Испепеляющее касание

Ловушка королевы

- Держи, с меня хватит, - я хлопнул по растрескавшейся от старости столешнице рукой. Но звук был не глухой, а звонкий, ведь о дерево ударился металл. Когда я убрал руку, Семён увидел перед собой серебристого цвета значок президента шахматного клуба. Отталкивающее, слишком бледное лицо восьмиклассника Семёна вытянулось от удивления, он начал мерзко скалиться, но спохватился и изобразил серьёзность.

- Жаль, что тебе не хватает времени, Андрей, нам всем было очень приятно учиться у тебя и...

И ещё куча вранья. Семёну в отличие от других не было приятно, он, как уж на сковороде, вертелся, пытаясь придумать поводы для перевыборов президента клуба, выискивая недостатки в моей работе, но я его опередил и сдал пост сам.

- Уверен, следующим выберут тебя. А если нет, то отдашь значок тому, за кого проголосуют...

Семён кисло и вымученно улыбнулся - как это я смею сомневаться в его победе.

- ...мне вообще это всё уже не интересно.

Последняя фраза прозвучала, как гвоздь в гроб самооценке соперника. Он теперь был не победителем в финальном забеге, а нищим на паперти, которому бросили мелкую монету. Он даже не нашёл, что ответить. А я и не собирался слушать его дальше, поэтому повернулся к собеседнику спиной и взглянул на зал.

Подтрибунное помещение школьного стадиона выглядело, как дом праведника. Всё идеально чистое, но старое и тесное. Трибуна, определявшая нашу архитектуру, придавала потолку необычную форму. Он шёл под углом от большой стены с окнами, всё снижаясь, пока не встречался с полом в противоположном конце комнаты. Тридцать квадратных метров, пять столов, которые были заняты лишь во время ежемесячных турниров, зелёная грифельная доска и несколько стульев перед ней. Всё, чем обладал клуб на данный момент. На подоконнике стояли около десятка шахматных досок, отличающихся степенью изношенности. Какие-то сильнее выцвели, какие-то потеряли железные замки, мешающие фигурам высыпаться. Вот и всё наше шахматное государство, не так уж и жалко покинуть пост его президента.

Мой громкий удар значком по столу привлёк внимание восьмерых других участников, и многие, наверное, подумали, что я сделал это намерено. Но я просто не рассчитал силу, а не пытался актерствовать.

- Андрюх, ну ты же не уходишь... - грустно протянул Жора Котлов - слабый игрок, который почти не прогрессировал, но регулярно копался в книгах и старался узнавать что-то новое.

- Да не, Жора, конечно нет. Играем дальше. Куда же я без наших турниров? Мне же тут так везёт...

...везёт? Я ухмыльнулся собственным мыслям. Да тут и речи не идёт о везении. Я просто на голову сильнее всех в клубе. Все гроссмейстеры, с которыми я вступал в переписку, говорили, что играть надо с теми, кто сильнее. Только так можно развивать навык. А тут что?

Я посмотрел на шахматную доску, затем перевёл взгляд на напряжённое лицо Семёна, который думал над своим ходом. Мы во второй раз подряд встретились в финале. И я в весьма опасной ситуации. Теоретически. Вот только если Семён не увидит сложную комбинацию ходов с жертвой собственного "качества", то он проиграет снова. А для меня это будет третья подряд победа в ежемесячном турнире. Была бы пятая подряд, если бы я не симулировал болезнь в апреле, чтобы пропустить соревнование и дать шанс другим игрокам. Пока Семён радовался своей победе в апрельском турнире, я с большим интересом разбирал шахматные задачи из статьи Шилова, шахматного журналиста, который вёл колонку в "Советском спорте". Тот же Шилов писал в газете, что не далек год, когда по всей стране будет проведена цифровая сеть, и шахматисты смогут играть друг с другом, даже находясь в разных точках мира. Но пока в нашей уральской глуши был только один компьютер, и тот в университете.

Тем временем Семён вновь разочаровал меня, упустив свой единственный шанс на победу или ничью. Мы сделали ещё несколько ходов, и с лица оппонента пропала довольная улыбка. Он всё посчитал и понял. Но слишком поздно.

Я мог бы выиграть в два хода, но решил закончить в один.

- Сдаюсь, - сказал я и повалил собственного короля на доску небрежным движением пальца.

- Какого хрена? - заворчал Семён, глядя на клетчатое поле и пытаясь найти собственный игровой перевес, которого я якобы испугался. Но потом он поднял взгляд, встретился со мной глазами и закипел.

Семён ударил кулаком по доске, отчего последние "оставшиеся в живых" фигуры попадали.

- Сдашь десятку в фонд, на покупку новых досок, - сказал я с хладнокровным злорадством.

- Ты уже не президент, ты не решаешь... - злобно огрызнулся Семён.

И только сейчас я сообразил, что дважды за день унизил его, сделав подачку. Наверное, не стоило так жестоко... Но не могу же я одновременно считать и обычную шахматную партию, и бесконечную игру под названием "жизнь". Я же, черт возьми, не Капабланка!

Уже уходя, я услышал, как меня окликнула единственная девушка в нашем клубе - скромная и старательная Маша.

- Ты же ещё вернёшься? - спросила она.

Маша не всегда видела мат в два хода, но всегда видела людей насквозь. Может, ей стоило пойти на психолога? Девушка явно не тем занималась в жизни, но мы просто не хотели говорить ей этого из жалости. И вот я улыбнулся, сказал "вернусь". Хотя возвращаться мне совсем не хотелось.

Следующий месяц я не появлялся в клубе, занимаясь своими делами. Родители старались выгнать меня летом на улицу, чтобы я не сидел взаперти над книгами и шахматной доской. И я радостно играл в футбол с одноклассниками, ел мороженое, купался в речке: одним словом, проводил нормальное лето школьника поступившего в десятый класс.

Но по вечерам я всё равно разворачивал "Советский спорт", отыскивая новую статью Шилова, решал шахматные задачи и разбирал чемпионские партии из книги "Лучшие шахматные баталии двадцатого века".

Я не собирался бросать шахматы и через месяц в конце июля вновь вернулся в наш тесный клуб с косым потолком, чтобы посмотреть на очередной турнир.

К своему удивлению, я увидел новое лицо. Новички у нас редкость. Над доской, за которой сидел новоявленный президент Семён и каким-то чудом пробившийся в финал Жора Котлов, нависли привычные зрители. Вот только среди них ярким пламенем выделялась рыжая копна волос, принадлежащая девушке примерно моего возраста. Не отвлекаясь от матча, другие участники клуба представили мне Юлю.

И она сразу мне понравилась.

Нет, не как девушка, хотя она и была не дурна собой со своими яркими огненными волосами и голубыми глазами цвета ясного летнего неба. Мне понравилось, как она следила за игрой. Пристально, внимательно, с интересом. То неотрывно глядела на доску, пытаясь анализировать возможные ходы, то переводила взгляд на игроков, будто старалась по выражению лица понять, насколько шагов вперёд они просчитали позицию. Она смотрела на движение шахматных фигур с таким же благоговением, как я на пожелтевшие страницы старого томика Капабланки. И это меня покорило.

Юля очень обрадовалась, узнав, что она не единственная девушка в клубе. По её словам, ей так будет легче, ведь она не будет привлекать лишнего внимания. Как же она ошибалась. Её первая пробная партия, по которой мы пытались оценить Юлин уровень игры, собрала тот же состав зрителей, что и финал ежемесячного турнира - а именно всех участников клуба. Юля знала, как ходят фигуры, но делала очень быстрые и бездумные ходы, отчего быстро проиграла. Но даже этот проигрыш дался ей с трудом. По напряженному лицу девушки было видно, что каждый ход даётся ей ценой недолгих, но тяжёлых размышлений. По окончании партии со всем присущим нашему коллективу гостеприимством и дружелюбием мы приободрили её и пообещали научить всему, что знаем.

