

Барков шутливых од тебе не посылал, Радищев, рабства враг, цензуры избежал, И Пушкина стихи в печати не бывали; Что нужды? Их и так иные прочитали.

- И ещё много в каких своих произведениях Пушкин перекликается с Барковым. Пушкинисты отмечают, что тот всю свою жизнь был увлечён творчеством этого поэта, восхищался им и даже заимствовал.

Князь Павел Вяземский вспоминал слова Пушкина, сказанные ему при встрече:

«Вы не знаете стихов Баркова и собираетесь поступать в университет? Это — курьезно! Барков — это одно из самых замечательнейших лиц в русской литературе; стихотворения его в ближайшем будущем получат огромное значение. Для меня нет сомнений, что первые книги, которые выйдут в России без цензуры, будут — полное собрание стихотворений Баркова».

И не только Пушкин был серьёзно увлечён Барковым. Так все его друзья лицеисты, простите, спали с рукописными сборниками барковской «Девичьей игрушки» под подушками. Есть небезосновательное мнение, что пародийная баллада «Тень Баркова», это плод их общих усилий.

Лермонтов, Майков, Державин, Батюшков, Дмитриев-Мамонов, Елагин, список можно продолжать. В их творчестве также обнаружены переклички с наследием Баркова.

Профессор ненадолго задумался:

- Н-да! Прекрасны пушкинские строки! Но совсем не прекрасен их герой.

Машинский резко повернулся к экрану:

- Вот гравюра, эстамп, с портретом Ивана Семёновича Баркова, созданная академиком Константином Яковлевичем Афанасьевым. Мы не знаем, насколько этот портрет точен, но другого всё равно нет. Барков происходил из поповичей, сословия небогатого и незнатного. На его судьбе это отразилось впрямую, жизнь его не сложилась и он рано умер. У него была очень плохая репутация и отвратительный характер. Он постоянно попадал в какие-то драки, склоки и скандалы. За время его студенчества в академическом университете он так достал начальство, что его несколько раз отчисляли, потом принимали обратно и один раз даже заковали в кандалы.

Лектор переключил проектор на следующий слайд:

- При этом Барков известен всем, кто думает и говорит по-русски! Ведь нет в России человека, который бы хотя бы одним глазком не заглянул в его сочинения. А потому что, именно с его именем связано понятие «Барковиана» – та часть русской литературы, которая была непечатна вплоть до самого последнего времени. Да и сейчас нормальный человек этого читать не будет. Заглянул и сразу закрыл! В новой «Библиотеке поэта», в отличие от выходившей в СССР, к сожалению, издано всё как есть. Толстенющий том Баркова! Лично на меня он произвёл абсолютно удручающее впечатление. Однако мы филологи, профессионалы и вынуждены… Да и как бы смогла существовать национальная литература без абсентной части своей лексики? Кроме того, Барков совершенно отчётливо повлиял на огромное количество русских поэтов. И Пушкинские «скоромные» стихи и «юнкерские» поэмы Лермонтова, они все написаны под прямым влиянием Баркова.

Профессор гадливо поморщился:

- Ничего более скучного, чем чтение преогромных од Баркова, представить себе невозможно. Но в то время их считали забавными. Почему они скучны? Да потому что, искусство, это косвенная речь, а лексика Баркова весьма небогата. Он весь ресурс нецензурных слов использует в первых строфах своих од, а затем их бесконечно повторяет. Такая же ситуация и с «юнкерскими» поэмами Лермонтова, которые читать не просто безумно скучно, но и ужасно неприятно и, вообще, совершенно невозможно. Именно поэтому они мало известны широкому кругу читателей, ни в каких сборниках не публикуются и в школьной программе вообще не упоминаются.

Лектор переключил проектор на следующий слайд:

- Да, у Баркова есть некоторые заслуги перед русской словесностью. Он кое-что весьма неплохо отредактировал и перевёл с латыни… и поэтому до сих пор считается самым известным поэтом России. Известнее чем Пушкин, да!

Но он грубил начальству… У Ломоносова он работал секретарём, переводчиком, переписчиком, был его тенью, и в том числе подготовил к публикации несколько русских летописей. До смерти Ломоносова Барков ещё как-то держался, тот его, видимо, защищал, но в 1766-м году, а он был жутким пьяницей, окончательно спился, его уволили из академии наук и следы его затерялись. В итоге через два года он утонул, провалившись в нужник публичного дома, и оставил предсмертную эпитафию «Жил грешно и умер смешно!»

Геннадий Алексеевич выключил проектор и компьютер.

- С Барковым всё! Лекция окончена. Есть у кого-нибудь вопросы по теме, коллеги?

- Да, профессор. Вы позволите? – обратил на себя внимание тот самый внимательный студент Миша.

- Пожалуйста! Слушаю вас, Михайлов.

- А что такое абсентная литература? Интуитивно понятно, но всё же? «Скоромная» литература есть в словаре – иносказательно непристойная, а вот абсентной литературы в Гугле я не нашёл.

- Хм-м! – профессор было озадачился, но быстро нашёлся. - А это та литература, которую без бутылки абсента невозможно читать из-за наличия в ней огромного количества мата. Так понятно?

- Может быть тогда «обсценная» - бранная, табуированая?

- Возможно… - как будто что-то вспоминая, медленно произнёс Машинский. - Впрочем, какая разница?! Вам-то зачем такие нюансы?

- А затем, профессор, что с Барковым что-то не так! Ну никак я не могу представить себе самого известного поэта России… молодого русского интеллигента-разночинца XVIII века в потёртом синем кафтане, беспробудно пьющим и дерущимся в питерских кабаках и борделях...

... и при этом сочиняющим потрясающие обсценные вирши, которые наизусть выучиваются beau monde обеих столиц сразу после их появления. Где и кому Барков являл эти свои вирши? В кабаках? В борделях? А может быть в аристократическом литературном салоне графа Ивана Ивановича Шувалова, куда бы его и на порог не пустили? Кто из современников это видел или слышал лично? Ноль информации, а все анекдоты про Баркова... именно, что анекдоты, не более! Кстати, весьма талантливые и смешные.

... и всё это параллельно с переводами и редактированием лучших образцов античной словесности по заказу, на минуточку, императорской академии наук. А вот про это известно всё - где, как, когда и за сколько! И общая оценка этому - «великолепно»!

- Да где же вы всего этого набрались, Михайлов? – удивлённо воскликнул Машинский. - Меня… а я вас… учили именно так, как я рассказал! Всё! Все свободны!

Студенты стали радостно выбегать из аудитории. Многие даже не поняли предмета и смысла мишиной полемики с преподавателем.

Разговор у подоконника о русской литературе

Длинный университетский коридор. С одной его стороны огромные окна с широкими подоконниками, а с другой - двери аудиторий. Между парами в нём происходило броуновское движение - студенты, студенты, преподаватели. Тот самый внимательный студент Миша Михайлов после лекции предложил профессору Машинскому помочь тому донести до помещения кафедры его пухлый портфель, ноутбук с проводами и длинную указку. Кроме того, в руках у студента ещё и собственный портфель, тоже довольно пухлый. Можно сказать, студент был нагружен вещами, как ослик, но шёл потихонечку. Машинский шёл рядом.

- Скажите, Михайлов, вам мама всё это рассказала, про Баркова? Какие-то новые веяния в литературоведении «Пушкинского дома»? Кстати, передавайте ей от меня привет, мы с ней однокашники.

Студент кивнул, мол, передам, подошёл к окну, остановился, сгрузил на подоконник вещи, освободив руки, достал из своего портфеля и протянул профессору толстую бумажную папку с надписью фломастером «Барков - тень Ломоносова». В папке с углов видны газетные вырезки, ксерокопии, выписки от руки и пр.

- Не совсем... Мама занимается анализом творчества Баркова в контексте эпохи, а меня интересует его личность. Летом я в отделе рукописей московской «Ленинки» месяц сидел (постучал по папке). Вот набралось!

Студент выдохнул и продолжил:

- Мама рассказывала, что когда она училась… когда вы с ней учились… то всё литературоведение по творчеству Баркова сводилось к сообщению А.С.Венгерова, который пробовал исследовать тексты Баркова ещё в XIX века, но уже на второй странице захлебнулся площадной бранью и бросил.

- Да… было такое, помню, - сказал Машинский задумчиво.

- Сейчас же силами учёных «Пушкинского дома» и к ним примкнувших, - продолжил Миша, - Обсценное творчество Баркова и его серьёзные литературоведческие, и даже художественные исследования, появились в открытом доступе. Но по личности автора… всё, как и было - пьяница, скандалист, драчун и в тридцать шесть лет утонул в нужнике. Кошмар какой-то! Разве это возможно, пить, драться, писать, переводить и редактировать одновременно? Если только он не был «божьей дудкой» как Есенин.

Профессор заинтересовано полистал папку:

- Да вы, смотрю, целое исследование провели… Похвально! Весьма похвально! И каковы же его выводы? Есть таковые?

- Барков не писал обсценных стихов! – выпалил Миша. - Он вообще не писал стихов, только их переводил и редактировал.

- Вот как?! – звонко, по мальчишески захохотал профессор. - Не писал?! А кто же тогда, простите, написал «Барковиану»?!

- «Сочинения И.С. Баркова», - почти торжественно объявил Миша, - Это общий хулиганский литературный проект Михаила Васильевича Ломоносова и Александра Петровича Сумарокова. Именно эти двое великих, правда, без его ведома, сделали из Баркова непревзойдённого мастера срамной поэзии. И он им отплатил - спас Ломоносова от поругания и забвения. Так получилось…

- Та-а-ак! Час от часу не легче! Значит проект… Как «Козьма Прутков» и «Черубина де Габриак»? Великого Ломоносова спас от забвения? Н-да… А что сказала на всё это ваша мама? Она же знакомилась с этими вашими, э-э-э... материалами?

- Знакомилась... Сказала… - погрустнев, ответил Миша. – Она сказала, что это любопытная, но маловероятная версия. Так, художественное исследование, роман, но никак не литературоведение, не наука.

- Тогда я вас искренне поздравляю, коллега, - улыбнулся Машинский. - Это вам как медаль и доброе напутствие работать в этом направлении и дальше! Обычно ваша матушка выражается… как бы сказать помягче. Помню она мне на защите докторской… впрочем, это неважно.

Профессор воодушевился:

- Смелость предположений и реконструкций, выводов и оценок, умение их доказывать и отстаивать, это всё крайне важно для профессионального филолога. Художественное исследование, это тоже исследование, хотя, да, оно ближе к художественной литературе, чем к литературоведению, как науке.

И есть такие художественные исследования, именуемые романами, что ими зачитывается весь мир. И при этом никто не предъявляет Александру Дюма-отцу претензий в искажении фактов биографии и черт характера реально существовавшего гасконского графа Д"Артаньяна в его самой известной в мире трилогии. Или истинных обстоятельств уголовного дела, которое он положил в основу своего «Графа Монте-Кристо».

В общем у меня к вам предложение. А давайте-ка заслушаем вас с этими материалами на научном семинаре кафедры. Пригласим наших преподавателей, они позадают вам вопросы, что-то подскажут, лучше них вряд ли кто-то в этих вопросах разбирается. И студентов, конечно, кто захочет. Согласны?

- Конечно, профессор! Я согласен, - обрадовано воскликнул Миша.

История начинается

В помещении университетской кафедры «История русской литературы» на стенах висели портреты великих русских литераторов – писателей и поэтов, от Полоцкого и Ломоносова до... Прилепина и Водолазкина. За длинным столом для заседаний сидели: два профессора, докторов филологических наук, один из них был членом-корреспондентом РАН; четыре доцента, кандидата филологических наук; один старший преподаватель, пока без степени; и три студента, изъявивших желание присутствовать на научном семинаре. За небольшой кафедрой во главе стола стоял тот самый студент – Миша Михайлов. Он немного взволнован, но в целом держался хорошо.

- Нуте-с, давайте начинать! – обратился к собравшимся профессор Машинский. - Пожалуйста, коллега, мы вас слушаем.

Миша включил проектор. Слайд с портретом Баркова:

- Уважаемые коллеги! Считается, что автор «Барковианы» - российский переводчик и редактор Иван Семёнович Барков (1732-1768). Но он не писал этих стихов, и ни в каком нужнике не тонул, а тихо умер по болезни в 69-м, а не в 68-м, и похоронен семьёй его старшей сестры Анастасии, жены священника, на Сестрорецком кладбище под Санкт-Петербургом. Барков вообще не писал стихов, только их переводил и редактировал. Его учили именно этому.

Люди за столом начали переглядываться и улыбаться, но пока не прерывали докладчика.

- Вы спросите, а кто же тогда написал «Барковиану»? Через три века не очень-то тщательно и скрываемой тайны, на поверку это всё оказалось общим хулиганским литературным проектом двух великих российских пиитов - академика Михаила Васильевича Ломоносова и драматурга Александра Петровича Сумарокова. За этих двоих ручаюсь! Третий - фольклорист Михаил Дмитриевич Чулков, пока под вопросом. Остальное само приклеилось со временем.

Докладчик с опаской скосился на внимательных слушателей, но они молчали. Возможно, первичные посылы и утверждения доклада их заинтересовали. И Миша продолжил:

- И как же так случилось, что хулиганов не раскрыли ещё тогда?! Ответ лежит на поверхности, но никто его не видит. Или не хочет видеть!

Итак...

Взъерошенная Россия после Петра, насмерть перепуганная кровавым правлением безумной Анны Иоановны, медленно входила в либеральное время Елизаветы Петровны, Петра III и Екатерины II. Однако в академии наук и её учебных заведениях всё по-старому - засилие немцев, воровство, жестокое насилие над студентами. Ломоносов задыхался во всём этом. Водка не помогала, ему нужен был оттяг посильнее. И он его придумал! Вот такой творческий литературный проект. А претворил он его в жизнь вместе со своим близким другом, всегдашним собутыльником и подельником по всевозможным проказам – Александром Сумароковым, ошибочно считающимся главным врагом Ломоносова.

Миша вывел на экран слайд с портретом Сумарокова.

- Это же было так интересно и здорово, поморочить голову сразу всему российскому обществу, наблюдая за ним, как бы со стороны. Однако, проект затянулся… на 300 лет! И конечно, будет продолжаться и дальше. Но теперь мы хотя бы знаем, кто это всё придумал и начал! Кому мы обязаны обсценным творчеством Пушкина, самого, пожалуй, активного поклонника данного проекта из всех известных в XIX веке.

В знак искренней любви и глубочайшего уважения к великим русским литературным хулиганам, по отдельным достоверным фактам, взятых мною, в основном, из открытых публикаций и писем современников друг-другу, буквально, по крупицам, я восстановил, а частью, реконструировал, биографию Ивана Семёновича Баркова в периодах «Детство», «Семинария», «Гимназия» и «У Ломоносова». При этом, ни в одном из писем людей, знакомых с Барковым лично, я не встретил свидетельств о нём, как о поэте.

Зачем восстанавливал? А чтобы доказать первый и главный вывод своего исследования – Барков не родился и не стал поэтом после. Он никогда не писал стихов. Никаких!

Период «Университет» я не трогал, он прекрасно исследован и описан до меня. Лишь указал в нём на один известный, но, по моему мнению, не должно понятый эпизод, собственно, всё и решивший. Именно тогда, в 1751 году, Барков по приказу ректора университета Крашенинникова был незаконно подвергнут жесточайшему кнутованию, в результате которого, к счастью, не умер, но лишился твёрдого разума.

Изучая период «У Ломоносова», я с удивлением и ужасом узнал, что Ломоносова, как величайшего российского ученого, сегодня могло и не быть. Екатерина II уже было собралась уничтожить его, стереть в пыль вместе с памятью о нём, но немного не успела, он умер. А спас его память для потомков именно Иван Барков, его тень и секретарь. И как же так вышло?

Друг, я вижу, что должен умереть…

Эти слова за несколько дней до своей смерти Ломоносов сказал своему доброму знакомцу Якову Штелину. Выходит, он предсказал собственную смерть? Возможно… Так или иначе, но пятнадцатого апреля 1765 года в возрасте пятидесяти четырёх лет, неожиданно для всех, совсем ещё не старый и полный сил великий русский учёный, «человек-университет» Михаил Васильевич Ломоносов скоропостижно скончался. Официальный диагноз — воспаление легких.

Был ли он убит? Бог весть… но на следующий же день в его доме был произведён тщательный обыск. Были конфискованы и увезены в неизвестном направлении – библиотека, архив и все наличествующие в кабинете бумаги, включая научные труды и письма. И до сих неизвестно, куда делись работы Ломоносова по истории. По естественным наукам его исследования доступны, а по истории, в абсолютном большинстве, нет. Исчезли! А ведь именно ради этих исследований Ломоносов отказался от академического звания «профессор химии».

В российской истории такой беспредел случился впервые и, очевидно, стал возможным только по приказу императрицы Екатерины II.

Все домочадцы были допрошены на предмет, не спрятаны ли где в доме ещё бумаги? Допрашивали и секретаря Ломоносова тридцатитрёхлетнего Ивана Баркова.

Допрос Баркова

- А поведай-ка мне, любезный, как бишь тебя…

- Иван Барков, попов сын.

- Да… сын… Кто создал труд сей? – спросил Ивана следователь по особо важным расследованиям Тайной экспедиции при Сенате, показав ему некую рукопись, подписанную именем Ломоносова. И уже изготовился записать свидетельское показание, прямо изобличающее Михайлу Василича в крамоле.

- Я, - кротко ответил Барков, узнав свой почерк.

Следователь застыл от неожиданности.

- А этот?

- Тоже я.

- Тоже ты-ы?! – зловеще расхохотался следователь и уже было собрался забрать Ивана в крепость на пытку, но честь ему и хвала, во всём разобрался на месте и отпустил Баркова на все четыре стороны. Кто же будет мучать убогого, тем более, что он сказал чистую правду?! Да, он и создавал те труды, писал и тщательно оформлял их своим красивым каллиграфическим почерком, аккуратно переписывая и редактируя тексты с черновиков и со слов Ломоносова.

Императрица лично руководила особо важными расследованиями, по которым приговоры утверждала сама. Ознакомившись с протоколами обыска, конфискаций и допросов в доме Ломоносова, Екатерина весело посмеялась казусу с Барковым и, видимо, немного оттаяв, не пошла до конца в своей воле уничтожить академика, а дело о крамоле, при жизни Ломоносова способное легко привести его к пыткам, острогу и полному забвению, за его смертью закрыли. В итоге мы и знаем об этом «человеке-университете». Но увы без большинства его исторических трудов, бесследно исчезнувших после их конфискации.

Но что же подвигло Екатерину на такие жёсткие действия в отношении любимца покойной императрицы Елизаветы Петровны?

«Михайло Васильевич, в своем ли ты уме?»

За четыре года до своей смерти Ломоносов, как обычно, пришёл на званый банкет по случаю именин графа Ивана Ивановича Шувалова, не чуждого науки, литературы и искусств. Но в качестве подарка, вручил ему не своеобычное хвалебное стихотворение, а рукопись своего труда «Рассуждение о размножении и сохранении российского народа» в красивом сафьяновом переплёте.

Прочитав несколько страниц, Шувалов воскликнул:

- Михайло Васильевич, в своем ли ты уме?!»

И все четыре года до свой смерти Ломоносов так и не был уверен, что эта рукопись когда-нибудь увидит свет.

Забегая вперёд… Более, чем через полвека, уже при Александре I, эта рукопись всё же была издана… но с большими цензурными «купюрами». Цензор, разрешивший публикацию, был арестован. А министр духовных дел и народного просвещения князь Александр Николаевич Голицын громогласно заявил, что «труд сей имеет мысли предосудительные и оскорбительные для чести русского народа и святой православной церкви». По его распоряжению весь тираж был изъят и уничтожен.

Рассуждения

Развивать медицину, бороться с пьянством, не крестить в проруби…

С точки зрения современного человека, в своей работе Ломоносов изложил обычные сегодня нормы: отменить брак по принуждению и запрет на сочетание браком более трех раз; меры по борьбе с высокой женской и детской смертностью при родах, включая нередкое «детское душегубство» для сокрытия позора; призыв к просвещению народа, снижению уровня бытового пьянства и невоздержанности; обязанность государство к борьбе с пожарами, эпидемиями и потоплениями; обращение внимания на несоответствие русскому климату постов и церковных праздников.

Со временем эта рукопись дошла до императрицы. И вот результат!

Но кто же он такой, Иван Барков?

Слоны

Девятое октября 1741 года. Санкт-Петербург. Трапезная на втором этаже небольшого церковного дома при православном храме.

В Петербурге было ещё мало церквей. И оная, где настоятелем прихода служил отец Симеон Барков, в дворцовой мызе Лигово, что на Петергофской дороге, вписана вместе с церковным домом в новую городскую застройку - деревянная, сколоченная кое-как, низкая, невзрачная, сырая и холодная. На стенах мелкие иконы. Перед каждою горела свечка, а то и две-три. От этого духота в церкви бывала невообразимой

За обеденным столом сидели: матушка Софья Баркова, супргуга настоятеля; их младший сын Ваня, девяти лет от роду; и три старшие дочери-погодки - пятнадцати, шестнадцати и семнадцати лет. Девушки послушны, скромны, пели в церковном хоре, вышивали и пробовали себя в иконописи.

Обедать не начинали, ждали главу семейства.

- Ванятко! Выходь! Веду-у-ут! Нагоняй нас! – раздался истошный вопль с улицы.

И поднимая тучи брызг из осенних луж десяток мальцов восьми-десяти лет с криками и улюлюканьем помчался в сторону урочища Пеньки сверх Лиговского канала.