Следующую партию с Юлей играл я и чувствовал себя не в своей тарелке. По двум причинам. Во-первых: на моё предложение сыграть с Юлей Семён кивнул так высокомерно, будто я был крепостным, просившим у барина хлеба в голодный год. Я старался не подавать вида, хотя стало неприятно. А во-вторых... Юля. Она играла плохо. Очень. Действительно на уровне новичка, которому вчера рассказали правила. И хоть правила она запомнила но...

Мы же понимаем, что правила - лишь вершина айсберга, лишь первое слово в заклинании на пути к овладению тайной магией шахмат. Но это ещё не всё, что выбивало меня из седла. Юля играла с такой, непонятной мне и ничем необусловленной нежностью, что мне становилось дурно. То, как она касалась фигур рукой, то, как вздыхала, долго думая над ходами, то, как забавно ойкала, совершая поспешный «зевок», наводило меня на мысли, что она делает это намерено, чтобы сбить меня с толку своим едва ощутимым флиртом. Что, вообще, происходит? Но я стойко сопротивлялся и решил проявить хладнокровие, граничащее с жестокостью.

Первую партию я выиграл, не особо напрягаясь, минут за пятнадцать. Вторая закончилась еще быстрее, словно я играл с новичком, впервые севшим за доску. После пятого поражения подряд она, слегка покраснев, словно от волнения, призналась: «Я просто не понимаю, что делаю не так… как будто мои фигуры ходят сами по себе, надо записывать ходы». Тут Юля достала из кармана ручку и слегка помятый блокнот.

И тогда во мне что-то щелкнуло. Вместо привычного ощущения победы меня охватило желание помочь. Я и раньше учил других шахматам, но теперь просто загорелся этой идеей. Ведь эта задача сильно отличалась от очередной победы в турнире со слабыми конкурентами. Я предложил Юле стать ее наставником, поделиться своим опытом. "Хорошо, если ты не против", - ответила она, одарив меня робкой, но такой искренней улыбкой, что внутри все потеплело.

Так начались наши тренировки. Мы просиживали часами за книгами, разбирали партии гроссмейстеров, изучали замысловатые комбинации, играли тренировочные матчи, где я, как мог, пытался донести до девушки азы шахматной стратегии.

Юля оказалась прилежной ученицей. Она впитывала все мои советы, старательно записывала в свой потрепанный блокнот мои замечания, задавала умные вопросы, которые порой ставили в тупик и меня самого. Я видел, как ее игра, пусть медленно, но верно, становилась более осмысленной, более уверенной.

И в том же июле началось самое странное. На тренировках с другими участниками она играла с каждым разом все лучше и лучше, демонстрировала завидный прогресс. Но стоило нам вдвоем сесть за доску в обычной партии, как ее игра словно рассыпалась, как карточный домик. Она допускала нелепые ошибки, забывала элементарные комбинации, ставила свои фигуры под бой. И, что самое удивительное, все эти ошибки чаще всего происходили в игре со мной, её учителем.

А еще, во время игры, я стал замечать ее нежные, едва уловимые жесты. Она поправляла рыжую прядь волос, когда я объяснял ей какой-нибудь сложный ход, прикусывала губу, когда была увлечена анализом позиции на доске. Иногда, когда я наклонялся, чтобы показать ей какой-то маневр, она, казалось, специально задерживала на мне взгляд, словно хотела рассмотреть меня до мельчайших деталей. Эти мимолетные проявления внимания меня смущали, и одновременно притягивали.

С каждой тренировкой, с каждым обсуждением партии мы становились ближе. Я делился с ней своими мечтами, рассказывал, как шахматы помогают мне мыслить стратегически не только на доске, но и в жизни. Она, в свою очередь, открывала мне свой внутренний мир, делилась переживаниями, взглядами на мир вне шахмат, на школу и общение с родителями. Например, она рассказала мне, что её отец журналист, а она совсем не хочет идти по его стопам.

- Но так ведь легче, - удивлённо возразил я. - Вот я, например, часто читаю Шилова в "Советском спорте". Он классно пишет про шахматы. Ты бы могла также!

От такой неприкрытой лести Юля покраснела до самых корней рыжих волос, но сказала, что никогда не читала Шилова, хотя и не против начать.

Таким образом, между нами возникла хрупкая, теплая связь, которая выходила за рамки отношений ученик-наставник.

Июль подходил к концу, и настало время второго турнира. Я не участвовал, полностью отдавшись тренерской работе и возомнив себя умелым наставником. Тогда я с гордостью мог сказать, что это дало свои плоды. Юля хорошо выступила, имея шансы занять третье место из девяти в случае победы в последней партии.

Я наблюдал, как она сидит за столом в углу зала, где косой потолок сближается с полом, сжимает в руке нагревшуюся от тепла ладоней пешку, готовясь к решающей партии, и испытывал чувство гордости. Она выросла на моих глазах, словно прекрасный цветок, распустившийся в лучах моего внимания.

С замиранием сердца я наблюдал каждый следующий ход своей подопечной и был крайне расстроен, когда идеально ровная игра была проиграна из-за всего одной грубой ошибки.

Мы досмотрели турнир до конца (выиграл снова Семён, к моему раздражению). После этого довольная Юля пригласила меня погулять в парке. Она искренне радовалась своему успеху, считала четвёртое место маленькой победой и не понимала, почему я такой ворчливый.

- Семён, - буркнул я. - Гнусный тип. Строил козни, чтобы отжать моё президентство, а теперь выигрывает у новичков и кичится так, будто это победа в турнире претендентов. И ты видела? Он все партии играл одним дебютом, там подготовки ноль. И этот человек президент? Чему он вас научит?

- А, - усмехнулась Юля, отчего уронила кусочек эскимо на нагретый асфальт. – Мальчишечье соперничество.

- Нет, - сказал я. – Серьезное противостояние. И мы должны его уничтожить.

- Просто поучаствуй в следующем турнире и побей его, как делал раньше, - девушка пожала веснушчатыми плечами, видными под лямками платья.

- Нет, ты должна побить его. Тогда я смогу трижды стать лучше, чем он. Тем, что кинул ему в лицо президентский значок, тем, что выиграл его, и тем, что подготовил тебя.

- А он точно заслуживает таких усилий ради победы над ним?

- Мне кажется да, - ответил я. Но не мог сказать, почему именно.

- И я - всего лишь оружие твоей мести в этом мальчишеским противостоянии!? – пылко, но смешливо спросила Юля, откусывая от эскимо.

- Ты - нет! - я вскочил со скамейки и замахал руками для пущей убедительности. - Ты для меня... Ты!..

Юля захохотала, прикрывая руками рот, набитый мороженным.

- Да поняла я, не маши крыльями, - мягко сказала она, бросая палочку от эскимо в урну. - Но и ты пойми. Я не люблю привлекать к себе внимание. Мы, рыжие, и так прокляты на то, чтобы делать это без усилий.

Девушка намотала на палец один из своих локонов и слегка дёрнула, что не могло не причинить боли.

- Ладно... Будем просто играть! - согласился я.

- Нет, будем играть сложно! Так, чтобы никто не понял, как нам противостоять, - в голосе Юли звучало воодушевление.

Тренировки продолжились. Я начал объяснять Юле, что такое шахматные этюды и показал ей энциклопедию со всеми способами начать партию.