- Ку-у-уда побёг?! А поснедать?!

Матушка Софья нерасторопно поймала руками пустоту на стуле, где только что сидел её сын Ваня. За дверью в трапезную раздался короткий перестук голых пяток по деревянной лестнице со второго этажа и входная дверь хлопнула.

- Ушёл, молодчик! Вот ведь, вострик! – незлобливо, но так, чтобы слышали старшие дочери проворчала матушка Софья. - Ужо я пожалоблюсь отцу Симеону, он Ванюшке-то ухи надерёт! Опять до ночи будет слоняться с дружками.

О как права матушка Софья! Именно «слоняться» будут мальчишки, так как на сегодня назначен «переезд» пятнадцати слонов со старого на Фонтанке в заново выстроенный для них слоновник. И пропустить такое важное событие мальцам никак невозможно!

Хорошо мальчишкам было жить на Лиговке рядом с Першпективной. На главной улице города всё время что-нибудь происходило, и всегда интересное, и на всё это можно было смотреть. То драка, то пожар, то колодников вели, а то воз перевернулся.

А когда Ване было семь лет, зимой, они всей семьёй ходили поглазеть на необыкновенное рукотворное зрелище посередине Невы, между Адмиралтейством и Зимним дворцом – «Ледяной Дом», построенный для шутовской свадьбы князя Михаила Голицына и придворной шутихи Авдотьи Бужениновой. И изумлялись, глядя на ледяные пирамиды и пушки, на ледяных дельфинов и огромного ледяного слона. Днем из хобота слона изливался фонтан воды, а ночью — огненный фонтан горящей нефти. Рядом стояли шесть ледяных пушек, из которых можно было стрелять настоящими ядрами. Но только в присутствии императрицы, что и делалось. Кроме оного, ледяной слон с помощью человека, находящегося внутри, производил громкие звуки. Рядом была баня из брёвен. В ней даже парились.

Вообще детство у Вани было самое обычное, не злое. Бесконечные гуляния с ровесниками по Лиговке и Першпективной, летом — короткие заплывы в холодной Неве и Фонтанке, грибы и ягоды в ближайшем лесу, зимою — снежки, катание с горок на санках, снежные бабы и городки и т.д.

В дружной и любящей поповской семье Барковых, конечно, все соблюдали посты и отмечали церковные праздники, исправно молились. Ваня всегда помогал отцу в церкви, даже иногда пел на клиросе. Голосок у него тоненький, но вполне уверенный и чистый, слух и чувство ритма были.

Отец Симеон обучал Ваню грамоте. Сначала мальчик запоминал буквы в Азбуке, читал по складам. Потом Часослов и Псалтырь. А потом уже и Новый Завет с его христовыми притчами на церковно-славянском. Причём бегло и внимая смыслу!

Ваня читал всё подряд. Кроме церковных книг в их доме была и небольшая светская библиотека. Всего один небольшой шкаф с книгами – детские сказки, стихи, романы, географические атласы, труды философов древности, самоучители языков.

И именно здесь и сейчас с ребёнком случилось настоящее чудо - в жизнь Вани Баркова вошла его самая большая любовь – латынь! Без преподавателей и репетиторов, по старинному самоучителю, он довольно быстро освоил правила чтения и произношения, самые нужные грамматические темы и основные времена.

И тогда отец Симеон, видя похвальное рвение сына к чтению и ученью, испросил для него разрешение пользоваться прекрасной библиотекой Александро-Невского монастыря, будущей Лавры.

Каждую субботу в десять часов утра в читальном зале библиотеки монастыря проходили диспуты. Собирались все ученики и учителя духовной семинарии при монастыре. Ваню из зала не выгоняли, он забивался в угол и внимательно слушал, не пропуская ни одного слова. С кафедры произносились речи на русском и латинском языках.

***

И вот в трапезную вошёл отец Симеон. Он сын дьячка из Московской губернии, пришедшего на северные земли ещё с Петром, сегодня, за мздовоздаяние, что весьма важно для небогатой поповской семьи с дочерями на выданье, служил в церкви новой женской обители города. Так было положено, ибо в православии женщина не могла быть священником. И в церквях женских монастырей службы всегда вели священники-мужчины из города или ближайших селитьб. Монахини так и говорили:

- Мы заказываем священника из города!

Потому он и задержался. Все встали и повернулись на икону.

- Помолимся! – крестясь, возгласил отец Симеон. - Отче наш, иже еси на небеси….

По окончанию молитвы семья приступила к нехитрой трапезе - разварная говядина с солёными огурцами и квашеной капустой, к ней отварной картофель и квас. Очень вкусно!

После трапезы все ещё раз помолились. Женщины унесли посуду и сёстры разошлись по своим комнатам. За столом остались только их родители.

- Ну такие красавицы у нас с тобою получились, отец Симеон, - матушка Софья поглядела вслед дочерям умильно и радостно. - Дочки, прямо, ангелочки. Как на подбор.

- Скоро… скоро уже к нам придут высватывать этих наших ангелочков, - весело сказал отец Симеон. - Родители рукополагаемых в священный сан семинаристов, кто не желает постригаться в монахи или принимать целебат, давно уже к нашим дочкам присматриваются и со мною разговоры об этом заводят.

- Ну а что такого?! Это жизнь! – также весело отозвалась матушка Софья. - Да и время их поджимает! Ведь, ехать молодому «батюшке» на место службы без «матушки» никак нельзя. И крайне желательно, что бы «матушка» оная была из семьи священника, красивая и кроткая. И чтобы только одного его всю жизнь любила! Как я.

- Это, да, - вздохнул, но не горько, супруг. - Второго шанса нет. Разводы и повторные браки у православного клира запрещены. А младшую при себе оставим, нам с тобой на старость и радость, и попозже выдадим её замуж так... Возьмём ей мужа из семинарии под моё обязательство, что при уходе на покой или по моей кончине, я оставлю ему приход в настоятельство. Правящим епископом такое только приветствуется. Ибо, семейственность в епархии сродни стабильности.

- Тебя вот вчера не было... а пьяные прихожане прямо во время службы дрались, - пожаловалась матушка. - Собака забежала в церковь, лаяла. Доска с потолка упала. Дьякон, тать этакий, положил в лампады подделанный ладан, воск со смолою, угара нагнал.

- Да ерунда это всё! Так, мелкие неудобства, - махнул рукой настоятель. – Ведь, года ещё не прошло, как Анна Иоановна нас, попов, и даже архиереев, кто ей не нравился, жизни лишала. Помнишь же, одного по её приказу вообще посадили на кол. Доносы... Казни... Нас это всё чудом не коснулось.

- Как же… помню… Бог спас, да! Больше некому. – перекрестилась на икону Спасителя матушка. - А Василий Тредиаковский, поэт… я так люблю его вирши! Рассказывают, от дверей на коленях полз к её престолу, чтобы вручить торжественную оду в ее честь. А в благодарность получил палкой по голове.

Отец Симеон надел круглые очки, взял в руки принесённый с собою свежий номер газеты «Санкт-Петербургские ведомости» и стал читать его вслух, развлекаясь сам и развлекая матушку Софью.

- Та-а-ак! На Першпективной перевернулся воз с курями. Больше часа ловили.

… Толпы народа сбегаются поглазеть на слонов, подаренных Надир-шахом, когда они гуляют, и ведут себя аки дикари - бросаются в бедных животных каменьями, а сопровождающих их персиян избивают палками. И особенно агрессивно ведут себя солдаты лейб-гвардии Семеновского и Преображенского полков. По сему, им даже доводят приказание «О неучинении помешательств слоновщикам в провожании слонов».

… Однако, слоны бунтуют. Причиной становится банальный дележ слоних. И трое сбегают из Слоновьего двора, что на Фонтанке. Двоих вскоре ловят, а третий пошёл через сад и изломал деревянную изгородь и прошел на Васильевский остров и там изломал Сенат и чухонскую деревню и только здесь был пойман.

- Ох-х мои матушки! Страсти какие! – испуганно воскликнула супруга.

- Матушка! Ну ты сама подумай! – весело засмеялся отец Симеон. - Как же этот слон попал на Васильевский остров без моста, переплыл Неву, что ли? И где находится та чухонская деревня? Можно только вообразить, сколько разговоров в городе об этом происшествии.

И тут матушка Софья неожиданно поменяла тему разговора:

- Ох-х что-то сердце у меня не на месте. Не надо бы Ване в семинарию. В ней веру не обретёшь, скорее, потеряешь. Мальчишек там не столько учат, сколько ломают. Ты же сам её окончил, тамошние порядки и нравы хорошо знаешь.

- Ты права, матушка, ужо знаю… - грустно отозвался отец Симеон. - Сколь времени прошло, а памятен мне один грубый и чёрствый душой семинарист из старших классов по фамилии Преображенский. Он сейчас в Выборге благочинным, хотя и безбожник. Нам, мальцам, брать кусок хлеба до обеда воспрещал! Бывало, отрежет ломоть во весь край: «А ведь, наверно, это я осилю». И зачинает перед нами, голодными, бессовестно его снедать. Ох-х!

Но нет у нас, матушка, другого пути, ты же знаешь. Это единственный вариант дать Ване образование и заиметь ему льготу от воинской службы. Вот всё честно ему расскажу, авось, отведу от беды. Ужо лучше я это сам и сейчас сделаю, чем он придет туда неготовым.

Зачисление в семинарию

Август 1744 год. Уже хорошо знакомый Ване читальный зал библиотеки Александро-Невского монастыря, будущей Лавры. В библиотеке книги на греческом, латинском и других языках, многие собрания сочинений классических писателей.

Начались собеседования, вступительные екзамены и зачисления в духовную семинарию. Всего здесь обучались семьдесят три ученика. На их содержание шли деньги, получаемые монастырём за «гробокопательныя места», но их было явно недостаточно. Не хватало всего! Но это было лучшее духовное учебное заведение в России. Вернее, одно из двух. Второе аналогичное - в Москве.

Отец Симеон Барков с юности дружен с ректором семинарии иеромонахом Гавриилом (Кременецким), и у них есть твёрдая договорённость про Ваню. И для одинадцатилетнего Вани Баркова это всё формальность, но пройти её было надо.

- Чего тебе, отрок, в обители премудрости сей? - спросил Ваню ректор. - У нас обучаются дети здешняго Санкт-Петербурга священнаго чина по-латыни, по-гречески и по-еврейски, также философии и богословию, которые, обучаясь, производятся в священный чин.

- Желаю стать учёным мужем и священником, - сказал Ваня, как его научил отец.

Ректор пролистал экзаменационные ведомости:

- Ну-с! С екзаменами у тебя хорошо вышло! Русский язык, библейская история, пение, катехизис, знание основных молитв и умение читать на церковно–славянском языке, каллиграфия. Мне, отрок, про твои выдающиеся способности рассказывал отец Симеон, батюшка твой, когда год назад испрашивал для тебя дозволение располагать нашей прекрасной библиотекой. Неужели, впрямь, ты в таких малых летах, без наставника, по старинному самоучителю, освоил латынь в основных правилах чтения и произношения?

Ваня молча кивнул головой.

- А ну-ка, переведи с латыни - Beneficium scientiarum solum est in unione cum virtute.

- Польза всех наук только в союзе с добродетелью, - не думая ответствовал Ваня.

- Похвально! Весьма похвально! – удивлённо и восторженно сказал ректор. - Всё! Зачислен! Приходи через месяц к началу занятий.

Кабак на Лиговке

За пышными фасадами Першпективной и Александро-Невского монастыря для маленького Вани Баркова открывались не только добродетели мира. Вернее совсем не они. А открывался Ване будничный Санкт-Петербург с его рынками, амбарами, богадельнями, аптеками, гостиными дворами, гаванями, верфями, конторами, кабаками, банями и прочая, и прочая, и прочая.

Кабак (питейный дом, «кружало», «фартина») на Лиговке. Одно из ста двадцати одного городского заведения, не считая шестидесяти пяти питейных подвалов, харчевен и уличных лавочек без счёта. И ещё «маркитантские торги в разноску для всяких рабочих людей и для скудных: щи с мясом, уха с рыбой, пироги, блины, грешневики, колачи простые и здобные, хлебы ржаные и ситные, квасы и збитень вместо чаю».

В это время население Санкт-Петербурга составляло девяносто пять тысяч человек. Так что у кого «трубы горели», было куда направить стопы для утоления алкоголической жажды и голода.

И во всех этих заведениях и рядом с ними люди разговаривали отнюдь не на латыни или старославянском языке. А если пели, то русские народные песни и частушки. Причём, исключительно, матерные. А если рассказывали сказки, то обязательно «заветные», про «это».

А ещё были общественные бани, где мужчины и женщины мылись вместе и где всё было бесстыдно и напоказ - от лечения мокрицами до свального греха. Уж кого, кого, а распутных девок в городе хватало. Петровские реформы целомудрия России совсем не прибавили.

А что дети? А они всё это видели и слышали, чай не глухие и не слепые.

Полутемное помещение с деревянными столами и лавками. Здесь всегда многолюдно, стоял гул, слышно бой разбитой посуды, ругань и смех. По углам сметены осколки мутных зеленых стаканов, глиняных мисок, рыбные кости. Меж столов шатались постоянные посетители с просьбами помочь копеечкой. Пропившиеся в пух и прах искали спонсоров. В углу висела икона Николая Чудотворца. Здесь в любой момент могли залезть в карман. Драки были явлением повсеместным. Пол усеян оторванными пуговицами и клочками одежды. Время работы кабака ничем не регламентировалось, кроме запрета торговать вином в ночные часы.

На лавке, как входишь, сидели мальчишки и девчонки десяти-тринадцати лет. Среди них и Ваня Барков. Детей не гнали и не трогали. Здесь и сейчас пили отцы и старшие братья некоторых. С ними можно, только чтобы не за столами.

Ваня наигрывал на балалайке и пел тоненьким звонким голосом:

Вы кинжалики, кинжалики, Наточены ножи, Довели меня кинжалики До каменной тюрьмы.

Пьяные слушатели хлопали в ладоши и одаривали детей копеечками и медовыми пряниками.

- А «заветные» сказки, «про это», ведаешь ли? – обратился к Ване один из завсегдатаев.

Ваня кивнул и начал декламировать по памяти:

- Пришла весна. Разыгралась у зайца кровь… а тут случись лиса-красавица…

- Вижу, ведаешь, - перебил его завсегдатай. - Охочий я их слушать. Но это опосля, вишь, ко мне фабричные пришли за советом.

И действительно, рядом с завсегдатаем стояли и его слушали двое, по виду, фабричные рабочие.

- Воли вам, соколики, нет пошалить, вот и бьют вас и держат в колодках, - обратился к ним завсегдатай. - Лучше вам хозяина своего убить и фабрику его выжечь. От оного была бы вам воля.

Но тут в кабак зашёл полицейский и увидев, сразу схватил завсегдатая за шиворот, прижав его голову к столу.

- А-а-а! Вот ты где, лиходей! – заорал полицейский. - Паки народ супротив земских науськивал!?

- Всё из-за змия зелёного, чтоб его! – жалобно заблеял завсегдатай под рукой полицейского. - А жаловался ли на земского, чтоб его повесить, оного всего по нечувствительному в тогдашнее время пьянству, показать в точности не упомню.

Завсегдатая увели, а полицейский громко, перекрывая мощным голосом кабацкий гул, начал зачитывать Указ императрицы Елизаветы Петровны.

- ... а непотребных женок и девок, содержимых у себя кабатчиками, оных опрося, буде не беглые окажутся, высечь кошками и из тех кабаков выбить вон. И чтобы мужчины и женщины в банях вместе больше не мылись!

Тут вошли солдаты и начали выволакивать из кабака пьяных, визжащих женщин. Заступников-мужчин, коль такие находились, наотмашь били прикладами ружей по головам. На пол брызнула кровь и полетели зубы.

- Экий ты допытливый отрок, Ваня, впитываешь всё, гляжу, аки губка, - подозвал Ваню к своему столу и угостил его баранками с маком посетитель с лицом спившегося интеллигента. - И этот испод божьего творения вокруг себя тоже впитай: что винопитие всеобще, а значит, благодатно; что женщина для утоления похоти и незачем более; что без мата нет русской словесности. Это тебе опосля зело пособит, чтобы не хулил в иллюзиях.

К своим одиннадцати годам Ваня Барков уже виртуозно матерился, отчаянно дрался со сверстниками, грубил чужим старшим, ориентировался в вопросах взаимоотношений мужчин и женщин на уровне грязного борделя, даже пробовал вино, и знал сотни матерных частушек и прибауток.

Он был маленькой Вселенной - в нём уже было всё, и мерзость земного сущего, и уверенность в послесмертии, и свет внутренних сокровищ. Но ничего из оного им ещё не было отброшено и ему не мешало.

Отец и сын

Церковный дом. В гостиной на первом этаже находились Ваня и отец Симеон, который, как и матушка Софья сильно переживал за сына, которому через месяц надо было идти в семинарию – учиться и жить в ней на полном коште с редкими увольнениями. И он решил рассказать Ване о том, что не афишировалось, но с чем он там обязательно столкнется. Ежели сын испугается и туда не пойдёт, значит, так тому и быть, отец Симеон настаивать не будет, проживут как-нибудь и без семинарии.

- А помнишь ли ты, Ваня, евангельскую притчу об искушении Иисуса Христа Дьяволом? – тревожно спросил сына отец Симеон.

- Конечно, папа! Иисус, исполненный Духа Святаго, возвратился от Иордана и возведен был Духом в пустыню для искушения от диавола, - начал по памяти декламировать Ваня. - И был Он там в пустыне сорок дней, искушаемый сатаною, и был со зверями…

- Хватит, довольно, вижу, помнишь! – перебил его отец Симеон. - И какой же ты постигаешь смысл этой притчи?

- Святитель Иоанн Златоуст полагал, чтобы никто из крестившихся, ежели бы ему случилось после крещения претерпевать ещё большие прежних искушения, не смущался ими, как чем-то неожиданным, но мужественно переносил бы всякое искушение как дело обыкновенное.

- Истинно так! Верно! Ах-х как же верно сказано! - утирая слёзы умиления воскликнул отец Симеон. - Вот духовная семинария и есть такое искушение для будущих священников. И прошли это дьявольское искушение все пастыри и архипастыри нашей православной веры. И живые и уже отошедшие ко Господу. И даже причисленные к лику святых.

Отец Симеон нахмурился:

- Но выдерживают это искушение далеко не все. Кто-то становится агностиком, кто-то атеистом, а кто-то и верующим, но не во Христа. Я вот выдержал… и могу тебе рассказать, как это у меня было. Желаешь?

- Конечно, желаю, папа!

Откровения отца Симеона

И отец Симеон начал свой довольно длинный и невесёлый рассказ:

- Многие мои одноклассники в семинарии очень скоро начали пить и курить. Старшие там помыкали младшими, заставляли их прислуживать себе, отбирали у них деньги, посылали за водкой и папиросами. И я бегал, чтобы не били, это не сложно, а денег у меня и не было никогда.

Пили там много и по любому поводу: именины, счастливые события, добрые вести. Старшие устраивали попойки даже по случаю посвящения в стихарь (священный сан). Это называлось «омыть стихарь».

По древнему правилу, всякий семинарист по приезду из дома обязан был поставить товарищам выпивку. Обыкновенно, это была четверть водки (сенюки), одну или две бутылки церковного или Сантуринского вина для тех, кто водку не пил. Старшим там дозволительно пропустить одну-другую рюмочку во всякое время. Каждый из них, или сам, или в ассоциации с другим, имел в запасе бутылочку. По праздникам, когда бывала пьяна вся семинария, считалось, что всё обошлось сравнительно благополучно, ежели пили, но никого не побили.

Бывали случаи, когда пиршества семинаристов заканчивались визитами в ближайший кабак или публичный дом и разные притоны. Нередки были буйства в пьяном виде, шум, ругань, битье стекол. Матерщина считалась совершенно естественной формой общения. Распространена была игра в карты на деньги, причем, прямо на уроках.

Курящих табак было мало, ведь, за курение, ежели поймают, или даже по доносу, могли и отчислить. И отчисляли! Никто и слова не говорил, ежели даже видел священников, приносящих Святые Дары в нетрезвом виде. Но курить… это считалось мерзейше.

Выпить любили не только ученики, но и учителя. Частые архиерейские пиры для высоких гостей всегда заканчивались «изнесением мощей» духовных отцов на руках своих духовных детей.

Моё лучшее послушание был наряд на архиерейский пир. Заканчивались эти пиры в архиерейском доме обычно к полуночи. После чего мы делали там уборку. Мыли посуду и часа в два-три ночи шли спать. Тащили с собою всё, что не приколочено: архиерейскую водку, в пустую бутылку наливали воду или разбавляли; подарки, мешки с остатками еды - фаршированный осетр, белуга, дорогие сыры и салаты, медовые пряники.

- И куда это всё потом? – спросил Ваня.

- Как, это, куда?! – улыбнулся отец Симеон. - Вечно голодным товарищам и себе в запас. Не выбрасывать же... Один семинарист во время уборки в архиерейских покоях напился, переоделся в архиерейские облачения, упал в мраморную ванну и всё вокруг себя заблевал. Так, по семинарии начала ходить шутка, что архиерейская ванна освящена отдельно и дополнительно.

- Смешно! А как вас там кормили? – так же улыбнулся Ваня.