- Понимаешь, первых ходов не так много, и все их уже много-много раз делали. Поэтому можно просто запомнить, какой ход самый лучший, а не анализировать партию после каждой сдвинутой фигуры? - я сидел на табуретке перед ещё одной табуреткой, где расположилась доска с фигурами, а Юля ходила по моей комнате, разглядывая корешки книг и фотографии на полках.

- Запоминать ходы? Заучивать? - девушка повернулась ко мне и снисходительно улыбнулась, будто я сказал какой-то бред. - Это же безумие... Ходов ведь тысячи!

- Десятки тысяч, если брать всю партию! - восторженно воскликнул я. - Но в дебютах их намного меньше!

Так мы стали изучать дебюты. Юля записывала их названия в тетрадь, делала комментарии и мелкие пометки. Некоторые, вроде "Лондонской системы" и "Итальянской партии" давались ей легко, а другие, например "Французская защита", ставили девушку в тупик. Я рисовал ходы на заготовленном бланке, изображающем шахматное поле, и стрелками указывал направление движения фигур.

- Вот, всё на самом деле просто... - говорил я, рисуя очередную стрелку. - Тут, правда, чуть больше нужно запомнить...

- А эта фигура куда? А если конь под боем? А если тут образуется связка? - сыпала вопросами любознательная Юля, нежно тыкая тонкими пальчиком с ярким маникюром в разные клетки. Причём сладость её голоса заставляла меня с каждым следующим вопросом думать о шахматах всё меньше и меньше.

В ответ на вопросы я дорисовывал всё новые и новые стрелки, пока поле не превратилось в тёмный лес из серых палок и перечеркнутых фигур, застрявших в этих дебрях, словно лесные олени в буреломе.

В конце концов, я сам запутался не в силах понять, что к чему.

- Короче, это мы не играем, - Юля сочувственно посмотрела на меня. - Учитель тут сам поплыл...

- Ага, - я расстроено кивнул. Юля написала в блокноте "сложно, не играем" - напротив французской защиты, а затем закрыла блокнот и отмахнулась им, словно веером. Было жарко, и Юля, уставшая сидеть в квартире, быстро убедила меня пойти в парк.

- Но мы должны тренироваться, чтобы победить! - воскликнул я.

- Победить важно для тебя и Семёна, - улыбнулась Юля.

- А для тебя не важно? - я почувствовал, как сердце от обиды пропустило удар.

- Для меня найти таких хороших друзей, как ты и наш шахматный клуб - всё, чего я желаю. Это важнее всего.

И я, одновременно польщенный и огорошенный, пошел в парк, чтобы прохлаждаться у фонтана.

Через две недели я уже легко мотивировал собственную неприязнь к Семёну, когда он в очередной раз проявил свою гнилую натуру.

Выйдя из клуба после очередной тренировки ровно за день до турнира, Юля пожаловалась на жару и хотела вновь обмахнуться блокнотом, как веером, но поняла, что забыла его.

Поспешно вернувшись, я увидел, что в зале, развалившись на стуле, сидит один Семён и что-то внимательно изучает. Стоило ему увидеть меня, как он резко открыл ящик стола, сунул туда Юлин блокнот и с хлопком закрыл ящик обратно.

- Чего вернулся, Андрей? - с ядовитой приторной любезностью спросил Семён.

- Ты блокнот тут не видел? Юля забыла.

- Не видел. А что, наша новая звезда уже не может играть без бумажки? Что же она завтра делать будет, когда и подсказки тренера запрещены? – Семён покачал головой с наигранным огорчением.

Я сжал кулаки и сделал шаг вперёд. Можно было хорошо врезать по морде наглому восьмикласснику, но последствия... Он бы выкинул меня из клуба в момент. И был бы прав. Может, мне и не с кем тут было играть, но в случае исключения я бы стал намного меньше общаться с Юлей. Эта мысль позабавила меня так, что я засмеялся. Вот, значит, какие у меня теперь приоритеты? Да, от себя не убежишь.

- Что смешного? - удивился Семён.

Я молча вышел на улицу. Юля стояла у клумбы с какими-то розовыми цветами и пригнулась к ним, вдыхая аромат бутонов. Я влюблено смотрел на неё, не желая прерывать, и в то же время не мог придумать, что сказать о блокноте. Если она узнаёт, что вся наша теория теперь у Семёна в руках, и шансов на победу нет, она очень расстроится. А может, скажет, что я трус должен был вырвать блокнот у него из рук, ценой вылета из клуба.

- Не нашёл? - Юля повернулась ко мне и улыбнулась. - Ну и давно ты тут стоишь?

- Не нашел, - с грустью сказал я.

- Ну и ладно, значит, кто-нибудь подобрал, да завтра отдаст. Или закатился куда под стол.

Я подошёл к ней и взял за запястье, чтобы приободрить, не думая ни о чём другом.

- Ты выиграешь, - наверное, я перегнул с драматизмом в голосе. - А даже если и нет, то это не важно. Главное, что мы хорошо провели это лето.

- Даже если и нет? - Юля наигранно удивилась. – Беспринципный тренер-чемпион начал допускать шанс поражения? Или это такой обманный приём? Шахматная ловушка? Тренер прикидывается тем, кем он не является?

Я отпустил её руку, поняв, что сжал слишком сильно. На розовом чуть загорелом предплечье остались белые следы моих пальцев.

- Прости...

- Эх, пришла пора ученику учить учителя... - Юля подошла ко мне ближе, положила мои ладони себе на талию, а затем обняла за шею. - Да, про такие манёвры Капабланка не пишет.

За Юлиной спиной цвели бледно-розовые цветы в клумбе. Но без Юли, касающейся пальцами их бутонов, они уже не были так красивы.

Я не спал целую ночь, заучивая все ходы французской защиты и понимая, что на другом конце города тем же самым занимается Семён. Вот только завтра он без шансов победит и будет усмехаться надо мной. А мне это знание лишь поможет глубже прочувствовать поражение. Но больнее всего мне от того, что завтра проиграет Юля. Это я втянул её в эту игру. Это я дал ей надежду и убедил, что она умеет играть в шахматы. И это я завтра буду виноват в том, как растопчут её веру в себя.

Проснулся я к обеду, лёжа лицом на раскрытой книге. Поглядев на схему доски, мне стало понятно, что теперь я знаю о французской защите ещё меньше, чем вчера. На часах двенадцать двадцать. С ужасом понимаю, что турнир начался полтора часа назад, и время уже подходит к финалу. Горе-тренер! Бросил свою ученицу в самый ответственный момент!

Схватив книгу, я через парк бегу к подтрибунному помещению стадиона. Воображение уже рисует Юлю, в слезах сидящую возле клумбы с розовыми цветами после вылета в первом туре. Я врываюсь в помещение и вижу, как все столы сдвинуты к стенам, лишь стол финалистов в центре, но сидящих за ним закрывают спины немногочисленных зрителей. Юли нигде не видно, может уже убежала домой? Я подхожу ближе, чтобы узнать, не видел ли кто её, и понимаю, что вопрос не имеет смысла.

Юля сидит за столом финалистов напротив Семена. На ней ярко-оранжевое платье, соревнующиеся с волосами девушки в степени похожести на пламя. Выигрывают явно волосы, которые сегодня причудливо завиты и расходятся волнами огня. Семён выглядит жалко. Мешки под его глазами говорят о том, что он также не спал всю ночь. Но на его стороне преимущество, добытое нечестным путём, и даже с преимуществом в глазах Семёна нервная неприязнь. Юля начинает игру, и Семён быстро переводит её во французскую защиту. Юля ходит, не тратя на раздумья и пяти секунд. Но почему?

Семён делает свой ход быстро, ведь он их все заучил прошлой ночью. Он бьёт по кнопке часов, но не проходит и семи секунд - ещё один удар по кнопке, это Юля делает ход. Она решила быстрее проиграть, чтобы не тянуть время? Но ходы правильные, первый, второй, третий... В четвёртом я не уверен, поэтому я открываю книгу, чтобы найти главу с французской защитой... Зрители рядом просят меня не шелестеть страницами так громко, чтобы не мешать смотреть.

А посмотреть есть на что. В матче с классическим контролем времени Юля уже опережает Семёна на двадцать минут. Девушка, недавно путавшаяся в стрелках на моей схеме, теперь побеждает чемпиона клуба? Дебют закончен, и игра подошла к миттельшпилю. Я отбрасываю книгу на подоконник, потому что теперь она бесполезна. Огорошенный происходящим Семён смотрит то на часы с уходящим временем, то на зрителей, которые сами не понимают происходящего. Но он не глядит на доску, потому что не понимает, как выиграть. Не глядит он и на Юлю, потому что боится, что своим взглядом оппонентка его сожжёт. В движениях Юли больше нет никакой нежности, только сила, только уверенность, только мощь. Последним ходом она ставит Семёну мат. Он встаёт из-за стола на ватных ногах, срывает с себя значок президента клуба и бросает его на доску с глухим стуком.

Семён уходит, а Юля принимает поздравление удивленных и радостных товарищей.

- Ну и что это было? - спросил я. Мы привычно сидим на скамейке в парке и едим мороженное.

- Перед партией этот ваш Семён подошёл ко мне, показал мою тетрадь и предложил быстро сдаться, так как у меня нет шансов.

- Вот урод... - прошипел я. - Но как?..

- Он меня взбесил, пришлось раскатать его, показав у кого на самом деле нет шансов. Он всё равно мне не соперник, думает не дальше, чем на три хода.

- Но как? - вновь спросил я, не в силах даже сформулировать вопрос.

- Так у меня второй взрослый разряд, - пожала плечами Юля. - И то, потому что мы с отцом часто переезжаем. Мог быть уже первый.

- Это отец тебя играть научил?

- Ага, - Юля зажмурилась и повернула голову к яркому летнему солнцу.

- Но он же у тебя журналист...

- Ну да. Юрий Шилов, в Советском спорте про шахматы пишет. Я просто с маминой фамилией живу, это нормально. Она тоже писатель… Творческие люди, они, знаешь, странноватые…

- Но почему ты так слабо играла с другими?

- Мне нравятся шахматы. И люди вы приятные, кроме Семёна этого. Так что я решила особо не выделяться. Да и знаешь, как сложно играть плохо, если ты умеешь хорошо? Чтобы сделать неверный ход, надо просчитать все вереные. Я пыталась сидеть и не отсвечивать. Но если уж отсвечивать, - тут она разгладила складку на оранжевом платье, - то жечь дотла.

- Но я же пересказал тебе всю шахматную теорию, которую ты знаешь лучше меня... - застонал я.

Юля положила руку на тыльную сторону моей ладони и улыбнулась.

- Просто ты очень хорошо рассказываешь, я могу слушать это часами... Думаю, у нас будет на это ещё много времени.

Девочка внутри

Последние шесть дней Марк против привычки вставал очень рано, обычно на рассвете. Чаще всего он просыпался от холода. Ро́на просыпалась первой, и Марк не слышал, как она шлёпает босыми ногами по ламинату, зато хорошо ощущал морозный декабрьский воздух, пробирающийся в квартиру через настежь открытое окно. Сегодня всё повторилось, Рона незаметно для Марка дёрнула ручку, скрипнув оконной рамой. Марк, вообще, сомневался в том, что она спит в привычном для него понимании этого слова. Зато он не сомневался в своей нелюбви к морозу, который невидимыми зубами кусал торчащие из под одеяла ступни и заставлял Марка покрыться гусиной кожей, что очень неприятно.

- Ах-х, - счастливо выдохнула Рона где-то в другом конце комнаты. Марк был уверен, что она стоит у окна полностью обнажённая – девушка скидывала с себя всю одежду перед сном. – Спасибо всем богам за то, что даровали нам новый день. Вставай, мерзляк, нас ждёт охота, нас ждут враги, что скулят в своих логовах, они трясутся в страхе, ведь ощущают, как совсем уж скоро окажутся повержены.

- Ты голая у окна? – спросил Марк, затем перевел взгляд на пол у кровати. Там лежали жёсткие меховые штаны, рубашка из грубого сукна и меховой жилет, из такой же всклокоченной шерсти, как и штаны. Марка не отпускало подозрение, что бывший хозяин этого меха был как минимум рычащим медведем и хорошо сопротивлялся, прежде чем с него сняли шкуру.

- О да, я позволяю своему телу насладиться рассветными лучами, и никакие преграды не должны мешать! – глубоким грубоватым голосом продекламировала Рона.

- Холодно же! – Марк натянул одеяло на голову.

- Вставай, так уж и быть, я позволю тебе увидеть свою природную красоту, если ты подойдёшь к окну, - теперь уже голос Роны был игрив.

- И не попытаешься сломать мне руки, как в прошлый раз, когда я принёс тебе полотенце в ванную? – Марку вспомнилось, что тогда Рона скрутила его и повалила на пол, заломив руку, которую он просунул через приоткрытую дверь, подавая полотенце.

- О нет, клянусь всеми заиндевевшими на опушке идолами, такого не будет. Хотя тебе обязательно нужны тренировки, чтобы твоё немощное тело стало более похожим на фигуру викинга.

Марк высунулся из-под одеяла и посмотрел в сторону окна. Никакое у него не немощное тело. Пусть он был не сильно крупнее других девятиклассников, но уж точно не мельче. А вот Рона… Она явно была здоровее всех знакомых Марку девушек-сверстниц. Во всех смыслах этого слова. Рона стояла, опершись на подоконник. Он впервые внимательно разглядел её тело: на длинных ногах виднелись сильные рельефные икры, косым мышцам спины и широким плечам позавидовала бы любая женщина-атлет. Нужно признать, что Марка больше заинтересовало не это и не другие более пикантные подробности и округлости, а несколько длинных белых шрамов, один из которых тянулся через рёбра, а второй виднелся на пояснице.

- Нет, слишком холодно, - Марк вернулся под одеяло и уже оттуда задал вопрос, который приглушила толстая ткань. – А откуда у тебя эти шрамы?

- Ага, ты решил подглядеть, но не заплатить ничем! – взревела Рона. Когда она сделала так в прошлый раз, Марк испугался, что её услышат соседи. Тогда он ещё не знал, что Рону не видит и не слышит никто кроме самого Марка. Теперь же он не беспокоился ни об утробном рыке воительницы, ни об её ежедневных позированиях у окна второго этажа, которое отлично виднелось с улицы, и в которое случайно мог направить свой взгляд дворник или гуляющий с собакой сосед.

Марк сильнее укутался в одеяло, зная, что наказание неминуемо.

- Тогда твоей платой будет обливание холодными потоками волшебного водопада!

- Хорошо, - неохотно протянул Марк. Он дал Роне ещё полминуты на то, чтобы она натянула свои вычурные одеяния, и встал, чтобы пойти под струи ледяного душа. Это был третий раз, когда Рона заставила его обливаться холодной водой с утра. После первого раза, который ещё и предварялся таким же диковинным проветриванием, Марк думал, что сляжет с ангиной или температурой, но всё обошлось.

- Боги связали нас не просто так, - сказала тогда Рона. – Моего здоровья хватит на десятерых таких, как ты. Тебя не постигнут болезни.

С этими словами Рона запускала руку в свои длинные светло-русые волосы, и Марк понимал, что Роне хоть сейчас можно было рекламировать шампунь – так красиво блистали её пряди в тусклом свете люстры.