- Кормили нас в семинарии хорошо, но не досыта. Все монахи-кулинары были сильно пьющими… но других не было. Они начинали пить с самого утра. Бывало, что и приготовляли ужин лишь наполовину, недоваривали кашу. В супах, бывало, попадались камни. Подходя с оловянными кружками за компотом, мы частенько слышали от маленького пьяного монашека-трапезника с разливной меркой:

«У-у-у, опостылые! Все жрёте! Когда же вы уже все тут околеете?!»

Это он так шутил. И он же частенько выходил на обеде в трапезную и проверял, кто и сколько порций еды взял. Ежели кто взял больше, то отбирал:

«Всё должно быть по-честному!».

Мог и жестоко пошутить. Один из учеников просил:

«Честной брат, дай мне пару яиц».

А тот отвечал:

«На что тебе? У тебя своих пара!»

- А-ха-ха! – прыснул в кулачок Ваня.

- Недостаток еды порождал озабоченность добыванием пищи. За неимением лишних денег, некоторые семинаристы вынуждены были покупать или куски у нищих, или же в солдатских казармах у солдат целыми ковригами, хлебом более дешевым, чем в лавках.

- А когда же будет страшно, папа? Пока, только смешно, - спросил Ваня.

- А вот мы и подошли к страшному, - посерьёзнел отец Симеон.

Он опять махнул набежавшую слезу и продолжил:

- Первейшая обязанность учителей пастырского служения в духовной семинарии есть постановка благоговейного богослужения. Во имя огромной системы, именуемой Русская Православная Церковь. Но на деле зрилась совершенно иная картина. Никогда и нигде не проявлялось такого молитвенного безразличия, такой небрежности, такого кощунственного неприличия, какие являлись обычными и почти постоянными явлением в семинарской жизни.

Мои товарищи прибегали к разным ухищрениям, чтобы не пойти или скоротать богослужение. Соревновались друг с другом в скорости чтения и пения. Бывали случаи, когда они прямо во время богослужения дрались, пили, закусывали и распевали кощунственные акафисты. К церковным книгам относились без малейшей бережливости - ими швырялись и на них спали. И даже соблюдение поста было не строго обязательным. За исключением первой и последней недель, по желанию, можно было вкушать скоромное.

Спрашивали меня:

- Знаешь, Симеон, почему Бог не наказывает кощунников? А потому, что его нет! А-ха-ха!

Отец Симеон замолк. Что мог, он рассказал сыну, теперь решение за ним. На Ваню, привыкшего к совсем другому, благоговейному и неспешному богослужению в небольшой приходской церкви на Лиговке, где он родился, эта часть рассказа отца произвела, просто, катастрофическое воздействие.

- А всё равно… - подумав, твёрдо заявил Ваня. - Пойду учиться на священника. Христос искушение дьявола выдержал, ты, папка, тоже выдержал… и я выдержу!

Сын уткнулся головой в колени отца и оба зарыдали.

Ване не нужно было обретать веру, она у него уже была. И любящая семья была. Он просто очень хотел учиться! В родительском доме ему уже было тесно, а постоять за себя, в случае чего, он уже мог, Лиговка научила.

Бурса

Общежитие духовной семинарии - бурса. Внутри стоял специфический запах - гнилого дерева от старого паркета, какой-то несвежей еды из-за близости трапезной и спертого воздуха. Вентиляция в здании не предусмотрена. Жили семинаристы по трое–четверо. Первый этаж за первокурсниками. Комнатки махонькие. Двухэтажные кровати. Один стол, один-два стула и один шкаф. Двери на замок не закрывались, не позволительно это.

Основную массу поступающих в семинарию составляли дети деревенских священников, тихие и богобоязненные мальчики, чей прежний жизненный опыт был ограничен рамками сельского прихода. Однако несколько лет пребывания в семинарии меняли этих мальчиков до неузнаваемости. Ибо нравы в семинарии были совсем не светские.

- Это моё место, на нижней кровати, я его первый занял. Пшёл вон, псина сухоточная! – тоненько закричал одноклассник Вани.

- А теперь моё! А за псину... На-ка тебе лещика лиговского по шее, да пожирнее! - выписал мальчику смачный подзатыльник Ваня.

Безобразия и, буквально, дьявольские вызовы кроме уже осторожно озвученных отцом Симеоном – гомосексуализм, дремучая тупость, ханжество и стяжательство священноначалия, рукоприкладство, насилие, бессмысленные послушания, постоянное недоедание, стрессовые ситуации, плохие бытовые условия, изнурительный режим, чахотка, чесотка, расстройство желудка, цинга, ангина – вот обычные спутники жизни семинаристов.

***

Все учителя знали, что семинаристы курят табак. В иную перемену от табачного дыма в уборную войти было нельзя. По ней плавали тучи сизого дыма и никакие форточки не успевали его вытягивать. Ваня курить тоже пробовал, но не привык, не понравилось. Так до конца жизни и остался некурящим.

А вообще, если кого ловили с курением, то следовало отчисление.

С чем связано жёсткое негативное отношение в русском православии к табакокурению, неясно. Так в Греции православные священники курят вместе с прихожанами прямо рядом с церквями. Но при этом никто из них не пьёт. В России же всё наоборот. Видимо, какие-то совсем древние традиции.

***

В комнату к первокурсникам ввалился старшекурсник. Китель расстегнут, он сильно пьян:

- Тэ-э-кс! А ну-ка… Тебя как по имени?

- Ваня.

- Ваня? Ва-а-анечка! Анечка, сестричка наша разлюбезная! – глумливо пропел старший. - Ну давай, давай, поди сюдой, Анечка!

- Почто это? И я тебе не Анечка, я Ваня.

- Ну ты чё, не проссываешь, чё тебе старший велит?

- Нет.

- Не придуривайся, всё ты проссал! Сюдой иди, Анечка! Становись на коленцы и рот открой пошире! И язычком шеруди, и не прикусывай! Пока не скажу – довольно!

- У-у-у, срамник! – схватил столовый нож со стола Ваня. - Убью, бельзебуб адов! Глотку перережу!

- Вот скаженный… свят, свят! И впрямь, ведь, зарежет… – отскочил от Вани старший.

***

Ваня не шибко страдал от недостатка еды. Он отроду был малоежкой, а на первом году обучения ещё и ходил в увольнение домой, на Лиговку. Да и остатков от послушаний на архиерейских пирах, если их правильно распределять, надолго хватало. Ещё и медовые пряники на гостинцы сестрам носил.

Науки

Кроме богословских, к которым, так уж вышло, Ваня потерял интерес навсегда, в семинарии преподавались и другие науки - география, история, арифметика, геометрия, логика, диалектика, риторика, пиитика, физика, метафизика, политика, языки - латинский, греческий, еврейский, церковно-славянский, фара (аналогия), инфима, грамматика, синтаксима, риторика и философия.

Занятия по этим предметам мало чем отличались от гимназических. Это были лекции, семинары в форме диалога и письменные сочинения. Семинаристы, готовившие себя в священники, эти занятия посещали неохотно, переписывали лекции друг у друга и ходили на эти уроки поочередно. Сдал и забыл! Науки эти трудные и кто-то даже оставался на второй год, не выдерживая нагрузок, а кто-то и вовсе бросал учебу, не в состоянии выкарабкаться из трясины «неудов».

Но для ученика «класса пиитики» (лучшего, «ректорского» класса) Вани Баркова изучение именно этих дисциплин теперь стало смыслом жизни. Он очень любил учиться и, бывало, на семинарах и в сочинениях демонстрировал глубину и уровень знаний сопоставимый, а то и превосходящий его учителей.

Здесь надо обязательно добавить, что в классе пиитики не учили на пиитов, которыми как известно, рождаются, а не становятся. А учили на переводчиков, переписчиков и редакторов текстов, включая самые сложные - пиитику.

Пожалуй, у Вани был самый красивый почерк в семинарии и ему не было равных ни в одной из перечисленных дисциплин. И всё это при катастрофической нехватке в семинарии учебников, тетрадей, гусиных перьев и чернил.

Вино и любовь

За годы обучения Вани Баркова в семинарии несколько его соучеников женились «по залету». Бывало, пьяные семинаристы притаскивали из города гулящих девок.

А как же любовь? Быть такого не может, чтобы молодой человек, великий пиит в будущем, и не был влюблен! Но увы Иван Барков не был влюблён, не писал и никогда уже не напишет любовных и вообще стихов, ни в семинарии, ни позже. И даже свою знаменитую оду на день рождения Петра III написал не он. Но об этом позже.

Когда же ему доводилось читать любовные вирши других пиитов, грустная усмешка пробегала по его лицу. Он начинал тихо и с неизъяснимой грустью бормотать неясные слова, и только один раз его товарищи по семинарии их различили...

- Бахус! Бахус! Бахус!

Это у Вани было от первых соприкосновений с женщинами - девками гулящими. Такой, известный мужской психологический надлом. Нет, пока не болезнь, но надлом, точно. Это когда мужчина все свои взаимоотношения с противоположным полом сводит только к формуле «водка – в койку!» и меняет любовь на вино. И никакие другие формы общения с женщинами ему не нужны, он их боится и даже избегает. Причём, второе без первого - женщина без водки, не живёт, тогда как наоборот - водка без женщины, сколько угодно!

По этой формуле многие мужчины живут и сегодня. Так проще! Бывает, что и женщины встречаются с мужчинами только «для здоровья» и не для чего иного, но это реже.

Забегая вперёд… В последствие, уже после смерти Ломоносова, в петербургских кабаках часто можно было заметить Ивана Баркова в синем потертом кафтане. Он сидел один, неподвижно, с кружкою в руках и время от времени восклицал:

- In vino veritas!

Но что это значило, никто не понимал.

Трудные времена

В 1745 году, на втором году учёбы в семинарии, в семье Вани произошли печальные перемены. Скоропостижно, «по великим скорбям» и неизлечимой лёгочной болезни, приказал долго жить отец Симеон. После отпевания гроб с телом покойного настоятеля обнесли вокруг церкви с пением ирмосов «Помощник и покровитель» и предали земле на Смоленском кладбище – у внешней стены храма, за алтарём.

И всё! Жизнь семьи Барковых сразу дала глубокую трещину...

***

Трапезная церковного дома. Вся семья в сборе.

- Церковный дом нужно освобождать, - со слезами возгласила вдовая матушка Софья. - У нового настоятеля прихода тоже большая семья и он торопит. А купить свой дом в Санкт-Петербурге у нас нет средств.

Ну не скопил отец Симеон за свою жизнь большую деньгу. Приход бедный, на требах много не заработаешь и жертвовали мало. На жизнь хватало вполне, а на своё жильё в городе - нет.

Это вечная проблема поповских семей. Пока священник настоятель прихода, его семья могла жить в церковном доме. Но это как служебная квартира. Не служишь, даже по причине смерти – освободи!

Однако, старшая дочь Анастасия, к тому времени уже успела сочетаться законным браком с молодым семинаристом перед его рукоположением в священный сан, ныне уже священником, из зажиточной семьи с большим собственным домом в Сестрорецке.

- А перебирайтесь-ка, вы мама, на жительство к нам в Сестрорецк! С сестрами, конечно. Об том велели мне вас просить и муж, и тестюшка со свекровушкой.

У матушки Софьи на лице появились слёзы радости:

- Ах-х какое истинно христианское милосердие, а не как обычно: «Девицу мы у вас взяли, а паче вас нам и не надоть!» За Ваню-то у меня особого беспокойства нет, он на полном казённом коште в духовной семинарии. А для нас, оставшихся без кормильца, каждый лишний рот теперь проблема!

***

Так Ваня Барков остался в Санкт-Петербурге совсем один. Беззаботное детство в дружной и любящей поповской семье закончилось навсегда. Грустил ли он об этом? Конечно! Многие авторы писали, что Барков тогда, буквально, «убежал» от, казалось бы, предначертанной ему судьбы – стать священником.

Но так ли это? Во-первых, многие выпускники семинарии в то время тоже не становились священниками и по её окончании шли на гражданскую службу, становились «пролетариями умственного труда», которых обычно называли разночинцами. А, во-вторых, правильно говорят: «Судьба и за печкой найдёт!».

Итак, к своим шестнадцати годам, Иван Барков уже навсегда отбросил веру в Бога, а любовь к женщине разменял на водку и похоть! Семья далеко. Пьянка-гулянка у него пока ещё не превышала средне-статистический студенческий уровень. Обсценные стихи? Нет, не писал. А ведь Ваня, почитай, ещё и жить не начинал.

Екзамен

Двадцать четвёртое апреля 1748 года, Санкт-Петербург. Кабинет М.В.Ломоносова в академии наук.

В кабинете присутствовали: сам профессор химии Михаил Васильевич Ломоносов и его коллега - профессор философии академического университета Иосиф Адам Браун. Они разбирали бумаги с результатами «екзамена» в семинарии Александро-Невского монастыря, учинённого, дабы выделить самых способных семинаристов для дальнейшей учебы в академической гимназии.

Ломоносову шёл тридцать седьмой год, и он уже восьмой год как был женат. За плечами целая жизнь, учеба в славяно-греко-латинской академии в Москве и в Германии. А в 1745 году указом императрицы Елизаветы Петровны он был произведён в профессора.

В 1748 году в академической гимназии при академии наук, выпускники которой, по идее, должны становиться студентами академического университета, с новыми учениками и, соответственно, со студентами, было совсем кисло. Их отчаянно не хватало! По многим причинам....

Предполагалось, что ряды студентов теперь пополнят лучшие ученики духовных школ - Московской славяно-греко-латинской академии и славяно-греко-латинской семинарии Александро-Невского монастыря в Санкт-Петербурге. Нужны такие, кто при доучивании был бы способен понимать лекции университетских профессоров на латыни.

В Москву отбирать наиболее способных семинаристов для академической гимназии, отправился Василий Тредиаковский, а в Санкт-Петербурге этим занимался Ломоносов.

Эх-х, знать бы Ване, что творилось в той гимназии, возблагодарил бы и снова нашёл потерянного им Бога за то, что не допустил его тогда до «екзамена». Но вот не знал...

Занятия в академической гимназии должны начаться шестнадцатого мая. Оставалось меньше месяца. Десять человек им представили в семинарии… но с заданиями справились только трое. Очень плохо!

И вдруг…

Ломоносов поднял глаза от бумаг:

- Чего Вам, любезный?

Перед ним стоял симпатичный парень лет шестнадцати, одетый в чёрный китель семинариста с воротником-стойкой, и картинно изображал поклон. Это был Иван Барков:

- Михайло Василич, дозвольте слово молвить?! Потому на екзамене в семинарии не был, что приболевши, но готов отвечать!

Ломоносов слегка улыбнулся и подумал: «Хм-м, каков наглец, сам пришёл», но вслух произнёс:

- Как вас, любезный?

- Иван Барков, попов сын!

Да, в семинарском списке такой фамилии не было. Но наглец настаивал… Мол, болен был, оттого и в список не вошёл. «А то Ломоносов простак?! Врёт, конечно, и не краснеет. Но зачем? Ну я ж тебя сейчас, наглеца!»:

- Ну хорошо, любезный, я проекзаменую вас. Но на латыни. Согласны?

Профессор Браун тонко улыбнулся и откинулся в кресле в ожидании редкого развлечения – «побиения наглеца». Ломоносов уже было открыл рот для отповеди, но Барков опередил его:

- Да, я готов отвечать на латыни, - ответил Барков на чистейшей латыни.

Ломоносов выпучил глаза и тоже перешёл на латынь. А через минуту он выпучил глаза еще больше - Барков говорил на латыни просто великолепно, переводил быстро и без ошибок. И в целом продемонстрировал отличные знания в различных областях. Профессор Браун тоже задавал вопросы и был в восторге!

И уже вечером у себя дома Ломоносов сказал себе:

- Барков, Барков! Надо это фамилие на ум сохранить. Даровит, шельма!

А через два дня Ломоносов отправил в академическую канцелярию своё знаменитое «Доношение», достойное того, чтобы привести его полностью:

1. Сего Апреля двадцать четвертого дня приходил ко мне из Александро-Невской семинарии ученик Иван Барков и объявил, что он во время учиненного мною и господином профессором Брауном екзамена в семинарии не был и что весьма желает быть студентом при академии Наук и для того просил меня, чтоб я его екзаменовал.

2. И по его согласию говорил я с ним по латине и задавал переводить с латинского на российский язык, из чего я усмотрел, что он имеет острое понятие и латинский язык столько знает, что он профессорские лекции разуметь может. При екзамене в семинарии сказан был от учителей больным.

3. При том объявил он, что учится в классе пиитики, и что он попов сын, от роду имеет шестнадцать лет, а от вступления в семинарию пятый год и в стихарь не посвящен.

И ежели Канцелярия Академии Наук заблагорассудит его с прочими семинаристами в Академию потребовать, то я уповаю, что он в науках от других отметить себя может.

О сем доносит профессор Михайла Ломоносов.

1748 года Апреля двадцать шестого дня.

По сути, это была путёвка в другую жизнь и шестнадцатилетнего Ивана Баркова на следующий же день зачислили в академию. Двадцать седьмое мая 1748 года - именно эта дата стоит под указом о сем. Почему в академию? А она тогда и состояла – из собственно академии наук, академического университета и академической гимназии. Образовательная триада под управлением академической канцелярии, читай, немца Шумахера.

Гимназия

Главной причиной направления Ивана Баркова и иже с ним в академическую гимназию стало несовпадение гимназической и семинарской программ, т.е. условием поступления в университет было успешное окончание гимназии, а не духовной семинарии. Таким образом, четверых успешно сдавших у Ломоносова отборочный экзамен семинаристов из Александра-Невского монастыря, включая шестнадцатилетнего Ивана Баркова, официально приняли в академию для начального обучения в гимназии. Их документы сдали в академическую канцелярию, где начальником был немец Шумахер, который постановил:

«… написать их в академический список и обучаться им некоторое время в гимназии, ибо оные от профессоров принимать лекции не гораздо еще в хорошем состоянии. Жалованья им производить по три рубля пятьдесят копеек на месяц из положенной суммы на академических учеников».

На это мизерное жалование можно было снять каморку, в которой сальная свеча тускло горела в медном шандале. А вот прокормиться, уже нет.

По задумке Ломоносова, с академической гимназией должно было быть так: академический университет без академической гимназии, как «пашня без семян». Изучались: латынь, немецкий и французский языки, русская словесность, история, география, математика, естественные науки, рисование. «Учители все обучать должны на русском языке, а профессора – на латинском».

В 1749 в гимназии появился латинский («ректорский») класс для особо одарённых по латыни учеников. Ваня Барков туда вошёл.

Совсем худые дела

Дела гимназии находились в настолько худом состоянии, что «…ни един школьник в студенты из ней не выпущен».

От гимназистов жалоба, «что им приготовляется пища всегда одинакая, что им уже наскучила».

Все учителя имели инструкцию - «...во время опасного перехода при вскрытии реки и когда лед становится, ученикам пребывать на Васильевском острове», потому что «сие от них в отговорку принято не будет».

Вот выписка из акта о проверке гимназии:

«Гимназия располагается в весьма стесненных и крайне ветхих условиях: Починка зачиналась очень поздно и никогда не приходила к окончанию, от чего дом беспрестанно приходил в большое разрушение и находящиеся в нем претерпевали зимой от холода нужду. Учители в зимнее время дают в классах лекции, одевшиеся в шубу, разминаясь вдоль и поперек по классу, и ученики, не снабженные теплым платьем и не имея свободы встать со своих мест, дрогнут, от чего у них делается по всему телу обструкция и потом рождаются короста и скорбут, и которые ради болезни принуждены оставить хождение в класс».

Русскоязычных учителей не хватало. И в 1764 году гимназисты подожгли гимназию.

Демократичная, но нищая гимназия и её ученики по духу были ближе к бурсе, чем к учебному заведению. В гимназии царили грубые нравы и жестокие наказания. С родителей брали расписку о том, что они от своих детей «… вовсе… отказываются, и ни под каким видом впредь их требовать не будут».

Преподаватели, будучи почти все немцы, смотрели на своих русских питомцев весьма не дружелюбно, и которых, вообще всех, они считали за диких варваров.

В то время гимназия, точнее, состояние её, представляло весьма печальное зрелище. Трудно в ней было чему-либо научиться, трудно приохотиться к учению, а еще труднее — не испортиться и не развратиться нравственно.

Учеников содержали гадко — жалованье им выдавали неисправно, а иногда и совсем не выдавали, так что большая часть учеников ходила в рубище и шаталась по городу, производя различные пакости! Они совращались дурными примерами в порочную жизнь, мерзли голодные, в рваной одежде, и становились чужды всякой любви к учению.

Сохранившиеся списки учащихся показывают, что в одном классе находились семилетние дети и двадцатилетние юноши, что, конечно, ставило учителей в тупик.

Гимназисты, у которых не было возможности уплачивать «мостовой сбор», от наук отставали и «растущие науки могли быть пресечены».

Так за невыученый урок полагалось целый день ходить в специальном «позорном сером кафтане». Учителя жаловались на тесноту помещений гимназии и объясняли этим, почему, будто бы «… они не могут преподавать в гимназии, а учат гимназистов в своих квартирах, для отопления коих просят и получают казенные дрова».

Проказы гимназмстов

План был такой… Выбирался двор с собакой без намордника, хозяином которой был какой-нибудь зажиточной обыватель. Вначале пса дразнили, он естественно огрызался и ему тут же подставляли штанину. Дальше дыру разрывали пошире и шли к городовому.

Страж правопорядка составлял акт, по которому владелец собаки должен был заплатить за разорванные штаны. Таким образом гимназисты одели в новое несколько своих товарищей!

***

В один из театров города гимназисты лазили через забор, но потом там поставили городового. Полицейский никого не пускал и матерился.

У забора стояла деревянная уборная. Гимназисты сдёрнули её с места, раскачали и на счёт «три» перекинули через забор. Конфуз вышел грандиозный, спектакль остановили, зато городовой в том месте больше не дежурил.

***

Профессор Фишер доносил в академическую канцелярию - «... так гимназисты премного творят безобразий, как то:

- стрельба из рогатки; - рисование на стенах нецензурных выражений; - праздношатайство днем и ночью с пением нецензурных песен и сквернословием; - бросание камней в окна; - причинение домашним животным напрасных мучений; - оказание неуважения родительской власти, администрации, духовенству; - приставание к женщинам; - мазание ворот дегтем; - посягательство на женское целомудрие до изнасилования включительно; - избиение прохожих на улице, требование у них денег на водку с угрозами избить; - вторжение в дома с требованием денег на водку; - драки; - истребление имущества, даже с поджогом; - вырывание с корнем деревьев, цветов и овощей без использования их; - мелкое воровство; - растаскивание по бревнам срубов, приготовленных для постройки».

Шумахер

Все управление академией, включая университет и гимназию, находилось в руках Иоганна Шумахера - руководителя академической канцелярии, подлого, корыстолюбивого человека, интригана в высшей степени и вдобавок еще наделенного зверским характером.

Он самовластно распоряжался в академии, выдавая или не выдавая по своему произволу жалованье профессорам. А уже об учениках и говорить нечего — он делал с ними, что хотел.

Гимназисты, не получая долгое время жалование, пожаловались на Шумахера и ему сделали выговор. Тогда Шумахер призвал тех, кто жаловался, и не помня себя от злобы колотил их по лицу. Ваня Барков был среди избиваемых.

После расследования очередной жалобы, Шумахер за растрату средств был отстранён от должности и посажен под домашний арест. Но был признан виновным лишь в растрате казённого спирта на сумму сто девять рублей тридцать восемь копеек. В результате наказали тех, кто написал жалобу. Инициатором жалобы был адъюнкт Ломоносов, который и после обвинял Шумахера в небрежном обучении и обеспечении гимназии, а так же в заинтересованности в наличии иностранцев в академии наук.

Однако всё ему сошло с рук и в 1744 году Шумахер был даже повышен в чине — он стал статским советником.

Иван Барков в учёбе и поведении

Барков был на несколько лет моложе остальных студентов своего набора, но это ему никак не мешало учиться. Очень скоро определился его талант литературного переводчика. Он переводил сочинения римского историка Саллюстия.

Вообще в гимназии был собран педагогический цвет России - сам Тредиаковский читал курс по стихосложению, а поэтику и красноречие преподавал известный профессор Фишер. Оба ценили Ивана. Слова он прилаживал друг к другу быстро и ладно, переводил великолепно, а уж краснобай был, просто, записной.

Но у других преподавателей Иван слыл родным братом дьявола:

«Врет как дышит, совести и на дне души нет. Спаси и сохрани от такого!»

В гимназии Барков всё же достиг некоторых успехов в арифметике, в отличие от других математических наук. Не многому научился и в философии, но обнаружил недюжинные способности к изучению античной литературы и переводческой деятельности.

Профессор Фишер писал в его характеристике:

«... он объявил, что по большей части трудился в чтении латинских авторов, и между оными Саллюстия. Понятия не худова, но поведение его в гимназии оставляет желать лучшего... Средних обычаев, но склонен к худым делам».

В «худых делах» отличался не только Барков, но и другие ученики, но Иван больше всех. Что-то с ним произошло…

Шумная ученическая жизнь с веселыми попойками, девками, драками, всевозможными «предерзостями» в адрес начальства с Иваном Барковым во главе, даже вынудили профессора Фишера, в обязанностях которого было осуществлять надзор за нравственностью студентов, обратиться в академическую канцелярию к Шумахеру с просьбой дать ему команду из восьми солдат и двух кустосов-надзирателей.

В итоге Фишеру отрядили одного солдата в «безсменные ординарцы» и разрешили нанять двух кустосов. Соглядатаи Фишера — ученики Поповский и Яремский доносили ему на товарищей. Разумеется, товарищи этого не терпели и их за это сильно побивали. И опять Иван Барков в этом впереди и больше всех.

Катастрофа

В 1750 году Ивана Баркова с особым пристрастием экзаменовали, чтобы выяснить, «может ли он перейти к более глубоким занятиям и быть допущен к слушанию лекций профессоров в академическом университете».

Вывод сделали, что да, может.

Поведение, со скрипом, но признали удовлетворительным, хотя уже было ясно, что этот юноша и в университете не перестанет буянить и совершать проступки.

Тем не менее, в 1750 году, в возрасте восемнадцати лет, Иван Барков успешно закончил академическую гимназию и зачислен на первый курс академического университета.

А с проступками так оно всё и вышло. И двадцать пятого мая 1751 года студент Иван Барков за свои проступки из университета был исключён. Так решил ректор Степан Петрович Крашенинников, крупный ботаник и географ.

А это уже была катастрофа! И всё это очень подробно описано у других авторов. Лишь добавлю, что то количество страшных побоев, которое Ивану Баркову нанесли солдаты по приказу разъярённого его выходкой ректора (оскорбил словами, нагадил в ректорские сапоги), окончательно доломали итак уже треснувшую психику молодого человека, навсегда обрушив его жизнь.

Ивана, попросту, забили кнутом. Нет, он не умер, но лишился твёрдого разума, что под кнутом бывало нередко.

Кнутование на Руси всегда считалось скрытой смертной казнью. Человек мог выдержать десять-пятнадцать, в редких случаях до тридцати ударов, а после умирал от болевого шока, кровопотери или терял разум. Иногда, людям одним ударом ломали позвоночник, иногда специально били по почкам и человек умирал через пару дней в муках.

Кнутование выпускников гимназий, а Ваня Барков таким и был, было запрещено ещё при Петре I и ректор Крашенинников не мог об этом не знать, однако же... приказал. И ничего ему за это, крупному ботанику и географу, не было. Время было такое.

А дальше... Прозябание впроголодь и холодный подвал для жилья. Работа в академии наук за копейки. Дурацкие поступки и прошения, которые иногда даже удовлетворялись, кто же обидит убогого... И так до тех пор, пока Ломоносов не забрал его к себе и на жительство и для работы - переписчиком, переводчиком, редактором, секретарём и всем подряд. И только тогда всё стало в жизни Ивана вполне сносно - сытно, тепло и спокойно.

Друзья-хулиганы

1762 год. Санкт-Петербург. Собственная квартира Михаила Васильевича Ломоносова по адресу: Санкт-Петербург, Васильевский остров, Галерная, 10. В настоящее время в этом здании находится факультет журналистики СПб университета.

Квартира красивая и просторная. Учёный заботился о её обустройстве, приобретал и заказывал для неё красивую мебель и предметы интерьера. С Галерной ему было очень удобно ходить на службу – в Кунсткамеру и химическую лабораторию.

В квартире находились - сам Ломоносов и его близкий друг, бывший сосед по дому Герасима Васильевича Рафаилова на Сенатской (совр. Невский проспект) - Александр Петрович Сумароков — поэт, драматург и литературный критик.

Свершившиеся, наторелые люди. Препорядочные охальники, видалые лицедеи и лицемеры, непревзойдённые мастера манипуляций со своими читателями, слушателями и зрителями. Великие пииты России на все времена!

Мужчины удобно расположились в уютных креслах перед горящим камином. На низеньком столике тесно. Там пузатые рюмки, бутылки с ликёрами, плошки со сладостями, штоф водки, грибочки, огурчики и т.д. На Ломоносове – домашний турецкий халат, а у Сумарокова расстёгнуты верхние пуговицы мундира.

На небольшом бюро-секретере лежали две толстые тетради в зелёном переплёте, размера 11х18 см, - рукописный сборник стихов из двух томов на бумаге Ярославской мануфактуры с заглавием на первой странице:

«Дѣвичья игрушка» или полное собраніе эротическихъ, пріапическихъ и циническихъ стихотвореній Ивана Семеновича Баркова, знаменитаго Русскаго пѣснопѣвца въ сихъ родахъ піитическихъ произведеній и бывшаго переводчика при Императорской Академіи Наукъ. Въ Санктпетербургѣ въ XVIII вѣкѣ.

По всем признакам, это и было то самое, наиболее хорошо сохранившееся прижизненное «эталонное» ПСС - полное собрание сочинений И.С.Баркова, настоящего авторства и под редакцией двух мэтров - М.В.Ломоносова и А.П.Сумарокова. Сегодня оно как зеница ока хранится в «Пушкинком доме».

В итоге, в этот сборник вошли сто семьдесят одно произведение, в том числе: двадцать од, восемнадцать песен, пять элегий, две поэмы, двадцать три притчи и сказки, девять «драматических» стихотворений (из них три «театральныхъ піэсы», три «разговора» и три «сцены»), девять эпистол, две сатиры, одиннадцать эпиграмм, три идиллии, семь «рецептов» и акростихов, шесть «загадок», семь эпитафий, сорок три «девиза, изречений и билета» и шесть «экспромптов».

Воистину титанический труд двоих, пожалуй, самых образованных и просвещённых людей Российской империи своего времени! И из этого литературного наследия особенно хороши драмы, пародирующие трагедии и оды Сумарокова.

- Послушай-ка, Ляксандр Петрович! – ласково улыбнулся Ломоносов. - Внове… Сей ночью не спалось и вот намарал:

«Бывалоча Барков приступает к Сумарокову и давай восклицать на весь дом: - Сумароков – вящий человече! Сумароков – самолучший российский пиит! Разутешенный Сумароков велит подать водки. Когда же Барков напивается, он, уходя, говорит: - Ляксандр Петрович, а я тебе солгал: самолучший-то, Ломоносов, второй – я, а ты, только что, третий!».

Сумароков согнулся пополам от хохота так, что уронил на пол серебряную вилку с вензелем «МЛ» с наколотым на неё маринованным грибочком:

- А-ха-ха! Ну ты, Михайло Василич, горазд рассмешить! Я вчера графу Иван Иванычу Шувалову в его литературном салоне шепнул на ушко прошлую твою побасенку… мол, негодую, какое безобразие, доколе:

«Сумароков свои трагедии часто прямо переводит из Расина и других. Например, у Расина: «Centre vous, centre moi, vainement je m'eprouve. Present je vous fuis, absent je vous trouve!», а у Сумарокова: «Против тебя, себя я тщетно воружался! Не зря тебя искал, а видя, удалялся». Барков испросил у Сумарокова сочинения Расина, все подобные места отметил, а на полях подписал: «Украдено у Сумарокова» и воротил книгу по принадлежности».

… так, мне её сегодня с утра уже девять человек поведали. А-ха-ха!

Ломоносов улыбнулся и откинулся в кресле:

- Это, что… Мне уже порядочно чужие вирши декламировали, выдавая за Баркова. Прескверные, кстати. И что, думаешь, так до сих пор никто и не смозговал, что это всё наши с тобой плутни, про «Сочинения Ивана Баркова»?!

Ломоносов взял рюмку в правую руку, чокнулся ею с Сумароковым, опрокинул водку в рот и с удовольствием захрустел солёным огурчиком:

- Эх-х, славно пошла! Дай Бог, не остатная!

- Да куда там. Никто и не вопрошает, дурак что ли, Ваня Барков, срамные вирши своей доподлинной фамилией удостоверять и откуда у него такие вития и жизненная искушённость взялись? Чудо, что ли? – ответил Сумароков и поставил пустую рюмку на столик.

- Сказывают… сказывают... – незлобливо проворчал Ломоносов. И про меня сказывают, что мужик сиволапый, и про тебя, что ананкаст, и про нас с тобой, что мы агонисты в парадигме сложения слов в виршах и вообще... агонисты. Да пусть!

- Хотя по академии его многие помнить должны. Когда он чудить и заговариваться начал-то?

- По-моему, в 51-м ещё, когда с первого курса университета выгнали его. И как он тогда не помер под кнутом? То Крашенинников, ректор, приказал. Мог ведь тогда его и в лазарет услать. Зрил же, что недоросль не в себе, прёт и прёт. Так нет, солдат призвал, на цепь его посадил, а потом и в кандалы заковал. Сильно Ваню тогда кнутом били, вся спина в шрамах. Так мозги ему и выбили. Неособенное дело. Хотя, кто с гимназией оконченной, тех неможно бить по закону, ещё от Петра. Но никто из немчуры академической за сироту тогда, конечно, не вступился. А меня в тот день в университете и не было.

Мужчины помолчали и Ломоносов продолжил:

- А я ж Ваню хорошо помню, екзаменовал его в 48-м. Он сам ко мне тогда пришёл, так учиться хотел. Эх-х знать бы, что так выйдет, выгнал бы его, пусть бы попом стал. Он потом даже под караул попадал. Но кто убогого тронет… Письменно каялся и прощали. И даже жалование на копейки прибавляли.

- А опосля? – спросил Сумароков.

- А опосля он ко мне попал, копиистом приходящим прислали из канцелярии. Так его и здесь немчура Миллер подучил тихонько, что бы он донос против меня написал. Посулил пряника канцелярского. А он и написал, простая душа. Разумовскому его тогда отдали в секретари. Еле отбил.

- А где же он сейчас?

- А в моём кабинете. «Историю государства Российского» переписывает. Пойдём-ка, Ляксандр Петрович, водочки ему поднесём.

- А ему можно? Не станет буен?

- Отневелика можно, ничего!

Кабинет Ломоносова

Кабинет Ломоносова.

За рабочим столом спиною к дверям сидел худой мужчина средних лет, одетый в синий потёртый кафтан, но чистый и лицом бритый. Это Иван Барков. Высунув кончик языка, он писал остро заточенным гусиным пером, аккуратно макая его в чернильницу.

Ломоносов негромко обратился к Сумарокову:

- Зри, Ляксандр Петрович, нравится ему переписывать! Почерк у него каллиграфический, я таковой и не встречал. И веришь, он никогда не плошает и клякс не ставит. Я часто с ним разговариваю про написанное. Он мне такие рифмы и обороты лепые аллюзирует. Редактор же.

- Купидон – Афедрон (устар.: задница)? – улыбнулся Сумароков и громко сказал, - Ваня, осекись на минуточку, выпей с нами, стариками, водочки!

Иван вздрогнул, прекратил своё занятие, встал с рабочего кресла, облизнулся и блаженная детская улыбка психически нездорового человека осветила его бледное лицо. Он взял с небольшого серебряного подноса рюмку с водкой, жадно её выпил не закусывая, и возвратился за стол.

- Ваня! – обратился к нему Ломоносов, - Хочешь себе вечную славу великого российского пиита?!

Иван мелко-мелко закивал головой не отрываясь от работы. Конечно, он хотел славу великого российского пиита!

- Так мы с Ляксандр Петровичем тебе её уже, почитай, подарили. Во веки веков! - улыбнулся Ломоносов и повернулся к Суморокову. - Что нам ещё сегодня нужно отредактировать из «Сочинений»?

- «Приношение Белинде» и «Приапу» - ответил Сумароков.

- Ну пойдём поработаем, не будем Ване мешать. Только давай сначала ещё по рюмочке выпьем… Остроте и живости ума способствует.

Совместный проект

Опять университетская кафедра «История русской литературы». Студент-филолог Миша Михайлов продолжал свой доклад на научном семинаре:

- Уже который год Михаил Васильевич Ломоносов и Александр Петрович Сумароков активно реализовали свой совместный хулиганский поэтический проект «Сочинения Ивана Баркова». Кстати, первый такого рода в России. Потом уже будут «Козьма Прутков», «Черубина де Габриак» и др.

Для обоих великих этот проект был возможностью «выпустить пар». Оба жили очень напряжённой и насыщенной различными событиями жизнью, как тут не заматериться... Однако, ни академику, ни драматургу выражаться матом в своём официальном творчестве было негоже, вот они и придумали себе такой оттяг. И кто же думал, что их так долго не разоблачат? Мистификаторы высочайшего класса!

Ломоносов нередко ругался со своими противниками не выбирая выражений и говорил о них самые неприятные вещи. Он, сын архангельского рыбака, с удовольствием употреблял спиртные напитки, а пребывая в сильном подпитии, выражался откровенно и неприлично. И не только выражался.

Достоверно известен факт, как он при встрече с ненавистным Шумахером, «сложив неприлично перста», продемонстрировал собеседнику кукиш, тыкая им ему в нос и сопровождая всё сакраментальной фразой:

«Накось, выкуси, немчура поганая!».

А вот отрывок из доноса на Ломоносова академического садовника Иоганна Штурма, его соседа по квартире:

«Двадесять немецких господ и дам, моих гостей, пошли воспевать невинный мадригал в Ломоносов палисад. Внезапно им на головы из окна квартиры Ломоносова стали падать пареные репы, кислые капусты, доски и бревна. Опосля он вынес нашу дверь на крюке и сражался в наших комнатах — стукал обломком перил всех двадесять господ. А дамы выскочили в окна и везде кричали „Караул!“. А потом он гонял всех немецких господ по улице, а я и моя супруга с балкона поливали его водами и роняли цветочные горшки».

Сумароков на людях хулиганил, конечно, в меньшей мере. Дворянин, человек высшего света, он был великий мастер распространять свежесочинённые им с Ломоносовым срамные оды и побасенки про Баркова под видом наушных жалоб на него.

Так после каждого его посещения модных литературных салонов, на утро эти оды и побасенки наизусть декламировали уже во всём городе, а через день-два и в Москве. Однако, представить себе дворянский литературный салон, куда впустили бы Баркова... пьяного и в потертом синем сюртуке, не-воз-мож-но!

Литературный проект «Сочинения Ивана Баркова» уникален прежде всего тем, что в качестве Ивана Баркова был взят реальный Иван Семёнович Барков. Но он совершенно не подходил для этого. С точки зрения многих его знавших, жизнь Ивана никак не соответствовала, вдруг, чудесному проявлению его поэтического дара. Это им казалось в высшей степени парадоксальным. Чудо!

- Возможно «Божия дудка»! – гадали люди.

Тогда в такое верили. Верят и сейчас. Есенин, Высоцкий, Башлачёв... трезвые, пьяные… только открывали рот… и лились чудесные слова и музыка. Только вот плата ими за это была страшная - петля, наркотики и окно на восемнадцатом этаже.

Просто, так получилось, что другого «скорбного умом», подходящего на роль пиита, под рукой у великих хулиганов не было. Не удосужились даже новую биографию Баркову сочинить. А чего её сочинять, ежели человек живой. Вот и биография. Но парадокс в том, что уже скоро как почти триста лет эту мистификацию так никто и не заметил.

Всех интересовали сами вирши, а не личность их автора.

***

Ломоносов реально заботился об Иване. О его... и своём благополучии. Но отношение Ломоносова к Баркову явно было потребительское, ведь тот работал на него с утра до ночи. Так в 1762 году Ломоносов поднёс императору Петру III оду, посвященную его дню рождения и выставил дело так, что эту оду, якобы, написал Барков:

Восстань, Россия, оживляйся, Оставь в сей день печаль твою, Отерши слезы, утешайся, Петрово рождество пою, Великого монарха внука; Прочь вся сердечна боль и мука, Дух томный, бодро воспряни, Воздав усердный долг богине, Которой мы лишившись ныне, В тумане ясны видим дни.

…

Однако современное профессиональное автороведческое исследование сделало следующий вывод:

«На основании детального анализа стилистических, фонетических и ритмических характеристик текста можно уверено предположить, что произведение не является творением одного автора. Напротив, его создание вероятно стало результатом коллективного творческого труда, в котором могли принять участие Михаил Ломоносов, Александр Сумароков и, возможно, Михаил Чулков. Сходство оды с произведениями Ломоносова и Сумарокова прослеживается в выборе метрической схемы, использовании высокого штиля и аллитераций. Однако, наличие элементов, характерных для более свободного стиля Чулкова, предполагает его возможное участие или влияние».

Император был в восторге! И сразу после этого Ивана, опять же по протекции Ломоносова, назначили в академию наук переводчиком с жалованием двести рублей в год. Это было огромное жалование для переводчика в то время. Так ректор академического университета получал пятьсот рублей в год, а гимназисты, напомню, три пятьдесят в месяц. Полагаю, таким образом рачительный Ломоносов, просто, компенсировал свои затраты на содержание Ивана. А слух пустил, что тот всё пропил в кабаке.

Из-под чьего пера в этот период вышли переводы произведений Горация, текстов речей Марка Аврелия, басен Эзопа и других, подписанные Барковым? Скорее всего, самого Баркова. Он, несмотря на душевное нездоровье, так и оставался великолепным переводчиком с латыни, отличным редактором и непревзойдённым переписчиком.

К Ломоносову несколько раз приезжала старшая сестра Ивана Анастасия и хотела забрать его к себе в Сестрорецк. Но тот отказался ехать, ему итак было хорошо. Поэтому, ненадолго съездив к сестре в гости, он возвращался к Ломоносову.

Про литературный проект «Сочинения И.С.Баркова» Ивану ничего не говорили, и что странно, никто из его знакомых, соучеников и соработников, встречи с ним по этому поводу не искал, хотя всё срамное творчество было подписано его именем и уже вовсю гуляло по стране. Ломоносов отгонял интересантов? Возможно...

Тем не менее, мистификация так и не была вскрыта до сих пор.

Со смертью Ломоносова закончилось и обсценное «творчество» Баркова. Литературный проект «Сочинения Ивана Баркова», длившийся почти четырнадцать лет завершён? Не тут-то было! Со временем «Барковиана» только набирала силу! Отсюда и нарицательность имени Баркова. Им в России подписывали уже вообще всю стихотворную похабщину.