Марк кивал, соглашаясь с Роной. Вот только как минимум одну болезнь в себе он диагностировал практически сразу после знакомства с таинственной скандинавкой. Марк признал, что сошёл с ума. И дело даже не в том, что он видел шестнадцатилетнюю девушку-викинга, поселившуюся у него в квартире, недоступную для глаз и ушей других людей. Марк мог бы пойти на сделку с собственной совестью и признать, что это, конечно, ненормально, но до некоторой степени приемлемо. Да, приемлемо. Это подходящее слово. Рона – как застрявшая в голове пуля, ну или более уместный для её эпохи наконечник стрелы. С таким лучше не сталкиваться, но жить можно.

Но вот что пугало Марка намного больше – Рона появилась не внезапно. Она проявляла себя всё сильнее и сильнее с каждым днём. То, что началось с непредсказуемых смен настроения и еле слышных слуховых галлюцинаций, закончилось полноценным человеком, живущим в квартире Марка и способным сдёрнуть с него одеяло или открыть окно. А самым страшным было то, что она могла не принимать физическую, доступную глазу форму, пусть видел её один лишь Марк. Она могла жить в голове парня. Быть совсем невидимой и неосязаемой, но общаться с Марком мысленно. Управлять его телом и психикой. Передавать ему свои настроения. Всё это развивалось постепенно и пугало намного сильнее, потому как весьма походило на симптомы сумасшествия.

- Такова воля богов, - этой фразой Рона стирала в пыль все сомнения Марка и попытки расспросить у девушки о происходящем. И её спокойствие, то, как она хладнокровно воспринимала ситуацию, в которой оказались они оба, чем дальше, тем больше нагоняли на Марка мысли о том, что он сходит с ума. Какая галлюцинация признает, что она не существует, и отправит своего хозяина к врачу?

Правда, кто тут ещё был хозяином – можно поспорить. Уже почти неделю Марк просыпался в холоде, закалялся под ледяным душем и ел на завтрак жареное мясо. Рона не ела ничего, но строго выбирала то, чем должен питаться Марк. В видах мяса она разбиралась хорошо, правда, предпочитала довольно дорогие сорта, отчего скудные денежные запасы Марка быстро таяли. Родители переводили ему денег на съём небольшой однокомнатной квартиры и покупку еды, а он должен был учиться в колледже. Вот только до встречи с Роной Марк рассчитывал тратить поменьше на пропитание, оставляя побольше на карманные расходы, но когда на смену макаронам пришли стейки, ни о какой экономии уже нельзя было и мечтать.

- Это тело должно питаться так, как подобает викингу, - Рона пресекала все попытки пересмотреть новый рацион. – Ведь на некоторое время это тело и моё тоже.

- На не-ко-ко ве-мя? – в процессе очередного завтрака Марк вытаращил глаза, пытаясь прожевать. Говорить с набитым ртом было сложно. – Что значит на некоторое время? Ты думаешь, что ты тут не навсегда?

- Конечно не навсегда. Ничто не вечно, кроме древесины Скидбладнира, корабля, в котором бог Фрейр везёт войска Асгарда по морю и суше, корабля, в чьи паруса всегда дует попутный ветер. А я здесь временно. Так решила богиня. И значит, я выполню её волю, какой бы она ни была. Или что, ты хочешь от меня избавиться, не мила я тебе? – Рона нахмурила брови.

Марк наконец-то прожевал, посмотрел на Рону. Её бледное обветренное лицо с резкими, но всё же красивыми чертами, будто вырезанными из мрамора, скорее восхищало парня, чем привлекало.

- Ну почему не мила, очень даже мила. Особенно, когда улыбаешься.

Рона взорвалась смехом.

- Улыбки заслуживают лишь малые дети и беззащитные щенки! Настоящий мужчина достоин смеха, если он друг, и яростного взора, если он может стать любовником.

- Э, подожди, - Марк быстро соображал. Если она смеётся над ним, значит он друг, это уже хорошо. – Ярость и любовь? Это же противоположные вещи?

- Вы не понимаете, вы отринули старых богов и позабыли все правила жизни, - она замотала головой. – Ярость битвы – желание отдать себя всего, стать оружием, что сразит врага. Ярость любви – желание отдать себя всего, чтобы стать огнём, согревающим того, кого ты любишь. Но источник один – смесь из крови первоотца Бора и слёз первоматери Бестлы. Вы не понимаете – в ваше время любовь стала какими-то надписями на стенах.

Марк быстро соображал, что она имеет в виду под надписями на стенах. Довольно скоро он понял.

- А, это ты про сайты знакомств? Но ведь так намного удобнее. Можно познакомиться с кем угодно, даже если сами по себе вы бы никогда не встретились.

Рона замотала головой.

- Я смотрела твоими глазами. Все эти слова, которыми вы описываете себя... Глупость! В людях нужно искать другое. Конечно, на меня не попало ни капли «мёда поэзии», когда-то украденного Одином у великана Суттунга, и я не скальд. Но мне кажется, я помогла найти лучшие слова, что представят тебя. Эх, если б я могла записать их рунами… Ну да ладно, теперь ты и так привлечёшь к своему костру девушку. Может быть в этом моё…

Рона оборвала себя на слове, затем резко прикрыла свой рот рукой и отвернулась от Марка так резко, будто была ежом, сворачивающимся при виде лисы. Марк знал, что в такие моменты заговаривать с ней было сродни прыжку в извергающийся вулкан. Но что значит «помогла найти слова»? В голову Марка начали закрадываться подозрения. Он тут же открыл сайт знакомств на компьютере и взглянул в свой профиль. Еле сдерживая смех, парень читал, что напечатал вчера вечером, незаметно для себя поддавшись манипуляциям Роны.

«Марк. Возраст – пятнадцать. Жизненная цель – славить Одина словом и делом. Интересы: путешествия, ветер в парусах, скрип вёсел, лязг железа. О чём мечтает – умереть на поле боя, чтобы стать стражем в небесном саду. Чего боится – сильнее шторма в самом глубоком море боится почувствовать в себе хоть каплю страха. Что любит в девушках – напористость, звонкий смех и боевые шрамы».

Марк простонал, представляя хохот девушек, читавших это. Нет, это запомнится лучше, чем заурядная анкетка на сайте знакомств, но понятно, что все восприняли его за очередного клоуна, решившего остроумно пошутить в месте, совсем для этого не предназначенном.

- Боже, лучше бы я написал, что я мягкий пушистый и вообще, я девочка внутри. И то, шансов было бы больше, - пробормотал Марк. Потом посмотрел на Рону и тихо засмеялся.

- Что? – Рона удивлённо вскинула белёсую бровь. – Чем я вызвала смех?

- Не ты, я просто подумал, что… Ну, девочка внутри. Есть такое выражение, оно значит, что парень хочет чувствовать себя слабым и беззащитным, при этом быть ранимым и чувственным. Но скрывает всё это, так как стыдиться своих чувств. Вот только внутри меня действительно девочка – ты. Ты ведь по сути своей заперта в моей голове, пусть мы не знаем по какой причине.

- Я-то, возможно, знаю, – Рона виновато отвела взгляд. – Но ты несёшь какой-то несусветный бред. Внутри парней не может быть девочек. Лишь бог Локи мог создать в своём чреве девочку или мальчика. И не только людей. В «Песни о Хюндле» даже говорилось, что Локи рождал чудовищ, в том числе Слейпнира – коня самого Одина. Тебе, конечно, далеко до Локи. Но когда ты привыкнешь к морозу, станешь близок к тому, чтобы достойно назваться викингом…

- Скорее бы стать викингом! – притворно сказал Марк, хотя сам поёжился, глядя на теперь закрытое окно, и подумал: «Скорее бы наступило лето…».