Иван Барков прожил ещё четыре года. После смерти Ломоносова его всё же забрала к себе в Сестрорецк старшая сестра Анастасия. К тому времени матушка Софья уже почила, а младших сестёр разобрали замуж семинаристы.

Иван тихо скончался в 1769 году по болезни и был похоронен семьёй сестры на Сестрорецком кладбище. Могилу уже не найти… И было ему не тридцать шесть лет, как считается, а на год больше.

У меня всё! Спасибо за внимание!

***

- И что же дальше? – спросил Мишу профессор Геннадий Алексеевич Машинский.

- А дальше - вечность, слава великого русского пиита и народная любовь в веках. Всё, как обещал Ивану Баркову его благодетель и «генеральный продюсер» проекта академик Михаил Васильевич Ломоносов, которого Барков тоже невольно спас от забвения.

В аудитории - молчание.

Перечитывая Некрасова... Офени

Рассказ стал финалистом VII Всероссийского литературного фестиваля-конкурса имени Евгения Гусева «Яблочный Спас» в номинации «Литературоведение», опубликован в литературном журнале «Невский проспект» (СПб) №18 сентябрь 2025 и литературном журнале «Север» (Петрозаводск), №1+2 (561) январь-февраль 2026.

«Ой, полна, полна коробушка, Есть и ситцы и парча...

Пролог

Перед вами не обычный рассказ, а небольшое беллетризированное эссе, художественное исследование, своеобразный синопсис, задел на более объёмное произведение по мотивам поэмы Н.А.Некрасова «Коробейники». Авторская версия происхождения уникального российского явления - офеней, с их «феней» - впоследствии языком криминала и тюрем. По ходу, обратим внимание на некоторые особенности свидания лирических героев - Вани и Катеринушки. А то, ведь, столько лет поём «Коробушку», а их не замечаем…

Офени

В начале августа 1858 года, рядом с селом Шода Андреевской казенной волости Костромского края, на тёплом солнечном взгорке сидели двое «ранних» офеней–ходебщиков высокого разряда, носивших «панский» («красный») товар, молодой и старый – Ваня и Тихоныч. Село было как на ладони и купол древнего Храма Покрова Богородицы в лучах солнца горел золотом.

С офенями, которых все называли коробейниками, были два их немалых короба на ручных тележках, но с ремешками, носить их на плечах. Короба были уже неполные… и в них лежало всё то, женское, без чего никакие женщины не могли существовать нигде и никогда – булавки, платки, ленты, ткани, белила, любчики (любовные талисманы), лубки и многое другое.

Запрещённые старообрядческие иконы – «краснушки» и «подокладницы» с двоеперстиями, исконно славянскими надписями «IС.ХС.» и строго восьмиконечными крестами, со дна коробов, заранее аккуратно там уложенных и скрытых от чужих глаз тряпочками, офени уже продали, впотай завернув в заветные лесные скиты кержаков, и этим основную кассу своего нынешнего торгового предприятия, можно сказать, сделали, чем были чрезвычайно довольны. Остальное в коробах было уже их сверхприбылью и, в некотором смысле, развлечением.

Одеты офени были шикарно: брюки (плисовые шаровары), рубахи, жилеты, поддевки из тонкого сукна, шелковые кушаки, манишки, галстуки и козловые сапоги. Всё ярких расцветок, пошитое из «заморских» тканей, которые офени, частью, прикупали, а частью, выменивали в дальних краях.

Между собой офени говорили на своём особом и только им понятном языке - «фене», впоследствии ставшим языком всего российского криминала – по фене ботать.

— Тихоныч, а биряй шутро ширманку откулаем, всеводни нетар, мастыра ефесь... (а давай утром ярмарку начнём, сегодня нет, дело есть…)

В Шоде они намеревались устроить «офенскую ярмарку» (интенсивный короткий торг) с оставшимся товаром. Село было большое, богатое, и женщин в нём жило много.

Кто они, офени?

В Шоду Ваня и Тихоныч пришли из села Алексино, сто пять дворов - родины российского офенства. Это в Ковровском уезде Владимирской губернии, рядом с Палехом и Мстерой.

Откуда офени там взялись? А пришли когда-то на жительство из разгромленного киевским князем Святославом Игоревичем древнего Хазарского каганата. Да, сам каганат как государство прекратил существование, но народ-то остался... Именно народ, со всеми свойственными ему признаками - свой язык, уклад жизни, компактное проживание и так далее.

Хазарский каганат был единственной в истории человечества нееврейской страной, где ортодоксальный иудаизм стал государственной религией. А кладезью любой религии являются священные тексты и устное предание. То есть, языки, сильно похожие на еврейские - иврит и идиш, знали, как минимум, все ребе каганата и правоверные пистевоны, то есть, абсолютное большинство населения. И ничего особенного... в своё время из Византии на Русь, чтобы участвовать в её крещении, тоже пришла миссия тамошних попов с возами священных книг на греческом языке, после не совсем точно переведенных на церковно-славянский, что и привело к Расколу.

Этим и объясняется наличие в офенском языке превалирующего количества слов на идиш – лох, фрайер, гешефт, бан, шухер, шмон, хилять и других. Впрочем, за столько лет к «фене» много каких слов ещё прилипло и продолжает прилипать, уже как к языку российских тюрем - русских, немецких, французских... А в древней его основе, да, идиш, конечно.

Офени давно уже были не иудеями, а православными христианами. «Офе́ст», это крест на «фене», а значит, «офеня», это, просто, крещёный человек. Такой вывод сделал Владимир Даль, тщательно изучавший «феню» непосредственно в Алексино на предмет создания её словаря, так и не изданного.

И жили теперь офени так…

С мая по конец июля они трудились на своих полях как обычные крестьяне. Но прокормиться этим на бедной подзолистой почве Ковровщины было затруднительно. И несколько неурожайных лет подряд привели к тому, что после сбора скудного урожая, эти потомки хазарских иудеев банально отправились на заработки – и не руками работать, как русские крестьяне в «отхожих промыслах», а гораздо выгоднее - торговать по всей России мелким товаром, «ходить» с коробами со всякой всячиной по дальним местам. Отсюда, «ранние» офени – начиная с августа, и «поздние» - с октября.

Но был у офеней и основной, тайный товар - старообрядческие иконы и литература. Раскол же случился на Руси... И такой спрос образовался на «запрещёнку»... вот и наполняли его предложением, кстати, весьма успешно. И не они одни, кого только потом не было в книгоношах. Так под вывеской народа офеней образовалось крупное профессиональное сообщество, которое просуществовало вплоть до появления железных дорог, когда проще стало ездить, чем «ходить».

Офени не были в крепости, а были государственными крестьянами и поэтому не подвергались произволу помещиков. Уже к десяти годам каждый мальчик-офеня владел чтением, письмом и счетом. Без этого торговать было никак нельзя. В солдаты офени сроду не ходили, откупались.

Избы офеней были крыты не соломой, как у крепостных, а тесом. Наличники на окнах и ворота их усадеб были изукрашены искусными резными узорами. Необычным было и наличие в офенских избах горшков с цветами на подоконниках и занавесок на окнах. В каждой избе обязательно стоял начищенный медный самовар. И вообще, обстановка внутри офенских изб была весьма опрятной.

На воротах усадеб можно было увидеть прибитые пучки ковыля, знак того, что хозяин-офеня побывал в дальних странствиях. А у некоторых были прибиты на воротах даже рога северных оленей. Ареал странствий офеней, действительно, потрясал.

В дороге, на них, бывало, нападали разбойники, которые могли их ограбить и даже убить. Поэтому, «ходили» офени гуртом, минимум, по двое. А не «ходить» они уже и не могли, привыкли, хотя каждый мечтал о тихой старости на семейном подворье с мелочной лавочкой, где-нибудь в Костроме.

Селяне офеней ждали, но относились к ним с подозрением, опасаясь (и не без основания!), что те обманут с ценой или продадут некачественный товар. Поэтому, могли запросто их обругать, побить и выгнать из села. А не попадайся, офеня, на мошенстве и бегай быстро!

Ванины планы

Ваня был молодым красавцем-офеней девятнадцати лет от роду. Тонкие «семитские» черты лица, высокий, стройный, улыбчивый, смоляные кудри из-под дорогого картуза, модная одёжка, сильные руки, длинные ноги… Бегло читал, красиво писал, мгновенно складывал и вычитал в уме трёхзначные цифры. В общем, удалец!

Он начал «ходить» с малолетства. С шести лет отец уже брал его в дорогу, где он терпел много горя. Пинки, таскание за волосы, побои сыпались в изобилии, и мало-помалу он ко всему такому привык, зачерствел, окреп и сделался способным легко переносить всякие лишения.

В Шоде жила Ванина зазноба, красивая молодая черноглазая девушка из крепкой кержацкой семьи по имени Катеринушка, на которую у него имелись виды не только романтического, но и матримониального свойства. Попросту говоря, Ваня хотел жениться на Кате.

Они коротко познакомились год назад при таком же «приходе» офеней в Шоду, понравились друг-другу, обменялись несколькими фразами, а остальное за них сделало пылкое юное воображение. И вот… уже любовь! Ничего такого, как у всех тогда.

Ну не век же ему «ходить»! Молодой-молодой, но Ваня уже хорошо понимал, что «ходить» могли и другие, а он, с его смекалкой и ловкостью, сидя на месте при семье и торговой лавочке, мог неплохо ими руководить – закупать «правильный» товар, намечать маршруты следования, ладить с властями и даже платить подати.

Вообще, женщин у Вани было много. Но путешествуя по России, он благоразумно не связывался с безмужними юницами, за порчу которых их суровые отцы с братьями могли и прибить кольями. Да и зачем? Считай, в каждом селе обязательно находилась разбитная вдовушка или солдатка, которая была не прочь на ночку-другую подпустить к своему горячему телу молодого красавца-офеню, получив взамен памятное колечко, серёжки или что другое.

С Катериной было не так. Сходилось всё – большое и богатое село рядом с Костромой, в нём молодая и никем пока не тронутая красавица с богатым приданым, позволяющим реализовать заветную мечту о купечестве. И его, Катя, похоже, действительно, любила.

«Но высватают же её раньше меня, как пить дать, высватают! И уведут, пока я «хожу», - так думал Ваня.

И надо сказать, не без оснований. Хороших невест всегда и везде была нехватка. И уже не откладывая, он начал действовать…

— Эй-й, хлопчик, ты чьих будешь? — это Ваня мальцу на улице Шоды, — На-ка вот тебе пряничек медовый, сбегай до Катеринушки, шепни ей на ушко, мол, Ваня-коробейник пришёл, ждёт её к ночи, где ржаной клин с берёзовой рощицей сходятся.

Невероятно! Позвать безвинную девушку из семьи старообрядцев на свидание в ночь... Но что мы знаем о тогдашних нравственных правилах?

Свидание

«Парень с девушкой целуется, Просит цену набавлять…»

А потому что за бесконечной торговлей и хождениями к деревенским вдовушкам, никакого опыта романтического общения с молоденькими барышнями у Вани не было. Да он и не нужен был, всё же тогда за молодых решали родители – выбирали невесту, сговаривались с её родителями, высватывали, играли свадьбу… Всё по древним обычаям и установлениям, ни шагу в сторону. А молодые, просто, слушали и делали, чего старшие говорили.

А тут… настоящее романтическое свидание с далеко идущими планами на девушку! И как же ему на нём было себя вести? Как с вдовушками, раз-два и в дамки? Очевидно, нет! А как? Да как, как… Как уж выйдет, отступать было некуда.

И потомственный торговец Ваня, пока ждал Катеринушку в условленном месте под берёзками рядом с высокой и густой рожью, разложил на чистую рогожку весь товар из своего короба. А пусть берёт чего захочет, хоть и вообще всё, для неё ему ничего не жалко! Как говорили своим любимым женщинам его знакомые евреи:

«Я люблю тебя больше денег…»

И выглядело это весьма внушительно, как на ярмарке.

Тёплый летний день катился к закату, Ваня волновался и неожиданно для себя… заснул. Проснулся он уже в сумерках от того, как ему показалось, что рядом прозвенел хрустальный колокольчик - раздался негромкий девичий смех. Ну так и Слава Богу, пришла, желанная!

Дщерь сия, девица сущи, отроковица чюднаго домышления, зелною красотою лепа, бела велми, ягодами румяна, червлена губами, очи имея черны великы, бровми союзна и млечною белостию облиянна.

Катеринушка, действительно, была чрезвычайно хороша собой! Вполне уже сформировавшаяся милая и стройная девушка шестнадцати лет от роду. Русые волосы, огромные чёрные глаза, тонкая талия, перехваченная красивым ремешком, волнующая линия девичьей груди. В отличии от смуглого Вани, настоящая беляночка-костромичка, снегурочка.

Ваня так растерялся…

- Ну здравствуй, Ваня! – радостно сказала ему Катя, глядя на разложенный товар, - Всё коробейничаешь? - и дальше, игриво, - Поведай, что сколечко стоит? Но денешек у меня нет, посему могу с тобой по-другому расчесться. Поцелуями, пойдёт?

А ошарашенный её явлением Ваня всё молчал…

- Молчишь? Тогда я сама назначу цену! Вот перстенёк бирюзовый, лепый, так и быть, един разик за него тебя поцелую.

- Добавить бы надо, хозяюшка, - наконец разморозился Ваня, подхватив лукавую игру девушки, - Цену за него платил немалую. Да, не торгуйся ты, не скупись… Два раза, пойдёт? Добре! Подставляй-ка губки алые!

И началось…

Целая штука ситца с фабрики… Просил за неё три поцелуя, сторговались на два, кои тут же были ему и выплачены. Лента алая для кос, поясок для рубахи, подвязывать её на сенокосе. Эти даже по одному пошли, не передала Катя, отчаянно, но бережно с Ваней торгуясь.

Ах-х, какая же это была восхитительная торговля. Сладкое томление до помутнения рассудка... Бесконечное наслаждение!

В перерывах, когда уже и сил никаких не оставалось, отхлёбывал Ваня глоточек сладкой водочки, полуштофик которой Катя принесла с собою, но сама только пригубила, закусывал сыром и копчёной колбасой, кои тоже в его коробе имелись, и силы вновь приходили. Так и уговорил всю бутылку, прямо из горлышка.

Невероятно, девушка пришла на свидание со своей бутылкой водки! Но из песни слова не выкинешь...

В итоге, продал Ваня всё, что было у него в коробе и нисколько не пожалел, оно того стоило.

«Ах-х, как легко будет теперь пустой короб тащить, ремешок плечи не будет резать» - пронеслось в голове.

И вдруг…

Катеринушка погрустнела и тихо сказала:

- Потешились и полноте. Ничего не возьму, кроме вот этого бирюзового перстенька, на память по тебе. Не хочу и не буду без тебя, сердечного дружка, нарядная ходить.

И Ваня понял, пора от приятных игрищ переходить к серьёзному:

- Э-э-э, постой-ка грустить, Катеринушка! У отца своего, знаю, ты любимое дитя, а мне будешь, просто, любимая невестушка! И вот тебе моя нерушимая клятва: нынче уж «дохожу», опорожнится короб, приду домой на Покров и сразу тебя, душа-зазнобушка, поведу в Божью церковь под венец, жди!

В общем, они поладили! А что и как у них при этом происходило, знала только глубокая ночь и высокая спелая рожь, которая, свято храня эту тайну, к утру уже вся распрямилась!

Офенская ярмарка

«Эй, Федорушки! Варварушки! Отпирайте сундуки! Выходите к нам, сударушки, Выносите пятаки!»

- Эва, Тихоныч! – утром Ваня растормошил своего старшего товарища, заночевавшего в стогу свежего пахучего сена на поле под селом, - Похиляем на ширманку ширговать, ширговля востмарить немияшит! (Пойдём на ярмарку торговать, торговля ждать не будет!)

- Я уж думал, ты пропал! – спросонья проворчал старый Тихоныч, почему-то на русском, - Спал ли ты вообще ночью, торговец хренов? Ты как торговать-то с утра собираешься, коли бабой и водкой от тебя за версту разит?

- Да я тут ситцы ночью продавал! Обмыли маненько, - хохотнул Ваня, тоже переходя на русский, - Ничё, на Том Свете отосплюсь, добре всё будет, кваску вот выпью...

***

Благодаря умению «заговаривать зубы», офени могли продать практически любую вещь, даже самому прижимистому покупателю. В Америке их бы назвали «коммивояжёрами», а в новой России «напёрсточниками», знавших сотни, а то и тысячи, разнообразных присказок, прибауток, стишков и песенок. Весело, шумно!

Торгуя, офеня постоянно ими сыпал. Театр одного актёра! Устав, замолкал один, начинал другой, и так по кругу, практически, не повторяясь. И этой «музыке» их учили с детства. Недаром же они сами себя называли не офенями, а «музыками».

Выражаясь современным языком, офени за много лет интуитивно выработали и активно применяли в своём торговом ремесле практические приёмы воздействия на подсознание покупателей манипулятивных технологий агрессивного маркетинга.

Ну а как это прикажете называть, когда взрослый образованный человек в здравом уме и при твёрдой памяти, немного послушав эту плутовскую «музыку», доставал из кармана кошелёк и за рубли покупал у офени копеечную и совершенно ненужную ему дрянь. Или, позже, играл в напёрстки, в том числе и в долг… Все они, очухавшись, говорили потом о каком-то, вдруг, накрывшем их наваждении.

Вот и сейчас, Ваня с Тихонычем, разложились товаром на прилавке базарной площади Шоды. И началась натуральная офенская ярмарка на два голоса и без оркестра:

Зачали-почали поповы дочери. В нашей палатке нет нехватки! Духи и помада, кому чего надо?! Уж ты пей до дна, коли хошь добра, а не хошь добра, так не пей до дна. А это вот город Париж, не доедешь – угоришь. А это вот Летний сад, там девушки гуляют в шубках – в юбках, в тряпках-шляпках, зеленых подкладках. Юбки на ватках, пукли фальшивы, а девицы плешивы. Шляпка ежового пуха, носить дамам для духа. Сорок кадушек солёных лягушек. Материя маремор с Воробьиных гор. Шкап красного дерева, и тот в закладке у поверенного. Красного дерева диван, на котором околевал дядюшка Иван. Два ухвата, да четыре поганых ушата. Пять коз, да мусору воз… Вот моя книга-раздвига. В этой книге есть много чего, хотя не видно ничего. Тут есть диковинная птичка, не снегирь и не синичка, не петух, не воробей, не щегол, не соловей, — тут есть портрет жены моей. Вот я про её расскажу и портрет вам покажу. Для молодушек-лебедушек платки, гребешки, расписные петушки! Для красных девушек шпильки, иголки, булавки, приколки, и белила, и румяна! А вот мыльце умыть рыльце! На вид серенько, а моет беленько!

Через полчаса к их прилавку собралось, считай, всё женское население Шоды – солидные замужние женщины, юные девушки и даже старушки преклонного возраста.

- А вот ситцы богатые, они же миткали, кумач и плис. Мылá пахучие по две гривны за кусок, нелинючие румяна – молодись, бабка, за пятачок! Камни самоцветные в перстеньках, сами приметьте, как жар горят, - громко возвещал Тихоныч покупательницам, - Любчики заветные, коль кого надо приворожить!

И вскоре, вся эта офенская «музыка» дала свой обычный результат...

Начались рьяные толки баб, вдруг, ставших словно бы пьяными. Они вырывали товар из рук друг-друга, а из секретных мотков появлялись спрятанные там медные грошики. Две снохи одного тестя расцарапались в кровь за особо пёструю ленту. На одну из них, вострую Феклушку, раскудахталась её свекровь. Но потом от неё досталось и самим офеням:

- Принесло же вас, мошейников! Вот уж подлинно напасть! Жадные как попы-кутейники, из села бы вас колом!

Но это ладно, пустые бабские угрозы, а вот старый Тихоныч так божился из-за каждого гроша, что даже привычный ко всякому Ваня ёжился…

«Пропади моя душа… Чтоб тотчас же мои очи лопнули… Чтобы с места мне не встать… Провались я...»

Но это срабатывало и покупки совершались одна за другой.

«Не торговец, а удивление! – подумал набожный Ваня, - Как ему божиться-то не лень… А вдруг сбудется?!»

И потихонечку, полегонечку, офенская ярмарка выдохлась, товар почти весь раскупили, а довольные бабы в новеньких платках разошлись по домам.

Офени ещё немного потоптались, помузицировали, а потом быстро свернулись и тоже пошли своим путем. За селом они остановились и честно поделили барыши…

- Ох-х славно, Тихоныч, ты торгуешься! – сказал напарнику Ваня, перекрестившись на Храм, - Что ж не весел?

– В день теперя не отплю́ешься… Как еще меня Бог прощает? Опять осквернил ложию уста… Но не обманешь, не продашь! – отвечал старый Тихоныч, тоже долго крестясь на Храм, - Одно надёжит: кабы приходилися в строку все речи продавцов, все они давно бы провалилися. До единого купца… Сквозь сырую землю-матушку провалились бы… эх-х!

Эпилог

И на этом рассказ о любви Вани и Катеринушки обрывается. Оборвал его сам Н.А.Некрасов. Дальше уже не про любовь, а про то, из-за чего поэма «Коробейники» была запрещена цензурой, да и сейчас не в обязательной школьной программе.

Если коротко, Ваню и Тихоныча на болоте одним выстрелом убил и ограбил лесник Давыд Петров. Взял тысячу рублей, огромную сумму. А Катернинушка... Возможно она потом нашла себе другого жениха.

Рождение владетеля востока (лубок)

Своя правда

Владетель Востока, Владивосток... «город камней, людей и бескозырок». Китайское название Хайшеньвай - залив трепанга. Трепанг, это морской огурец или, по-китайски, «морской хрен», где «хрен», это не растение.

Главная улица Владивостока – Светланская, в обиходе Светланка, тот ещё флюгер. Изначально она именовалась Американской, в честь пароходного корвета «Америка», на котором генерал-губернатор Восточной Сибири граф Николай Николаевич Муравьёв-Амурский в 1859 году, через год после заключения им Айгунского договора с Китаем, обходил новые российские земли с моря, и обнаружил отличную защищённую бухту с очертаниями, схожими с бухтой Халич (Золотой рог) в Стамбуле. На её берегу он и определил место для строительства военного поста с именем «Владетель Востока», позднее переиначенного во Владивосток. Может зря?

Но в 1873 году улица была переименована в Светланскую, уже в честь фрегата «Светлана», который в составе эскадры под командованием вице-адмирала Константина Николаевича Посьета, на неделю привёз во Владивосток великого князя Алексея Александровича.

Николай Николаевич Муравьёв-Амурский имел воинское звание «генерал от инфантерии», что по тогдашней «Табели о рангах» было несколько ниже, чем «генерал-адмирал» у Алексея Александровича. Да и жалованный ему императором Николаем I титул графа не шёл ни в какое сравнение с титулом природного великого князя. И этого вполне хватило, чтобы местные властьимущие лизоблюды, наплевав на все подвиги своего геройского генерал-губернатора, переименовали Американскую в Светланскую. Зачем? Да чтобы ублажить отпрыска императорской фамилии безо всяких подвигов, кроме того, что он пожертвовал городу деньги на библиотеку.

В январе 1891 года, когда стало известно о предстоящем посещении Владивостока наследником престола цесаревичем Николаем Александровичем, по скверной традиции собрались уже было переименовать Светланскую в Николаевскую, но не срослось, ограничились строительством «Арки Цесаревича».

В 1924 году, после кончины Ленина, улица вновь была переименована – теперь в Ленинскую, большевики не были оригинальны. Но почему не «Ленина», или не «имени Ленина», как в других городах, неведомо.

В 1992 году улице было возвращено изначальное (зачёркнуто) название Американская (зачёркнуто) Светланская с которым она до сих пор и пребывает в трудах, торговле и светской суете, не обращая никакого внимания на свой монархический апеллятив.

И так во всём... А потому что, здесь, на краю земли, сам собою устроился огромный плавильный котёл для пришлых человеков. Отсюда особенный менталитет жителей - сплав из многих. В культурном коде жителей Владивостока есть – открытость, бесстрашие, способность рисковать, понимание важности моря, влияние Азии, локальный патриотизм и желание новых возможностей. Это всё чувствуется.

***

И началось...

Второго июля 1860 года транспорт Сибирской флотилии «Манджур» под командованием капитан-лейтенанта Алексея Карловича Шефнера доставил на указанное Муравьёвым-Амурским место стройбат – сорок человек, под началом прапорщика Николая Комарова. Эта дата и считается днём рождения города. И правильно считается!

До сегодняшнего дня Владивосток строили как мощную базу флота, остальное – как уж выйдет, несмотря на наличие с 1868 года утверждённого генплана, почти с его основания.

Позже сюда пришли строители Транссиба вместе с самим Транссибом, воткнули рельсы в океан, да и остались здесь жить. Работы по стройке было много, а рабочих рук не хватало.

Потом потянулись крестьяне со всей страны, которым здесь давали землю – сто десятин на семью в бесплатное пользование, остальное - по три рубля за десятину. Бери сколько хочешь! Крепостное право уже отменили, поэтому, землю крестьяне брали охотно, по воле царя превращаясь в казаков и образуя войско. Так сегодня и звучат тёплыми летними вечерами на живописных берегах речки Уссури, где-нибудь в Кировке, казачьи песни на чистейшей украинской мове.

Третья переселенческая волна случилась после Великой Отечественной Войны, когда на Дальнем Востоке в массе понадобились специалисты. Ввели надбавки к зарплате и получили множество людей, которые сначала думали, что заработают и вернутся, но остались здесь навсегда.

А больше переселенческих волн во Владивостоке и не случалось, если не считать сезонные наплывы китайских и корейских огородников. Народа на таких больших территориях, в сравнении с перенаселённой Москвой, катастрофически не хватает. Не мотивируют к переезду сюда ни «дальневосточный гектар», ни дешёвая ипотека. Не уезжают, и то ладно. Хотя чего уж там... факт, вся остальная центральная Россия тоже теряет народонаселение дальневосточными темпами.

Вообще, до последнего времени влияние Москвы здесь было крайне мало. Из-за расстояний, конечно. Сейчас Москвы стало больше, пошла активная стройка на московские деньги.

Но до сих пор леворульные автомобили в городе называют «с атипичным расположением руля». «Жигули» и «Волги» в потоке не встретить, и ремонтировать их негде.

Женщины на улицах Владивостока дорого и эффектно одеты. Это бросается в глаза. Значит у здешних мужчин есть работа и деньги.

Многочисленные отмены результатов выборов, довыборы, перевыборы, срывы выборов, нарушения на выборах, протесты против итогов выборов, повторные выборы... Это всё тоже Владивосток, единственный в своём роде.

И даже криминалитет здесь свой, доморощенный. Ближайший «вор в законе» сидит аж в Хабаровске.

«Широта крымская, да долгота колымская» - говорят во Владивостоке. Здешняя природа, это смесь южного и северного набора флоры и фауны. Причиной тому аккумулятор тепла в виде океана, но с холодным Владивостокским течением рядом с берегом. Тайфуны, цунами, туманы и ветер, ветер, ветер! В недалёкой тайге – женьшень, кедры, тигры и виноград. Зимы несуровые.

Памятники Владивостока

В городе множество памятников. Они, как и положено памятникам, добросовестно стоят и напоминают, каждый своё. Или сидят, не суть важно. Но кто сказал, что эти памятники мертвы? У «нашего всего» А.С.Пушкина, например, памятники частенько оживали – Золотой петушок, Командор, Петр I. А уж в европейской культурной традиции вообще существует множество сюжетов о живых памятниках, одна Галатея чего стоит.

И вот представим...

На ночной прогулке по Светланской, где-то в районе Фуникулёра, встретились два самых важных, кто бы что не говорил, памятника Владивостока – Н.Н.Муравьёву-Амурскому и В.И.Ленину, в жизни никогда не пересекавшихся по причине разных исторических эпох. Но один этот памятник город основал, а второй - встряхнул до основания, впрочем, как и всю Россию. И что они сказали друг-другу? Прислушаемся...

***

Л.: - Хочу вас поздгавить, батенька Николай Николаевич! Меня вот убгали с денег, товагищ поэт Вознесенский гасстагался, а вас, наобогот, поместили на пятитысячную купюгу. Тепегь вот уже не меня, а вас по лицу сальными пальцами мусолят. Это же дикость и безобгазие! Не обидно?

М.: - Императоров мусолили, любезнейший Владимир Ильич, и ничего, не обижались. Другое мне обидно, что молодёжь Владивостока нас с вами уже совсем не знает. Сам слышал, как девочка у своего отца спрашивала возле вас:

- Папа, а кто это, Ленин?

А он ей в ответ:

- Царь, что ли... Или хоккеист такой был, посмотри в Интернете.

- Про себя так вообще молчу. У молодёжи Владивостока до последнего времени только одна мысль была – «съездить в Японию, купить машину и продать подороже». Так писатель Задорнов говорил.

Л.: - Н-да, хоккеист... какая агхинелепость. Так может сами гасскажем им пго нас, пго Владивосток? Пгостыми словами, не как в книгах, котогые они не читают. Лубок, скажете, пгимитив? Так же это называлось в ваше вгемя? Книжки, что офени-ходебщики носили в когобах для газвлечения и пгосвещения пгостого нагода? Пгелестные, знаете ли, были книжки, с цветными кагтинками. Помните, у Некгасова:

- Эх-х, полным полна моя когобушка?

М.: - Ну как же, конечно помню, и певал не раз, когда пивал, было дело. Как все. А давайте! Лубок, так лубок, хуже не будет. Начинайте вы, Владимир Ильич, у вас владивостокская история покороче моей будет.

И памятник Ленину рассказал свою историю...

И на Тихом океане свой закончили поход...

На вокзальной площади Владивостока, где «рельсы вылезают из кармана страны» непосредственно и поезда дальше не идут, с 1930 года стоит памятник вождю Октябрьской революции (или переворота) Владимиру Ильичу Ленину, авторства скульптора Козлова. Он точная копия памятника у Смольного, установленного в 1927 году в тогда ещё Ленинграде, ныне Санкт-Петербурге.

В отличие от своего питерского двойника, указывающего уже не только революционным матросам и рабочим, а вообще, всем желающим, направление на Зимний дворец, свою правую длань бронзовый Ленин из Владивостока простирает в сторону бухты «Золотой Рог», то есть в море:

«Там заработаешь!» - так местные моряки объясняют этот его жест.

«А здесь пропьёшь!» - приписывают они же глубокий смысл жесту его левой руки, которая сминает в кулаке знаменитый картуз и указует вниз, в землю.

На постаменте памятника начертаны ленинские слова, произнесённые им двадцатого ноября 1922 года на пленуме Моссовета, в своём последнем публичном выступлении. Это когда с интервентами и белыми было наконец-то покончено, и во Владивосток уже с месяц как вступила Народно-революционная армия Дальневосточной Республики во главе со своим главнокомандующим в жёлтых английских сапогах на шнуровке – харизматичным двадцатишестилетним литовцем Иеронимом Уборевичем.

«Владивосток далеко, но ведь это город-то нашенский» - произнёс тогда Ленин, имея ввиду вступление ДВР в РСФСР.

Естественно, позже эту его фразу переиначили: «Владивосток хоть и нашенский, но он далеко-о!» И с этим трудно не согласиться...

Осенью 1954 года Никита Хрущёв, прилетев сюда впервые, так и сказал, ещё находясь в ошалелом от перелёта состоянии, но тем не менее чётко сформулировав тезис об истинном величии России:

- Ни хрена ж себе... Девять часов летели, а всё по-русски говорят.

В 1964 году под памятник Ленину комсомольцы заложили капсулу с посланием к будущим поколениям:

«Здравствуйте, счастливые люди, живущие при коммунизме! Завидуем вам...».

Но завидовать, как оказалось, было нечему! В 1991 году местные экстремисты на волне оголтелого очернительства советского прошлого и при полном попустительстве тогдашней милиции, пришли валить памятник. Однако, прокоммунистически настроенным пенсионерам удалось его отстоять. Была битва, в которой правда тяжёлых пенсионерских костылей и палок оказалась проворнее, чем кривда голых кулаков очернителей.

И это всё о Ленине во Владивостоке, если коротко.

А вот рассказ памятника Муравьёва-Амурского. Он подлиннее...

Дела амурные и амурские

Николай Николаевич Муравьёв-Амурский... Невысокого роста, с лицом красным, одутловатым, но моложавым, с курчавой рыжеватой шевелюрой. Нервный, подвижный, ни усталого взгляда, ни вялого движения. В обычные дни он носил серую суконную шинель и общий армейский мундир. Левая рука, раненная при штурме Ахульго, висела на перевязи.

Граф скорее походил на только что испечённого прапорщика, чем на генерал-губернатора. Вставал чуть свет, ложился позже всех. Любил солдатские щи и кашу с ржаными сухарями. Не терпел почестей. Всегда замечал и благодарил за исправную службу. Мгновенно отстранял нерадивых, нечестных и был страшен в гневе, мог посадить в тюрьму за навет, преследовал судей, вынесших неугодный ему приговор и всё такое прочее.

Так, однажды, он распорядился выстроить штрафных солдат попарно с забайкальскими крестьянскими девушками и сам (!), поп наотрез отказался, обвенчал их: для заселения Приамурья нужны были семьи.

***

А начиналось всё так...

В конце августа 1847 г. новый тульский губернатор Николай Муравьев узнал, что днями, проездом на юг, через вверенную ему Тулу проследует император Николай I. Город мгновенно вылизали, но государь его не увидел, ибо была ночь и он спал. А Муравьев, естественно, сопровождал кортеж спящего императора по губернии.

В селе Сергиевское, ныне Плавск, уже почти на границе губернии, император наконец-то проснулся и в семь часов утра пятого сентября 1847 года, в избе старосты села дал Муравьёву высочайшую аудиенцию. На ней Николай I огорошил его известием о том, что уже как сутки назначил его Иркутским и Енисейским генерал-губернатором и командующим войсками Восточной Сибири с негласной целью создания Тихоокеанской береговой линии укреплений по опыту Черноморской.

Император лично налил две рюмки водки и, подняв свою, произнёс:

«Поздравляю тебя, генерал. Отныне ты — губернатор Восточной Сибири. Край громадный, забот там невпроворот. Крепко на тебя надеюсь...»

Это назначение вызвало у Муравьёва шок, а в свете - изумление, близкое к остолбенению, и породило множество слухов. Завистники шипели:

«Тридцать восемь лет, мальчишка, а ему дали полцарства – от Оби до Тихого океана!»

Пошла гулять байка, что Николай I спросонья принял молодого генерал-майора Муравьева за его полного тёзку, пожилого генерал-адъютанта Николая Николаевича Муравьева, в будущем — Муравьева-Карского.

Но выбор императора не был случайным. Муравьёв первым из губернаторов поднял вопрос об освобождении крестьян. Вот тогда император Николай I и обратил на него внимание, как на «либерала и демократа». Но не сослал, а наоборот, назначил. Именно такой человек – знающий, деятельный, честный, патриот, ему и нужен был в Восточной Сибири, где сенатская комиссия только что обнаружила крупные хищения у предыдущего генерал-губернатора Вильгельма Руперта. Его даже хотели отдать под суд.

Ну и как водится, это назначение совсем немного подтолкнула великая княжна Елена Павловна, у которой Коля Муравьёв в юности подвизался в камер-пажах.

Итак, в феврале 1848 г. Николай Муравьев с молодой женой-француженкой, в православии принявшей имя Екатерина Николаевна, отправился к месту новой службы – город Красноярск. И там он оказался на своём месте. Сам он о своём назначении писал так:

«Таким образом исполнились все мои живейшие желания: я на поприще огромном и вдали от всех интриг и пересуд вашего общества и света».

В Красноярске его ждали с тревогой и не ошиблись. По приезду Муравьёв сразу же устроил чистку губернаторского аппарата. При этом, он часто нарушал закон. На высокие посты он назначал доверенных молодых людей, не имевших на это формального права. Муравьёв безжалостно разрушал местную иерархию и демонстративно оказывал помощь политическим ссыльным, декабристам и петрашевцам. Жалобы и доносы на него хлынули в Петербург мутным потоком, но император Николай I хода им не давал и всегда удовлетворял все прошения Муравьёва. Ну почти...

***

И всё у них получилось!

В переговорах с китайской делегацией Муравьёв напускал тумана, валял Ваню и заводил рака за камень... то он от имени царя пугал китайцев войной, а то обещал им богатые подарки.

Так или иначе, но шестнадцатого мая 1858 года был подписан русско-китайский Айгунский трактат (договор). По нему Приморье и северный берег Амура отошли России. Кроме этого, сплав по Амуру, Сунгари и Уссури теперь дозволялся только российским и китайским судам.

За подписание Айгунского договора Николай Муравьёв получил титул графа, двойную фамилию Муравьёв-Амурский и чин генерала от инфантерии.

Сам Муравьёв подвел итог своего многолетнего труда так:

«Нетщетно трудились мы: Амур сделался достоянием России».

В Иркутске эту дипломатическую победу Муравьёва праздновали два месяца подряд. Была построена триумфальная арка - Амурские ворота. Флаги, сотни транспарантов и щитов с вензелем Муравьёва были развешаны по всему городу. На большом обеде тосты сопровождали пушки, а на площади перед Благородным собранием было выставлено угощение для всех желающих – пять бочек водки.

***

Государственная служба графа Николая Николаевича Муравьёва- Амурского завершилась девятнадцатого февраля 1861 года - в один день с отменой крепостного права. Он был уволен императором Александром II, с которым у графа уже не было прямого и доверительного контакта, как с Николаем I, да и дело уже было сделано. Новый царь отклонил две подряд его реляции о совершенствовании устройства Восточной Сибири и генерал-губернатор понял:

«Пора уходить!».

Тогда он писал:

«Никто не должен быть на одном месте более десяти лет, иначе он обрастает жиром, и толку от него нет».

Его уговаривали, но он отвечал:

«Переслуживать – преступление!».

Был ли он при этом искренен, или, просто, обижен, Бог весть...

И в марте 1861 года граф Николай Николаевич Муравьёв-Амурский уехал во Францию, на родину жены, изредка наведываясь в Россию на заседания Государственного совета, в котором по отставке с поста генерал-губернатора получил место. И прожил он в Париже ещё двадцать лет.

***

18 ноября 1881 года граф Муравьёв-Амурский скончался и был похоронен на Монмартрском кладбище в семейном склепе его супруги-француженки.

Но на родине его не забыли и в 1903 году даже хотели перевезти прах генерала в Россию, однако помешала Русско-японская война. А в 1908 году, к пятидесятилетию заключения Айгунского договора, в Париж прибыла делегация от приамурских городов. Тогда останки Николая Николаевича были перенесены в отдельное захоронение, а на собранные по подписке средства на могиле был установлен каменный православный крест с тяжёлый серебряным венком и надписью:

«От городов Приморской области — Хабаровска, Владивостока и Никольска-Уссурийского, — графу Муравьёву-Амурскому. 1858–1908».

В 1980-х годах на парижском кладбище началась реконструкция и заброшенная могила Муравьёва-Амурского оказалась под угрозой уничтожения.

Но страшного не случилось!

Двадцать седьмого декабря 1990 года саркофаг с останками графа Николая Муравьёва-Амурского и серебряный венок с его парижской могилы были доставлены во Владивосток.

А двадцать первого сентября 1991 года в городском сквере на пересечении улиц Суханова и Лазо состоялось перезахоронение праха генерал-губернатора. Но привезённый венок с парижской могилы устанавливать на постаменте памятника не стали, а передали его на хранение в Музей истории Дальнего Востока. Мало ли что, всё-таки двадцать килограммов серебра.

Но почему прах графа привезли именно во Владивосток, а не в Хабаровск или Благовещенск?

А потому что, человеческий фактор и своя рука владыка. Ведь всё произошло по инициативе замечательного владивостокского краеведа и абсолютного патриота города Бориса Алексеевича Дьяченко – моряка, географа, педагога, инженера, депутата и фотографа – инициатора целого ряда значимых для Владивостока перезахоронений, установки памятников и восстановления прежних названий улиц города.

И второго июля 2012 года во Владивостоке торжественно открыли памятник Муравьёву-Амурскому, авторства скульптора Константина Зинича. На нём Николай Николаевич изображён в парадном мундире со свитком в руке — Айгунским договором.

***

Два памятника, два портрета великих личностей, кто бы как к ним не относился. А если кто и подзабыл историю города, так ничего страшного, дело житейское... лубки напомнят.

В Ленинграде, городе...

Памяти Олега Ивановича Даля!

Ох-х и денёк выдался у ленинградского психиатра-эпилептолога Ирины Михайловны Машковой. Ох-х и денёк...

Но обо всём по порядку.

***

1980 год. Ленинград, улица Ивановская, дом восемнадцать. Психоневрологический диспансер номер девять Володарского, ныне Невского, района. Кабинет доктора Машковой.

Ну вот… Три минуты телефонного разговора и как и не было всех этих лет! Её грудь под белым халатом - твердая тугая «тройка», поднималась и опускалась! В животе порхали бабочки, а кровь стучала в висках. Женская физиология, мать её.

«Мой Олежка, мой милый синеглазый оленёнок», - так она его называла когда-то.

На все его спектакли в Ленкоме бегала, ни один не пропустила. Стояла под сценой со скромными цветочками, ждала, когда он выйдет на поклоны. Млела и таяла в его руках, когда он расстёгивал на ней кофточку. Смешная такая кофточка у неё тогда была, девчачья, с пуговичкой на шее.

А он взял и женился на её лучшей подруге по весёлой студенческой юности – ленинградской красотке Лизке Эйхенбаум, дочери театрального художника чистых графских кровей Алексея Апраксина, которая только что развелась с мужем - известным режиссёром Леонидом Квинихидзе, и будто бы даже дала зарок впредь замуж не ходить. Лгунья!

Лизка с мамой Ольгой Борисовной - дочерью выдающегося советского филолога с мировым именем Бориса Михайловича Эйхенбаума, жила в «писательском» доме на улице Широкой, ныне Ленина, дом тридцать четыре - тридцать восемь, последнем жизненном пристанище Анны Ахматовой, с окнами на тот самый дом по улице Лахтинской, семнадцать, где когда-то жила Ксения Петрова – Блаженная Ксения Петербургская. Ещё не Святая, но уже самая популярная в СССР милостивая небесная заступница и просительница перед Богом за всех ленинградок и вообще советских женщин.

Вот Ксения-то, видимо, Лизке и выпросила у Бога милость по её горячей молитве. Да так, что та была Елизаветой Апраксиной, а стала Елизаветой Даль.