Мысль о холоде напомнила, что нужно зайти на кухню и заглянуть в холодильник. Марк недовольно заворчал, когда понял, что запас мяса уже подходит к концу, как и деньги на карте, переведенные матерью.

- Что ты там говорила про охоту? – с грустной улыбкой спросил Марк у Роны.

- Мы пойдём охотиться! День, в который ты не поймал добычу – не повод для грусти, но день, в который ты её не преследовал – первый шаг к тому, чтобы разгневать богов.

- Да тут живности никакой нет на полсотни километров вокруг, помимо ворон да собак, - Марк с отвращением представил, как собака крутится на вертеле.

- Охота не обязательно связана с умерщвлением тварей, думаю, вы в своём магическом мире знаете и другие способы добыть еду. Любое твоё старание будет духовной охотой, а цель – желанной добычей.

- Ага, - кивнул Марк. – Всегда думал, что жизнь вынудит устраиваться на работу, когда в этой жизни появится девушка. Но никогда не думал, что работать придётся из-за того, что я стану больше есть. Да, у нас другие способы поиска еды, но мы не можем просто садиться в драккар и плыть на соседний полуостров, чтобы грабить деревни. Нам работать нужно. Вот сегодня у меня, например, первое собеседование, меня могут нанять сборщиком заказов на склад.

- Ты будешь наёмником? – Рона скривила недовольное лицо. – Раз уж в ваши времена это не считается зазорным… Гнать воина в атаку должна лишь опасность, грозящая его деревне, голод или иная неисповедимая в своём толковании воля богов. Но никак не презренный металл.

- В наши времена это считается худшим, что только может быть, но так живут девять из десяти моих соплеменников. Проклятые у нас времена. Времена рыночной экономики, - вздохнул Марк.

- Никогда не любила рынки, легко потеряться, легко лишиться кошелька, неудобно махать топором из-за толкучки, - Рона несколько раз пожала широкими плечами. - Ну что же, бери свой топор и пошли устраивать тебя в качестве наёмника.

- У меня нет топора, - боязливо заметил Марк.

- Что-о?.. – гневно заклокотала Рона. – Ну тогда бери меч, хоть я всегда считала, что, пока твой топор не сломан, мечу место в ножнах. Мечи для слабаков.

- И меча у меня нет.

- Ну это уже ни в какие ворота не лезет! – взревела Рона. – Бери свои монеты и идём купим тебе топор! Воин без оружия – что птица без крыльев, которая способна лишь смешить собак на дворе.

Самым быстрым шагом Марк добрался до куртки, взял телефон и посмотрел остаток на счёте. Да… Покупка крутого топора (а Рона вряд ли согласится на что-то недостаточно крутое) в эту сумму явно не вписывалась. Но спорить с Роной он не собирался. Где же его взять-то ещё... В какой магазин идти? В туристский? В охотничий? В отдел «Всё для сада» ближайшего супермаркета?

Марк вернулся в комнату и сел за компьютер, в поисковик был вбит запрос «купить топор», после чего нужный магазин нашёлся очень быстро, и ехать до него всего три квартала. Уже почти ткнув кнопку выключения монитора, Марк застыл с вытянутым пальцем, не торопясь отключать питание. От сайта знакомств пришло уведомление: новое совпадение с вашей анкетой.

В анкете, хозяйка которой обратилавнимание на Марка, было фото. Милое круглое лицо с высоким лбом, обрамлёнными длинными золотистыми волосами, ниспадающими до плеч. Марк посмотрел на фото и задумался: она не обладала вульгарной красотой, чтобы быть цепляющей взгляд аватаркой бота, но, тем не менее, была очень мила, может даже слишком мила для того, чтобы обратить внимание на Марка…

Но стоило только посмотреть на текст в её анкете, как всё стало ясно. Ладони парня похолодели от обидной досады.

«Ирина. Возраст – пятнадцать. Жизненная цель – славить Фригг и беречь домашний очаг. Интересы – готовка, шитье, острые топоры. Чего боится – одиноких вечеров и льдов, сковывающих реки раньше времени. О чём мечтает – найти того, кто достоин зваться викингом. Что нравится в парнях – храбрость, уверенность в себе и боевые шрамы».

- Ха-ха, - Марк изобразил смех, хотя в голосе его не было ничего кроме обиды. – Так и знал, что просто издеваться будут.

Он развернул фотографию на весь экран и ещё раз посмотрел на Ирину. Теперь она казалась ему уже не такой привлекательной. Нет, внешность её Марку по прежнему импонировала, но теперь он понимал, что не заслуживает ничего большего, чем её подшучивание.

- Кто это?! – послышался яростный рёв за спиной. Через секунду, которой хватило на огромный кошачий прыжок, Рона уже стояла над плечом Марка и выпученными глазами смотрела в монитор. – Кто это такая?!

- Девушка, зовут Ирина. Больше сказать ничего не могу!

- Мы должны встретиться с ней сейчас же! – Рона молотила кулаками по своим коленям в нетерпении.

- Но… - Марк посмотрел на надпись «была в сети пятнадцать минут назад». – Нужно подождать, мы не знаем где она живёт, это не так работает!

- Ждать?! Тебе нельзя ждать, действуй! – Рона вскинула кулак в воздух и рассекла им пустоту.

- Что случилось? Почему так резко? Что с этой девушкой?

- Ты видел её глаза? Один взгляд говорит обо всём, ради неё ты должен переплыть море, перепрыгнуть глубочайшую расщелину и взлететь в небо без крыльев, – грохочущий голос Роны снизошёл до шёпота. В этом движении губ, шелестящем сохлой лесной травой, слышалась древняя магия, будто Рона посвящала Марка в сакральную тайну или околдовывала заклинанием. – Нам нужно найти её. Но сначала топор.

- Мы что, собираемся её зарубить? – Марк жалостливо застонал. Если он начнёт убивать людей, его сумасшествие точно прогрессирует…

- А-а-ррр! – яростно зарычала Рона. – Как она узнает в тебе викинга, если в твоей руке не будет топора?! Как она будет уверена, что ты её защитишь, если ты не можешь защитить самого себя?!

Марк напряжённо смотрел на Рону, опасаясь с ней спорить.

- Даю тебе пять минут, чтобы одеться, иначе просто потащу тебя за ноги, мой теплолюбивый друг, который задаёт слишком много вопросов и слишком плохо разбирается в девушках!

Через десять минут Марк стоял на остановке и обреченно разглядывал подъезжающий переполненный автобус.

- Такое количество людей в тесноте уместно лишь в могильном кургане, - заявила облокотившаяся на столб остановки Рона и исчезла. Она уже пару раз ездила в битком набитом транспорте и знала, к чему готовиться.

Марк тут же ощутил, что все волнения слегка ослабли. Его мысли вдруг стали яснее и светлее, и он как будто даже стал чуточку счастливее. Это происходило каждый раз, когда Рона пробиралась в его голову.

Забраться в автобус оказалось не так просто, но у Марка всё-таки получилось. Уже стоя на последней ступеньке, он вдруг ощутил, как кто-то с силой толкает его плечом в спину, причиняя боль и вдавливая в людскую массу. Марк оглянулся и увидел, как здоровенный бугай ищет себе местечко в автобусе. В обычный день Марк бы промолчал, но сегодня в его голове сидела Рона. И Марк уже чувствовал, как против воли нахмуриваются его брови, как левый уголок рта ехидно приподнимается в злобной полуулыбке. Через миг Марк с силой двинул локтем в рёбра амбалу. Непонятно, отчего тот вдруг застыл на месте – от силы удара, сбившего дыхание, или от удивления такой наглости школьника. Марк уже было хотел выдумать оправдания поубедительнее, чем «я нечаянно, простите», но тут Рона вошла в полную силу. Она превратила лицо Марка в злобную гримасу и прохрипела таким низким голосом, на который связки Марка до этого не были способны.