Как это всё пережили Ирина и Лизкин тогдашний женатый любовник писатель Сергей Довлатов?! Пьяный, он рыдал от жгучей обиды и душевной боли на груди Ирины, но сделать уже ничего не мог. И она не могла. Так, обнявшись, они сидели на его диване и рыдали.

Сергей уже как пару лет уехал в США. Даже звонил оттуда иногда. Пьяный! Но она сразу клала трубку. Там же в США уже давно жил и позапозапрошлый Лизкин любовник - ленинградский поэт Иосиф Бродский.

С тех пор у Ирины Михайловны не было подруг. Так, приятельницы и коллеги по работе. Зато была большая квартира на Петроградке, новая машина «Волга» и дача в Репино. Прекрасный муж. Тоже, кстати, врач – сосудистый хирург в «цековской» больнице на Каменном острове, лучшей в городе. Сын, уже подросток. Они любили её, а она их.

Да ладно, чего уж там, дело прошлое. Вот позвонила сегодня ей Лизка через много лет, а злости на неё уже не было. Всю злость время перемололо.

- Ирочка, дорогая моя! – слушала она в трубке усталый и измученный голос бывшей подруги, - Умоляю! Найди время! Посмотри Олега! Я вчера его привезла из Москвы, разобранного. Никому он там не нужен. Зачем бежал? От меня. От себя. Умрёт он там один.

- Что у него? – коротко спросила Лизку доктор Машкова.

- Алкогольная эпилепсия, судороги.

- Ясно! – мгновенно собралась во врача Ирина Михайловна, - Завтра, к 13-00, привози его ко мне в ПНД. Чёрт с ним, с обедом.

***

За окном золотая осень и по ночам ещё не холодно. До дождей пошуршать листьями в ленинградских парках одно удовольствие! Город хоть и бывшая, но столица великой Российской Империи, недобитая большевиками, и в это время года красота его просто немыслима. Впрочем, как и всегда. Но речь не о красоте Ленинграда, а о водке.

Н-да! Уж чего-чего, а водки в Ленинграде, как и во всём СССР, всегда было море разливанное! Мяса не было, а водка была. Олимпиада дорого обошлась государству, а длящаяся Афганская война и того дороже.

В 1980 году самая дешевая «поллитра» без наименования, просто «ВОДКА», в магазинах стоила три с половиной рубля. Плюс залоговая стоимость посуды на двенадцать копеек. Вот те самые памятные всем гражданам СССР «три шестьдесят две» и получались. В народе эту водку за своеобразное оформление этикетки называли «коленвал». А ночью, по десять рублей за бутылку, водка незаконно, но практически свободно продавалась на стоянках такси. Советская милиция кормилась с этой торговли и особо ей не мешала. Это то, о чём ещё летом пел Владимир Семёнович Высоцкий, земля ему пухом:

В Ленинграде-городе — как везде, такси, Но не остановите — даже не проси! Если сильно водку пьёшь, по пьянке, Не захочешь — а дойдёшь к стоянке!

Уровни заболеваемости алкоголизмом и тянущимися за ними сердечно-сосудистыми и психоневрологическими заболеваниями в СССР просто зашкаливали за все мыслимые пределы и били мировые рекорды! ЛТП - лечебно-трудовые профилактории, были переполнены, а в ПНД стояли очереди.

***

Ирина Михайловна Машкова, в девичестве Копылова, 35 лет, коренная ленинградка, врач высшей квалификационной категории. В общении очень приятная и вежливая женщина. Местные эпилептики её просто обожали. Она их тоже. Сколько их у неё уже было...

Запись к доктору Машковой на месяцы вперёд. Трудная и неприятная эта болезнь - эпилепсия. Полностью к сожалению неизлечимая. И лучше чтобы с больным постоянно кто-то был. Тот, кто был способен и, главное, знал, как ему помочь при неожиданно начавшемся припадке. А то как «здрасьте» - утопления, падения, ожоги, переломы, остановки сердца, провалы в памяти, выпадение языка и различные психические расстройства.

А если это всё ещё случалось по пьянке... Ох-х не дай Бог!

Но совсем недавно в Ленинградском Горздравотделе, на большом совещании-семинаре врачей – психиатров, психологов, неврологов, эпилептологов, наркологов и др., работающих в ПНД и профильных лечебных учреждениях города, выступал сам профессор Случевский - заведующий кафедры психиатрии Ленинградского санитарно-гигиенического медицинского института. «Главный психиатр Ленинграда», как его называли. И в свой речи глубокоуважаемый Фёдор Измайлович рассказал коллегам удивительные вещи:

Оказывается, при лечении эпилепсии и других психоневрологических заболеваний и зависимостей, в Китае, Великобритании и др. странах, уже использовались живые ядовитые змеи.

Да, Ирина Михайловна слышала об этом, но самой ей сталкиваться с лечением эпилепсии и алкоголизма живыми змеями не приходилось. Таблетки, уколы с противосудорожными препаратами - карбамазепин, топирамат, вальпроаты, вот её рабочие медикаментозные инструменты и как эпилептолога, и как психиатра. А живые змеи - нет! Не учили её, студентку-отличницу, этому в мединституте и на всех последующих курсах усовершенствования врачей-эпилептологов.

Однако, судя по сообщению авторитетнейшего в Ленинграде коллеги:

В Челябинске. После посещения серпентария девочка 13-ти лет с синдромом Дауна впервые начала произносить слова.

В Томске. Десять лет назад в результате родовой травмы у новорожденной девочки в мозгу образовалась гематома, которая и стала причиной эпилепсии. Припадки случались практически каждую ночь. Горы лекарств! Хотя бы для того, чтобы состояние девочки не ухудшалось. Родителям по 30 лет и оба уже седые. В 10 лет в подарок дочери на день рождения папа принёс домой двух американских ужей вида «маисовые полозы». Через год общения со змеями эпилептические припадки у девочки прошли. Исследования показали - гематома, вызывающая приступы эпилепсии, рассосалась. Девочка была абсолютно здорова.

Механизм излечивающего воздействия змей на нервную систему человека пока не был до конца изучен, но оно (это воздействие) уже подтверждено многочисленными примерами (Спецброшюра Минздрава СССР, «ДСП», под роспись).

И Минздрав СССР совместно с вновь образованным ГКЗ - Государственным комитетом по делам со змеями при Совете Министров СССР под председательством Галины Леонидовны Брежневой (Здесь профессор Случевский слегка кивнул чутким и всё понимающим коллегам - да, да, дочери Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева), сообщили о начале широкой программы научно-практических исследований в этой области и призвали лечащих врачей принять в ней активное участие.

И в целях радикального снижения уровня психоневрологических заболеваний и расстройств, Минздрав СССР уже одобрил следующие шаги:

1. Лечащим врачам - рекомендовать семьям контролируемого ими контингента завести небольшой домашний серпентарий. Для этого подходит обычный аквариум или даже картонная коробка. С одним-двумя домашними питомцами - неядовитыми видами змей (ужами, полозами, питончиками). Все они в широком ассортименте продавались на т.н. «Птичьем рынке» по адресу – Кондратьевский (ныне Полюстровский) проспект, 45, на территории «Кондратьевского (ныне Полюстровского) рынка».

Для получения исчерпывающих консультаций и брошюр по устройству домашних серпентариев, подбору для него питомцев, их содержанию и кормлению, нужно обращаться в Зоологический институт Академии наук СССР (Южный пакгауз Биржи) в народный факультатив «Профессия – змеелов!» под руководством профессора Ильи Сергеевича Даревского.

2. В критических случаях, требующих немедленного вмешательства, грозящих гибелью и/или тяжёлым травмированием пациента и/или врача, экстренно вызывать по «03» дежурную высокомобильную бригаду ГКЗ, кроме прочего укомплектованную специально обученной ямкоголовой (гремучей) змеёй вида Cerastes или Crotalus, для производства ею укуса пациента.

При этом, лечащим врачам необходимо было помнить, что один укус такой змеи, хотя и приводил к полному и безрецидивному выздоровлению пациента от любых форм эпилепсии и психических расстройств и зависимостей, вкл. алкоголь и наркотики, имел стоимость как автомобиль «Жигули» (тренировки, спецкормление, организация перевозок, содержание и страхование змей).

Квота Ленинграда по таким чудо-укусам до конца 1980 года – 500. За укусами сверх этого количества, руководство будет вынуждено обращаться к Галине Леонидовне напрямую. Однако на следующий 1981 год квоту для Ленинграда в Минздраве СССР обещали существенно увеличить.

«Удивительно! Но почему бы и нет, раз это действительно помогает? — думала Ирина Михайловна по дороге домой, — Только вот что странно... Профессор Случевский велел держать форточки кабинетов лечащих врачей зимой расклеенными. Интересно, зачем?»

***

Кабинет доктора Машковой. На следующий день. На часах 13:00.

Ирина Михайловна врач опытный и она, конечно, знала, что такое алкогольная эпилепсия. Хуже не бывает! Алкоголь 100% приводил к дефициту витаминов группы B, в частности тиамина, что существенно повышало риск развития собственно эпилепсии. При абстинентном синдроме (похмелье) после запоя - у больного фиксировалась бессвязная речь, беспричинная агрессия, галлюцинации, судороги, нарушения сознания и координации движений. А ещё эпилептические припадки и делирий – «белая горячка».

И наверняка в анамнезе Олега, кроме алкоголизма, эпилепсии и судорог, были ещё и травмы головы различной степени тяжести. Падал ведь по пьянке.

А на пороге её кабинета уже стояли двое до боли знакомых ей людей - Олег Иванович и Елизавета Алексеевна Даль.

Н-да! А Олег внешне сильно изменился. Он уже не её «синеглазый оленёнок». Как всегда модный, в своём любимом джинсовом костюме. Опухшее лицо. Да он же в отключке! Как кукла, глаза мутные, ничего не видел и никого не узнавал. Лизка, а она тоже сильно изменилась, постарела, подурнела, привела его под ручку из машины и посадила на стул. Рядом села сама.

«Вот они мы, приехали, лечите нас! Ни медкарты, ни анализов… ни-че-го, — почти весело подумала Ирина Михайловна, — Ну что же, начнём лечить!»

В таком состоянии пациента полноценный сбор его анамнеза невозможен. А что там блеяла Лизка? Да наплевать. Установочные данные Олега для медицинской карты она все итак помнила – Даль Олег Иванович, русский, родился в Москве 25 мая 1942 года, 38 полных лет, артист театра и кино, рост 185 см, женат (формально, но до сих пор на Лизке!) Да, предварительный диагноз – алкогольная эпилепсия, но надо ещё уточнять.

И доктор Машкова начала пальпировать пациенту череп под волосами. Когда-то студентка-медичка Ирочка Копылова их так любила гладить. А он бесконечно мурлыкал под её руками. Нравилось ему.

«Так и есть! Два шрама. Следы от ударов. Один зашит, другой нет, видимо так зажил. Температура. Давление. Пульс. Всё плохо! Стетоскоп. Ритм сердца на слух синусовый. Слава Богу, нет аритмии (проверить по кардиограмме!). Кожные покровы — очаги депигментации, участки „шагреневой кожи“, фиброзные бляшки, плоские ангиомы на лице в зоне иннервации тройничного нерва. В полном наборе»

Всё! С Олегом более-менее ясно, тут и думать нечего. Надо его отправлять на Пряжку (старейшая психиатрическая больница Ленинграда на набережной Мойки, 126). Там хороший знакомый заведующий профильным отделением. Он всё устроит в лучшем виде — отдельная палата, хорошее отношение персонала. И она Олега за полгода обязательно вытащит! И не таких вытаскивала. Только вот Лизку... нафиг! И чтобы никаких посещений родственников. Запретить! Сама, сама. А потом… А потом, суп с котом! Всё, собралась во врача! Ишь, поплыла, дура старая!

- Значит так, Елизавета Алексеевна! – обратилась доктор Машкова к смирно сидящей на стуле Лизке тоном не терпящим возражений, - Олега Ивановича я у Вас забираю. Прямо сейчас. Паспорт его давайте мне и вот здесь распишитесь в журнале, что не возражаете и согласны на его лечение в условиях стационара.

И пока Лизка расписывалась в журнале, так и не уловив главного смысла ей сказанного «…я у Вас забираю», доктор Машкова позвонила в Скорую. Обычное дело, транспортировка «психиатрического» больного из ПНД-9 на Пряжку по назначению лечащего врача. Но в ближайшей новой Восемнадцатой подстанции по ул. Народная, дом 47/2, свободных «психиатрических» спецбригад не было, все на выезде. Осеннее обострение же у городских психов-алкашей.

- Или ждите, или звоните на Первую подстанцию, они побогаче! - сказала ей диспетчер Восемнадцатой.

И Ирина Михайловна позвонила в Первую. Оттуда минут тридцать езды рафику с работающей синей «мигалкой», а то кто его знал, когда на Восемнадцатой что-то освободится. Ничего, она лучше подождёт немного.

И вдруг…

Глаза Олега Ивановича прояснились и он увидел перед собой… Так бывает при тяжёлой алкогольной эпилепсии - короткая ремиссия и спонтанное включение сознания, ничего особенного.

Конечно он узнал Иришу Копылову! Да и не забывал он её никогда. Он всех своих баб помнил, не так уж много их у него и было. Они ему изменяли, да, но сам он им никогда. Ниночке Дорошиной, Танечке Лавровой, Ирочке Копыловой и Лизочке Апраксиной. Он на всех на них, кроме Ирочки, как честный человек попросту женился.

«Рождённый пить, гулять не может!» - так о таких как он говорили в народе.

А он и не спорил, всё так оно и было. Но очнувшись, увидеть перед собою сразу двух своих баб, причём одну в белом халате… Это уже слишком, такого у него ещё никогда не было! Да они сговорились, что ли?! Его мучать, не иначе?! А ему итак... Вот, суки! И поэтому он их сейчас... убьёт!

И у Олега Ивановича начался приступ алкогольного делирия. «Белой горячки», если по-простому.

Бьющие как молнии и скручивающие его судороги не давали ему ухватить ни одну из женщин. Бегали они обе вокруг стола отменно, видать, учёные. Он пытался и у него в конце концов получилось... Он схватил за ножку стул и запустил им вдогонку. Стул попал в шкаф, зазвенело и осыпалось разбитое стекло дверок.

Не хотите умирать?! Убегаете?! Тогда он умрёт сам! А они пусть живут, ему не жалко!

***

Корчась от судорог, правой рукой Олег Иванович всё же поднял с пола кусок разбитого стекла и его острым краем ударил по венам левой руки. По венам он не попал, судороги оказались сильнее остатков сознания, но он старался. И в итоге порезал кожу на ладони. На пол кабинета брызнула кровь. Царапина по сути, но эффектно, очень по киношному!

- «Первая»?! ПНД «Девять», Машкова, - закричала в трубку Ирина Михайловна, - Экстренный вызов! У неадекватного пациента начался делирий! Да белочка же, белочка! Угроза жизни пациента (а про свою и Лизкину забыла?!)

- Принято! Бригада рядом с вами. С выезда на Седова. Встречайте через пять минут! - отметила срочный вызов в журнале диспетчер Первой подстанции.

Ох-х и повезло им всем!

И через пять минут беготни и жуткого ора...

В кабинет доктора Машковой буквально ворвалась дежурная высокомобильная бригада ГКЗ. Пока они параллельно базировались на Первой подстанции «Скорой помощи» на Профессора Попова. Оттуда же у ГКЗ были и экипажи их бригад. Фельдшер, здоровенный двухметровый бугай, тащил в руках довольно большой пластиковый ящик с решёткой на передней стенке.

Аккуратно поставил ящик на пол. Миг и голова Олега Ивановича оказалась зажатой подмышкой у фельдшера, а его ноги хаотично трепыхались в воздухе. Шея буйного пациента при этом уже была оголена и надёжно зафиксирована.

Врач молодой человек. На вид ему было лет 30, но он уже с лысиной и усами. Явно семитских кровей. Дирижировал:

- Ближе! Ещё ближе! СТОП!

Шея пациента была уже рядом с решёткой пластикового ящика. Вот так нормально! И решётка ящика открылась.

- А-а-а-а! – в ужасе завизжала Лизка, она увидела...

- Пошла вон, дура! Чего ты визжишь, как свинья на опоросе?! Змею перепугаешь! – выпихнула плохо соображающую Лизку в коридор уже всё понявшая хозяйка кабинета доктор Машкова, - Сиди тихо, позову!

А из тёмного пространства ящика, постоянно цвиркая раздвоенным язычком, медленно выплывала голова довольно крупной змеи. Это была Crotalus cerastes - рогатый гремучник, красивая двухметровая особь, действительно, с двумя маленькими симпатичными рожками на голове.

- Ну что, Скарапеюшка, змеиного царя дочь, - обратился к ней видимо очень креативный молодой врач, - Работаем?! А потом сразу едем обедать! Мышки, лягушки, крысята, всё уже тебе затарено на Кондратьевском, от пуза. Лады?!

КЛАЦ!

Змея сделала быстрое движение и на шее Олега Ивановича появились две маленькие кровавые точки. И сразу пришёл дурной запах. Жуткая омерзительная вонь! Она мгновенно разлилась по кабинету, накрыв собой всех присутствующих. Голова змеи уже была в ящике и решетка закрыта. А бездвижного Олега Ивановича, а он похоже пребывал в глубоком обмороке, положили прямо на рабочий стол Ирины Михайловны.

«Кушетку надо бы в кабинет заказать» - отрешённо подумала доктор Машкова.

- Э-э-э, Вас должны были предупредить насчёт, э-э-э, дурнопахнущей ароматики, - обратился к Ирине Михайловне молодой врач, - Мы-то уже привычные.

- Да, нас предупредили… почти, - с непривычки кашляла и задыхалась доктор Машкова, длинной деревянной шваброй открывая форточки на окнах, - И что дальше мне делать с этим пациентом, доктор?

- Да что хотите! Он же теперь полностью здоров, и по эпилепсии, и по алкашке. Как очухается через полчасика, можете его домой отпустить. Он больше уже никогда, ни в приступ не завалится, ни бухать не будет. В рот не возьмёт. Ни водку, ни сигареты. Проверено. С гарантией! Скарапея своё дело знает.

- Э-э-э, нет у него пока никакого дома в Ленинграде! Везите его на Пряжку, я его там на отделении понаблюдаю пару месяцев, - решительно скомандовала Ирина Михайловна, - А там видно будет.

- Как скажете, доктор, Ваш пациент. Грузи его, Вася, гоним на Пряжку! И сразу обедать! - наклонился он к решётке, чтобы в ящике его услышали.

- Направление же нужно! - вспомнила доктор Машкова, - Я сейчас выпишу. Как Ваша фамилия, доктор?

- Доктор Розенбаум, Александр Яковлевич, к вашим услугам. Анестезиолог-реаниматолог Первой «гвардейской» скоропомощной подстанции города-героя Ленинграда, - улыбнулся в усы креативный врач, - Давайте я распишусь в Вашем журнале, что забрал пациента. И Вы мне, доктор, тоже распишитесь, что подтверждаете целевой расход... э-э-э, спецматериала.

А звероподобный фельдшер Вася уже грузил Олега Ивановича в РАФик под окном кабинета. В одиночку! Ох-х здоров! РАФик как РАФик. «Скорая помощь» с синей мигалкой на крыше. Новый. Оборудован как реанимобиль. В нём было специальное место для ящика со змеёй. Только на стекле салона дополнительная зелёная эмблема. Обыкновенная медицинская эмблема – змея обвивала чашу и сверху три буквы - ГКЗ.

И вдруг...

Змея на эмблеме повернула голову и подмигнула Ирине Михайловне. Мол, всё будет нормально, сестрёнка, не дрейфь! И застывшая от изумления доктор Машкова это всё отчётливо видела из окна своего кабинета.

Или ей это только показалось?

Писательница

Рассказ стал финалистом конкурса «Абитуриент-2025» Литературного института имени А.М.Горького (Москва) и опубликован в журнале «Невский проспект» (СПб), №18 сентябрь 2025.

(Невероятная новогодняя история)

В ноябре стало как-то совсем неуютно. Мало того, что погода глобально испортилась... Ну где это видано, чтобы в Новосибирске в ноябре на улице шёл дождь и стояли лужи, было мерзко, сыро и темно? Так ещё и совсем закончились деньги. А «милый друг» Вася Шестапёров больше не отвечал на её отчаянные и призывные звонки.

«Ясно, к жене Васечка вернулся, - грустно подумала Даша, - Он давно уже эту мысль вынашивал, я же чувствовала»

И пришлось ей идти на интернет-сайты рекрутеров искать работу - редактор, корректор, сценарист и т.д. Не в кабалу же сбербанковскую залезать.

После общения с известным московским издательством, куда она послала рукопись своего нового чудесного романа, над которым корпела ночами, заплетая сюжетные кружева, тщательно шлифуя описания и вырисовывая тушью стильные чёрно-белые иллюстрации...

Да, она ещё и очень неплохо рисовала. Но «чудесным» её роман назвала не она, а её однокашница, редакторша в этом издательстве.

- Какое наслаждение словом, Дашенька, настоящая русская литература, почти Бунин, конечно, берём! - сообщила она обрадованной Даше по телефону.

Но потом трубку взял продюсер издательства и сказал:

- А где драконы, Дарья Владимировна? А гарем? А двенадцать продолжений за год написать сможете? Тогда тираж полторы тысячи, без аванса, двадцать рублей с каждого проданного по факту экземпляра и 5% роялти. Вам, как ветерану Куликовской битвы, 7%! Пойдёт?!

- Нет, не пойдёт!