- Ты тут не один едешь, ещё раз толкнёшь меня, сломаю все рёбра! – рыкнул Марк.

Амбал не ответил, изумлённо глядя на наглого школьника. Остаток пути Марк представлял, как этот здоровяк выходит вслед за ним на остановке и убивает в ближайшей подворотне. Но всё обошлось. Когда нога Марка ступила на тротуар, рядом появилась Рона.

- Больше не подставляй меня так! – взмолился Марк.

- Ты так на него посмотрел, он аж побледнел. Я же говорю – весь секрет в глазах, во взгляде. Мы добавим тебе уверенности, и ты сможешь отгонять волков от деревни одним движением бровей, - усмехнулась Рона.

- Это ты на него посмотрела, я бы так не смог!

- Ну так запоминай, как это делается, в следующий раз сможешь.

Думая, на каком кладбище он окажется после «следующего раза», Марк подошёл к нужному магазину. Маленькая выцветшая вывеска с надписью «Охотник», за которую плохому дизайнеру дали бы не больше тысячи рублей, а хорошему – пару раз по морде. Полуподвальное помещение с одним узким окном, заклеенным устаревшей рекламой болотных сапог. Спускаясь вниз, Марк почему-то думал, что заходит в древний склеп, где покоятся люди, жившие тысячи лет назад.

Но то, что Марк увидел, меж витрин и полок с товарами, оказалось намного хуже. Он бы с радостью предпочёл набитый мертвецами зиккурат или фамильный мазволей, пусть даже мертвецы бы ожили, сверкая горящими глазами, и попытались его убить. Он бы с радостью отмахивался от них топорами, мечами, да даже голыми руками.

Но он увидел не полчища нечисти, а девушку, стоящую за кассой. Её звали Ирина – и это всё, что знал Марк. Нет, конечно, ещё он знал, что она «любит славить Фригг и хранить домашний очаг, любит готовку, шитьё и топоры». Топоры? Да, может это единственная правда, раз уж девушка работает в магазине, где они продаются. Марк обернулся, чтобы посмотреть на Рону и чуть набраться уверенности, но та вновь исчезла. И Марку ничего не оставалось, кроме как снова глянуть на Ирину со всей смелостью, которая у него была. Девушка подняла взгляд от экрана телефона, в который смотрела до этого.

Они посмотрели друг на друга…

…через миг Марк исчез из привычной для него реальности. Затем появился снова. Вот он сидит на длинной многоместной лодке, раскачиваемой волнами. Воздух вокруг пахнет солью, небо мрачно-серого цвета, будто не небо это вовсе, а каменный купол, накрывший море, хотя ещё далеко не вечер. Он пытается понять, что происходит, и вдруг рукоять весла бьёт его в грудь. Он хватается за весло, переводит дыхание. Слышит сзади, как на него бранятся другие гребцы. Ругают на древненорвежском, но Марк отлично его знает.

- Рона, не сбивайся с ритма! Греби!

И Марк гребёт. Лодка качается на волнах, вдали виднеются молнии, белыми шрамами разрезающие небо…

…нога ступает на берег. Рона вытаскивает из-за пояса короткий боевой топор. Начинается драка, рядом горит чей-то дом. Рона широкими взмахами рубит набегающих на неё противников, воздух пропах сталью, кровью и гарью…

…вечер. Она сидит у большого костра в окружении товарищей. Она – самая красивая девушка своей деревни. Все это признают, как признают и её право на строптивый нрав. Рона ломает мальчишеское самомнение лучше и быстрее, чем покрытый железными пластинами щит ломает наконечники стрел, быстрее, чем тяжёлый молот крушит черепа.

Лишь на миг она обращает взгляд на Ингмара – её одногодку, которого она трижды отвергла. В последний раз Рона лишь рассмеялась ему в лицо, когда он говорил о том, что число «три» имеет волшебную силу. Если в первые два раза он краснел и убегал, то на третий раз злобно сжал кулаки и медленно ушёл, гордо подняв голову. Рона не подчинится ни какому-то мальчишке, ни каким-то глупым числам. Лишь боги имеют власть над ней.

Рона бросает короткий взгляд на Ингмара, но он не смотрит на неё. Тогда Рона забывает про всю свою гордость и вновь, теперь уже открыто смотрит на него, но тот будто вырезал своё сердце и спрятал в скалах. Девушка не понимает, каким иным путём он так быстро её забыл.

Лес погружён во тьму, вокруг никого. Рона дождалась, когда родители и братья уснут, чтобы выбраться в священную рощу и помолиться Фригг, чтобы заставить этого парня вновь смотреть на неё с интересом и желанием. Неведомо Роне, что на другом конце рощи беззвучно молится Ингмар, и взывает он не к Одину, прося успеха в бою, как обычно, а к той же Фригг, умоляя помочь ему в сердечных делах. Связав судьбы двоих единым узлом, Фригг помогает им. Но всё имеет цену. За всё нужно платить. И раз один союз людям подарят боги, то второй союз эти люди должны подарить богам...

Глазами Роны Марк видит себя, лежащего на кровати. В открытое окно врывается ледяной декабрьский воздух. Но спина варварши с двумя длинными шрамами воспринимает его, как лёгкое покалывание.

Марк открывает глаза. Он свободен. Рона отправилась домой сквозь время и пространство. Она была права – это не вечно. Ничто не вечно, кроме меткости Одина, который ещё ни разу не промахнулся своим копьём Гунгниром мимо цели. Один – не купидон, не легкомысленный ребёнок, который стреляет, не думая, и промахивается без устали. Марк не чувствует в своей голове никого постороннего. А это значит, что Рона выполнила уговор.

Значит, выполнил свой договор и Ингмар. Марку до сих пор кажется, что он чувствует морской солёный воздух, пусть и находится в тесном полуподвале. Глядя на растерянное лицо Ирины, он спрашивает себя: «Она видела то же самое? Должно быть так». Вспоминая все те мелкие перемены в повседневном быте, которым его подвергла Рона, Марк пытается вообразить, как менял Ирину Ингмар. Каким лишениям и испытаниям была подвергнута она?..

Парень и девушка ещё недолго смотрят друг на друга и молчат. И вдруг Марк понимает, что он теперь уже не тот, что был раньше. Он не ест дешёвый фастфуд, рано встаёт и закаляется. Он не боится пойти на собеседование, даже если в руках у него нет топора. И уж точно он не боится заговорить с девушкой, и не важно, насколько она красива и что о нём думает.

- Девушка, если бы я был скальдом, то потратил бы жизнь, на то, чтобы сложить песнь, достойную вашей красоты. Вам позавидовала бы сама богиня Фригг. Вас ведь зовут Ирина?

Марк понимает, насколько глупо это звучит, но каким-то шестым чувством ощущает, что у него будет ещё много и много возможностей, чтобы подобрать комплимент, которого достойна эта девушка.

Она чинно кивает. Ещё минуту они молчат, а потом смеются, наперебой рассказывая друг другу личные подробности их общей истории. Они рассказывают, не делая пауз и не надеясь, что в этот рассказ хоть кто-то поверит. Но они верят друг другу. И никаких рун или символов не хватит, чтобы записать то, что они чувствуют в этот момент.

Наверное, то же самое чувствуют Рона и Ингмар, что в обнимку сидят у костра, укутанные в одну медвежью шкуру. Их тела пышут яростью иного толка.