... иллюзии Даши закончились. Жить только литературным трудом в России давно уже стало не-воз-мож-но! Не Советский Союз чай, где корочки с золотым тиснением «Союз писателей СССР» открывали писателям любые двери и давали всё – деньги, ненормируемый рабочий день, квартиры в «писательских» домах, автомобили без очереди, отдых в Болгарии и много ещё чего.

- Ну а что я могу сделать?! – чуть не плача в трубку жаловалась ей редакторша позже, - Теперь они, продюсеры, в издательствах главные. Рулят всем творческим процессом, писательские баллы и свои деньги высчитывают, а мы, редакторы, теперь так, для мебели. Того и гляди поувольняют всех за ненадобностью.

«Чудес не бывает!», - повторяла и повторяла про себя Даша, листая страницы сайтов с разделами «Требуются».

И вдруг…

Она обратила внимание на одно, показавшееся ей несколько странным объявление:

«Новосибирское отделение международной транснациональной корпорации приглашает на работу конвергенторов национальных языковых сегментов. Требования к соискателям: высшее образование по специальности «литработник» со знанием любого национального языка народов России. Пол и возраст - любой. Заработная плата высокая. Подробное резюме с приложением копий творческих работ отправлять на адрес: JobNSK@babbonatale.com»

Телефона или других вариантов связи в объявлении не было, только электронная почта.

«Хм-м! Я зачем-то понадобилась McDonald’s, – грустно констатировала Даша, - Хотя вряд ли, зачем им там в их международной транснациональной корпорации наши сибирские писатели? Ишь, «конвергентор языкового сегмента», фраза-то какая! Знать бы ещё, что она означает?»

«Да чёрт с ним, с писательством, уже вряд ли пригодится, — подумала Даша, — СТОП! А ведь вроде как я соответствую их требованиям...»

А что, за её плечами московский литинститут имени Горького, в который она поступила сразу после Новосибирской школы, три изданных «в бумаге», а потом ещё и дважды переизданных книги лирической прозы, сборник стихов, рассказы и повестушки в журналах-«толстяках», крымско-татарский язык в совершенстве...

Этот язык у неё ещё со времён работы в ташкентском литературном журнале на крымско-татарском языке «Йылдыз». Сидеть дома и ждать мужа-офицера со службы она не захотела, подвернулась работа, вот и выучила язык. Пять лет она отдала этому журналу как редактор «детских» рубрик, занимаясь своим любимым делом. Читала детские письма, отвечала на них, писала смешные стихи и рассказы, весело было… Аяз Деде, это Дед Мороз по крымско-татарски. Тогда она была молода и счастлива!

А потом СССР сломался. Мужа-майора вместе с ней, Дашей, и его ракетной частью вывели из жаркого Узбекистана в далёкое Забайкалье, он начал пить и она, не выдержав, уехала к маме в Новосибирск.

Да чем она рисковала, посылая своё шикарное писательское резюме?! Да ничем! И Даша нажала на клавиатуре кнопку «Отправить». И тут же забыла об этом, продолжая выискивать другие, более ей понятные вакансии.

Но буквально через минуту почтовая программа звякнула, ей пришёл ответ:

«Ваше резюме получено, о результатах его рассмотрения мы Вам сообщим в ближайшее время. С уважением, Новосибирское отделение международной транснациональной корпорации «Babbo Natale».

Баббо Натале?! Но это же по-итальянски Дед Мороз?! Она помнила, у неё была такая детская викторина в «Йылдызе» - Санта Клаус в США, Кыш Бабай у татар, Дед Мороз в России, Зюзя у белорусов, Баббо Натале в Италии, Отец Рождества в Англии, Пер-Ноэль во Франции, Папа Ноэль в Испании, Вайнахтсман в Германии, Дядо Коледа в Болгарии, Дед Микулаш в Чехии, Мош Джерилэ в Румынии, Телапо в Венгрии, Джед Мраз в Боснии и Герцеговине.

И точно, из любопытства набранный ей на клавиатуре сайт www.babbonatale.com был на итальянском языке и украшен изображениями итальянского зимнего волшебника во всех видах – на санках, среди детей, с оленями и т.д.

«Видимо, какой-то предновогодний розыгрыш» - вяло подумала Даша.

Но тут почта снова звякнула. Ей пришло письмо следующего содержания:

«Уважаемая госпожа Дарья Владимировна Титова! Ваше резюме рассмотрено. Предлагаем Вам прибыть в офис Новосибирского отделения корпорации для обсуждения конкретных условий Вашей работы на позиции конвергентора крымско-татарского языкового сегмента, завтра, в 14-00 по адресу: Башня «Сити», рядом с ЖК «Chicago» на улице Кирова, между улицами Ленинградская и Толстого, пятьдесят пятый этаж, офис 55/1. Руководитель сектора конвергенторов языковых сегментов Галина Микулашевна Сынягурка, вн. тел.: 4-97»

Чудеса?!

«Да какие там чудеса, — подумала Даша, — Мало она что ли собеседований проходила? И всё ведь впустую, никому тётки чуть за сорок не нужны»

***

Но на следующий день бесшумный лифт мгновенно вознёс Дашу на пятьдесят пятый этаж огромного небоскрёба в самом центре Новосибирска и первое, что бросилось ей в глаза в большом и современном офисе с множеством сотрудников - даже не потрясающие виды города из панорамных окон «в пол» на высоте сто восемьдесят метров, а длиннющая стена, вся увешанная детскими рисунками с надписями на разных языках.

- Ах-х! - только и смогла она выдохнуть.

И сразу нахлынуло! В её ташкентском кабинете всё было так же. Ну конечно в гораздо меньшем масштабе, но от этого не менее близкое и любимое.

Чудеса?!

- Да какие там чудеса, что Вы, сплошной бизнес! – объяснила встретившая её госпожа Сынягурка, моложавая красавица-блондинка средних лет со старомодной длинной косой и ногами от шеи, - Ваша задача, внимательно вычитывать приходящие Деду Морозу письма от детей на крымско-татарском языке, в Вашем случае - Аяз Деде, и готовить креативные ответы на них - приветствуются стихи с картинками, и выдавать своё заключение относительно состава подарка и заданий в его уплату адресатом – стихи наизусть, песни, танцы и т.д. Далее, заполненная и подписанная Вами форма уйдёт нашим комплектаторам и в итоге специально обученный в Новосибирском государственном театральном институте «Аяз Деде», трезвый и пунктуальный, примет у адресата плату и вручит ему, или ей, красиво упакованный подарок перед самым Новым годом. Всё!

- А в чём же бизнес?

- А бизнес, Дарья Владимировна, в том, что детские подарки производят множество конкретных производителей по всему миру. И они, предоставляя нам эти подарки бесплатно и без ограничений, ещё и очень неплохо нам платят по факту их широкого распространения в целевой детской аудитории с условием сохранения на изделиях всех фирменных этикеток и торговых знаков производителей.

В общем, чем больше Вы подарите крымско-татарским детям подарков, тем лучше будет для всех. Это учтётся в компьютере. Со списком имеющихся вариантов подарков, а это тысячи постоянно пополняемых наименований, Вы сможете ознакомиться на нашем сайте в закрытом разделе для сотрудников. Свой аккаунт и пароль получите позже.

- А почему же наш сайт на итальянском языке?

- Это «зеркало». Просто сайт на домене www.дедмороз_нск.рф сейчас барахлит, его чинят программисты, и мы временно пользуемся итальянским «зеркалом» сайта. Отделения корпорации и «зеркала» сайта с национальными наименованиями Деда Мороза есть в каждом городе-"миллионнике" мира. Дети везде одинаково ждут от него подарков на Новый год и пишут ему письма.

- А если придёт письмо от взрослого человека?

- Ну и что?! Так часто бывает! В этом случае проявляйте гибкость и креатив. Так, если взрослый крымский татарин, проживающий в Новосибирске или области, попросит у Аяз Деде в подарок себе на Новый год «Мерседес», подарите его ему, но в виде красивой коробки с макетом автомобиля.

Запомните, новогодний подарок от Деда Мороза, это не средство обогащения или выживания, а свидетельство явленного чуда, небесная радость ребёнка или взрослого, не более. Но и не менее.

Работа, как видите с плавающей нагрузкой по году. В декабре густо, все работаем без выходных, а летом пусто, длинные отпуска. Хотя, например, у китайского языкового сегмента всё по-другому, там Новый год наступает в конце января. Да, да, китайцы живут не только в Китае, в Сибири их тоже хватает. Монголы празднуют Новый год в конце февраля, иранцы в марте, иракцы и мьянмцы в апреле, эфиопы в сентябре, гамбийцы в октябре, гавайцы и йеменцы в ноябре. И у всех есть дети, которые пишут письма с просьбами Деду Морозу. Так что скучать нам не приходится.

Конкретно, Ваша месячная заработная плата будет состоять из нескольких неравных частей: постоянная с авансом пятьдесят процентов, который Вы получите уже сегодня, написав заявление о приёме на работу; доплата за количество подаренных Вами подарков сверх нормы; премии от производителей и ещё много всяких доплат, надбавок и премий – за креатив, за литмастерство и т.д.

Конвергентор национального языкового сегмента Вашего уровня и квалификации у нас получает примерно …сот тысяч рублей. Плюс Вам будут доступны различные льготы – бесплатные два билета на любые новогодние представления и мероприятия с участием Деда Мороза; любые бесплатные подарки каждого наименования в списке; на работе – бесплатные обеды в нашей столовой по новогоднему меню, включая колбасные нарезки, красную икру, популярные салаты «Оливье», «Крабовый», «Мимоза», «Селёдка под шубой» и «Винегрет», мандарины и др. фрукты, шоколад, сладкая газировка и пр. Ну Вы с этим меню, конечно, знакомы. Кроме спиртного! Брать его можно, но употреблять только дома, и лучше в отпуске.

Остальное узнаете в процессе работы. Приступать уже завтра, в 8-30, работы сейчас очень много, Новый год на носу! Ну как, согласны? – резюмировала встречу милейшая Галина Микулашевна.

И тут Даше стало как-то не по себе...

Чудеса?!

«Да какие там чудеса, просто так случайно совпало!» - подумала она.

- Д-да, я с-согласна, к-конечно!

***

И с этого момента жизнь Даши превратилась в Рай. Естественно, как его представляли немолодые люди творческих профессий.

Теперь, с раннего утра и до позднего вечера она читала, сочиняла, улыбалась, хохотала, придумывала, рисовала, лакомилась мандаринами, бутербродами с красной икрой и «Селёдкой под шубой», обильно одаривала крымско-татарских деток всем подряд! И при этом совсем не думала о деньгах. Они теперь просто у неё были в том волшебном количестве, которое позволяло любой нормальной женщине о них не думать постоянно. Надо – пошла, взяла!

И если это был не Рай, то что тогда Рай вообще?!

Пару раз ей звонил бывший «милый друг» Вася Шестапёров, но она даже не подняла трубку. Всё! Поздно, свободен, ибо, бросил её одну в трудную минуту.

Она теперь даже не шла на работу, летела. А потому что там:

«Селям алейкум, азиз къартбаба Аяз Деде! Манъа зовут Джамиля Гафарова. Манъа 8 лет. Мин хорошо учусь во втором сыныф. Мин умею танцевать народный кырым-татарча оюн. Подари миңа джаным къокълу Барби, она манъа гъает нравится».

«Селям алейкум азиз Джамиля! Мектюп алгъаныма твоему письму. Вот и посмотрим на твой оюн, мин гъает люблю на него смотреть. И ещё покажешь миңа свой дневник с хорошими къоймакъ. А за это мин подарю тебе не только къокълу Барби, но и её доста Кена и двухэтажный хане, где они живут. Корюшкендже, сенинъ Аяз Деде!»

И роспись Аяз Деде во весь лист на его личном бланке, она сама их придумала и нарисовала. Та-а-к! Ещё нужно заполнить и подписать форму для комплектаторов корпорации - Барби, Кен, их дом, мебель, машина.

Следующий!

Дома она в декабре практически не бывала. Так только, переночевать, да зарядить полосатому коту Мурзу его миски. Он мальчик самостоятельный, еду потреблял рационально, растягивал во времени. Вдруг мамы Даши завтра вообще дома не будет? Во-первых, декабрь, пик рабочей нагрузки. А во-вторых, корпорация постоянно держала несколько стандартных номеров в соседнем IQ Aparts ****, естественно, бесплатных для задерживающихся на работе допоздна сотрудников. Очень удобно!

А ещё коллеги-конвергенторы... Со многими она уже познакомилась. В основном, это женщины, но были и мужчины - моложавые, симпатичные, умные, образованные, воспитанные, спокойные, интеллигентные, вежливые, креативные, начитанные, непьющие. Просто замечательные мужчины! Она и не думала, что такие ещё существуют.

И один из коллег, Олег Павлович Сорокин, разведён, в недавнем прошлом редактор детского литературного журнала «Кард» (Соколенок) на лезгинском языке, издававшимся в Дагестане, начал за ней ухаживать. А она была и не против.

А перед самым Новым Годом, прямо под бой курантов, Олег сделал ей предложение. Конечно, она его ждала и сразу согласилась, не совсем же дура.

Чудеса?!

«Да какие там чудеса?! — подумала она, — Просто достойному мужчине понравилась достойная женщина. Он влюбился. А она в него. И что же тут такого? Это жизнь!»

Она никогда не относилась к мужчинам как к «мясу» для здоровья. «Мясо» быстро надоедало. А поговорить? А рассказать? А послушать? Первый и последний её муж, офицер, вернее, тогда ещё курсант, покорил её тем, что с ходу определил автора «Му-Му» Ивана Сергеевича Тургенева. И только через много лет, подшофе, он признался ей, что просто запомнил кем-то случайно рассказанный дурацкий анекдот:

Перед памятником Гоголю стоят Брежнев и Суслов. - А скажи, Михал Андреевич, кто «Му-Му» написал? - Тургенев! - Вот и я говорю, Тургенев. А памятник Гоголю поставили!

И больше она замуж не ходила. А зачем? Мужчины у неё, да, случались, бывало, и замуж звали, но элементарную проверку «Кто „Му-Му“ написал?» не прошёл ни один. Так и не сложилось.

Вася Шестапёров... Случайная встреча. Подвёз её, голосующую на обочине Красного проспекта, когда она торопилась на заседание своего литобъединения. Сначала вроде бы понравился. Весёлый, с деньгами. Правда, говорил, подставляя междометия «ё», «б» и «нах» после каждого слова, но это сейчас всеобщее, даже дети матерятся. Ну и закрутилось аж на пять лет. Приходил-уходил, когда хотел. Так и ушёл. Она не держала, но, видимо, опять он передумал... А она - нет!

***

Вася даже подрался с Олегом, когда как-то вечером всё же выпас её у подъезда на своём чёрном BMW X5 и сломя голову бросился на Олега, вдруг, увидев их, мирно идущих под ручку к ней домой на Титова - Ха! Титова живёт на Титова! - от метро «Студенческая».

Здорово ему тогда Олег кулаком по сопатке засветил! Кровь брызнула на снег... Ничего страшного, но эффектно, как в кино.

И началось...

Это не так, когда дерутся дети или подростки - крик, шум, и до первой крови. Взрослые мужики из-за своей женщины дерутся молча и яростно, до смерти. Хорошо, хоть, никаких твёрдых и колюще-режущих предметов у них в руках не было, не готовились же, а то бы и впрямь поубивали друг друга... И ещё хорошо, что была зима, снег, скользко, оба тепло одетые, соответственно, и удары были вполсилы, в падении.

А она бегала вокруг них, копошащихся в снегу, а потом и дома, обихаживая Олегу свежие ссадины, и хохотала про себя от восторга! Это же когда из-за неё мужики дрались-то в последний раз? Да, вспомнила, в Москве, на танцах в клубе военного училища ракетчиков, куда они студентками бегали по выходным. И тоже зимой, аккурат перед Новым годом. Как в другой жизни это было, ох-х!

***

Жить они с Олегом решили у неё. Он пока снимал. Свою-то квартиру бывшей жене с дочкой оставил. А у Даши была хоть и мелкая, но трёшка, от мамы ей досталась. И всё там было для жизни, им на двоих хватит за глаза и уши. А если станет мало, прикупят метры, деньги были у обоих. Или долгосрочную беспроцентную ссуду можно было в корпорации оформить. В общем, варианты были.

Н-да, на двоих... Была бы она хоть на десять лет моложе, родила бы Олегу сына. Дочка у него уже была, шестиклассница Наташа, она часто к отцу заходила. И Даша была не только не против этих встреч, но и двумя руками «за»! Прекрасная, воспитанная девочка, отличница, книгочейка, рисовала, пробовала слагать стихи. Их мама слегка загуляла, пока Олег вкалывал в Махачкале на богатых пап лезгинских деток. Но это было и хорошо (Ох-х, прости Господи за такие мысли!). А то как бы они с Олегом встретились?

***

Дома было тепло и уютно. Полосатый котяра Мурз на подоконнике кого-то намывал в гости и что-то взмуркивал спросонья, по-своему, по-кошачьи. Олег уже спал, отвернувшись к стене от света её лампы. Он славный, большой и добрый, любил её, она знала.

Ходячая энциклопедия! Как начнёт рассказывать! Увлекался историей лезгин - леги, лакзы, лекеби. Она и тысячной части не знала о них, кроме, конечно, всем известной «лезгинки».

Наверное - И это было чудом! - чтобы у неё появилось всё и сразу - любимая работа, любимый мужчина, деньги! Когда она была маленькой, тоже, ведь, писала письма с просьбами к Деду Морозу, уже и не помнит о чём. Может, дошли наконец?!

- Вы так изменились, Дарья Владимировна, - обратилась к ней её начальница Галина Микулашевна Сынягурка, - Похорошели, помолодели, постройнели, я же вижу!

- С-спасибо, - улыбнулась Даша, она тоже так думала.

- Главный редактор нашего корпоративного издательства «Волшебная книга» Михаил Потапович Медведев посмотрел рукописи Вашего нового сборника детских рассказов, стихов и рисунков. Сказал, возьмёт всё. Просил Вас к нему зайти, обсудить договор и гонорар.

Ох-х, да она с этой своей лучшей в мире работой уже скоро разговаривать стихами начнёт! От счастья, конечно. На крымско-татарском языке, естественно! Только записывайте!

И ещё у Даши, видимо, случился какой-то эмоционально-гормональный взрыв. Глаза заблестели, а кожа подтянулась. Лет пять ушло в минус, точно! Она это чувствовала.

Всё, спать! Завтра рано вставать, работа ждать не будет и письма крымско-татарским деткам сами себя не напишут.

И приснился Даше сон - яркий, цветной и чудесный...

***

Конец января. Заельцовский парк. Резиденция руководителя Новосибирского отделения корпорации - зимнего волшебника из семьи Дедов Морозов, кстати, племянника того самого, главного, из Великого Устюга.

Перед красивыми коваными воротами выстроились в относительно ровную линейку необычные и разнообразные транспортные средства: голубой вертолёт, серебристые автомобили-кабриолеты; сани-розвальни с медвежьими полостями и впряжёнными в них тройками лошадей; обычные санки с одной лошадкой, оленем или осликом; роскошные снегоходы Sky Doo, большие трёхколёсные велосипеды на «зимней» резине и даже одна садовая четырёхколёсная тележка. Отдельно свалены в кучу охотничьи лыжи и коньки-снегурочки на валенки. Поодаль пришвартовался к забору приличных размеров дирижабль.

В конференц-зале резиденции за длинным столом сидели все национальные зимние волшебники России. Проходило заседание Совета директоров Новосибирского отделения международной транснациональной корпорации с множеством названий, но единой, по сути.

В повестке дня заседания числились вопросы:

1. Утверждение результатов празднования прошедшего Нового года по версии русского царя Петра I, то есть, первого января.

2. Планы на следующий Новый год.

3. Разное.

Результаты уже утвердили, планы наметили. По пункту 3 докладывала член Совета директоров Г.М.Сынягурка.

- Галю-Галичка-Сынягурочка, дочка, короче! – кричали ей из-за стола старшие коллеги в расшитых шубах и валенках, - Кого одарить, кого наградить и айда в трапезную, есть уже охота!

- Вот я подготовила список сотрудников отделения корпорации на одаривание в январе по результатам года! Голосуем сразу списком? Хорошо! Принято единогласно.

Один случай особый. Новый, вернее, новая конвергенторша по крымско-татарскому языковому сегменту - Дарья Владимировна Титова. Да, да, Ваш куратор, уважаемый Аяз Деде. У неё за месяц – новая детская книга весёлых новогодних рассказов на крымско-татарском языке, и ещё книга стихов и рисунков. Всё уже в нашем издательстве у господина Медведева, в следующем году разложим их по подаркам, если останутся. Если нет, допечатаем. И самих подарков крымско-татарским детям она подарила в три раза больше обычного нормативного количества.

- Это да, пришлось нам пошевелиться, пока всё развезли и вручили, - улыбнулся в усы тюркский зимний волшебник Аяз Деде. От остальных коллег он отличался национальным синим кафтаном, кожаными сапогами вместо валенок и своеобразной шапкой. Ездил на тройке лошадей.

- Какие предложения по Титовой?

- У неё там вроде «вторая молодость» нарисовалась? Минус пять лет!

- Коллеги! Давайте не будем скупердяйничать! Двадцать лет! Утверждаем? Принято единогласно!

- Галю, доченька, сынягурочка наша любимая, запиши Титовой минус двадцать лет в список на одаривания в январе!

***

- Олег, проснись, он пинается!

- М-м-м, Дашенька, кто пинается? Я сплю!

- Ну ты что, дурак, не понимаешь?

- А-а-а-а!