На них из чащи леса с материнской заботой неустанно взирает резной идол богини Фригг.

Смерть мистера Фулфорда

Каждый из постояльцев поместья Фулфордов, раскинувшегося на живописных холмах Йоркшира, пребывал в ожидании нового доселе невиданного счастья, которое вот-вот должно было настичь его. Счастье это было пока не оформленным, неясным, но его непременное наступление было делом решенным, неотвратимым, как ежегодно окутывающий лужайки поместья осенний английский туман. И благодарить за это все слуги и домочадцы были обязаны самого хозяина, мистера Ричарда Фулфорда.

Больше всего переменам радовался управитель Уэзерби. Сорокалетний приземистый мужчина с залысинами сновал по дому, исподволь исполняя поручения Фулфорда. Он проверял, как отсыпаны гравиевые дорожки, по которым ежедневно к главе семьи приходил врач и многочисленные родственники, старавшиеся успеть в последний раз увидеть хозяина; он давал указания садовнику, чтобы тот постригал неровные кусты с облетающими листьями, которые мог видеть через большое окно не встававший с постели мистер Фулфорд; он перестилал ковры в коридоре, чтобы шаги слуг и домочадцев не отдавались громким эхом, беспокоя нуждающегося в тишине больного. Все эти указания изрядно утруждали Уэзерби, то и дело стирающего пот со лба шелковым платком, но тем не менее он пребывал в ожидании грядущего счастья.

Ведь скоро поручения если не закончатся, то явно уменьшатся в числе, потому как мистер Фулфорд отправится в мир, откуда не прислать посыльного, не передать записку, и не отправить письмо в почтовой карете, так как ни одна четверка лошадей не притащит карету в Йоркшир "оттуда". Поручения закончатся, и мистер Уэзерби вздохнет спокойно. Он перевесит зелёные бархатные шторы из господской спальни в столовую, потому что на взгляд управляющего именно там им и место, что бы ни думал Фулфорд. Он распустит лишних слуг, особенно эту пройдоху Джулию, которая, Уэзерби был уверен, подворовывает хозяйское серебро. И самое главное, он перестанет носиться по дому, стирая ноги до мозолей, потому что сын Фулфорда, мистер Фулфорд-младший, мягкок характером и не сможет держать Уэзерби в чёрном теле.

Майкл Фулфорд, вышеупомянутый сын хозяина, тоже ожидал скорого счастья. Хотя представлял его не так отчетливо, как управитель Уэзерби. Для Майкла счастье было не какой-то четко обрисованной желанной целью. Счастье это было весьма туманно и имело характер отрицания. Счастье было не в том, что будет, а в том, чего не будет. Не будет больше бесконечных наставлений отца, не будет его упреков и нескромно высказываемых сомнений в способностях тридцатишестилетнего сына быть главой семьи и хозяином поместья. Не будет многословных лекций о том, как вести хозяйство и держать под контролем финансы, сколько давать в долг и сколько спускать на благотворительность. Не будет политических директив, разьясняющих то, как высоко ставить себя в общении с родственниками, кого держать ближе, а кого поодаль. Кого звать на обед раз в месяц (добродушная и отзывчивая тётушка Мэгг), а кого лишь раз в год удостаивать открытки с поздравлениями на Рождество (кузен Уинстон, любитель азартных игр и крепких вин).

Всего этого больше не будет, и без всего этого Майкл станет так счастлив. Нет, он знал, что ему придется занять место главы семьи, взять на себя эту ношу. Но любые новые трудности таят в себе не только потенциальные неудачи, но и шанс одержать победу. А лежащий в постели мистер Фулфорд говорил об одних лишь грядущих неудачах сына, будто верил, что тот использует каждую возможность непременно совершить ошибку, и добьется того, чтобы ошибка эта имела исход как можно более трагичный. Для Майкла даже право свободно совершать оплошности было счастьем, а перспектива беспрекословно жить по наставлениям отца, добиваясь успехов, ощущалась пыткой.

Служанке Джулии скорые перемены в доме тоже пророчили счастье. Она наконец-то украдет старый серебряный сервиз на шесть персон. Джулия была женщиной небольшого ума. Мы не проводим параллелей между положением человека в обществе и уровнем его интеллекта: история щедро снабдила нас яркими примерами, когда даже скромный лакей в небогатом семействе имел далеко не пустую голову и вполне мог бы носить на этой голове накрахмаленный парик и сидеть в палате лордов, родись он в надлежащей семье и получи соответствующее образование; в противовес этому некоторые глупые столоначальники в Канцлерском суде, бессмысленные бумагомаратели, проедающие бюджет, намного уместнее бы смотрелись в качестве слуг, убирающих за лошадьми навоз в конюшне, и тем приносили бы больше пользы стране.

Но наша история поскупилась на из ряда вон выходящие образы, и служанка Джулия была глуповата, а все цели её на ближайшее будущее заключались в том, что она собиралась украсть серебряный сервиз на шесть персон, без дела пылящийся в дальнем углу серванта в столовой. И как только этот сервиз незаметно перенесется в маленький дорожный сундучок Джулии, сама она по прошествии нескольких дней с сундучком в руке перенесется в другое поместье, куда её давно звали работать благодаря фальшивым рекомендациям. И на новом месте она станет счастлива. Намного счастливее других обитателей поместья Фулфордов. Счастливее даже, чем Роуз Фулфорд, жена Майкла.

Роуз под стать своему имени вот-вот готова была расцвести. Нет, не внешне. Она никогда не отличалась телесной красотой. Из не очень милого ребенка она с течением времени превратилась в нескладную отроковицу, а становление взрослой девушкой прошло будто бы незаметно, да так и не одарило её привлекательностью. К тридцати пяти годам её и без того непримечательная внешность начала терять свежесть. Румяна уже не спасали от болезненной бледности щёк, а тёмные круги под глазами теперь были не редкими гостями после бессонной ночи в дороге, а неприятными постояльцами её лица.

Роуз готова была расцвести не телом, а душой. И щедрой подкормкой, наилучшим удобрением этому цветку служило ожидание того, что скоро Роуз сменит статус жены хозяйского сына на гордое звание полноправной хозяйки особняка. Ей не нужны были деньги, которыми безусловно не обделит её мужа мистер Фулфорд в своем завещании, ей нужен был статус, топливо для прожорливого очага женской самооценки. Ей хотелось иметь право в письме к подруге мимолетно и коротко пригласить её "к себе" в поместье, а не растягивать на несколько витиеватых строк "искренние надежды на то, что мистер Фулфорд не выскажет особых возражений против вашего возможного приезда на Пасху, потому как он никогда не выказывал неудобства от ваших визитов". Как же проще будет "пригласить к себе" без упоминания неприятных имён, не тратя понапрасну места на бумаге и лишних чернил. И потому Роуз, как и все вокруг, жила в ожидании счастья.

Каждый в поместье, как мы уже убедились, имел своё представление о счастье. У всех и каждого были личные стремления, более и менее низкие, чёткие и неопределённые, простые и сложные, сугубо материальные, отлитые в серебре, и совсем нематериальные, которые можно было воплотить в жизнь лишь строками письма. Но все эти стремления и желания имели одно необходимое и обязательное условие - смерть мистера Фулфорда.

Вот только мистер Фулфорд совсем не желал потворствовать греховным планам своих домочадцев и уж тем более таким пренеприятнейшим способом, как отправка на тот свет. Напротив, мистер Фулфорд весьма хотел оставить в этом мире след более весомый, чем недавно поставленная дрожащей рукой неровная подпись в завещании. Он хотел сделать этот мир лучше. Он и всю жизнь руководствовался такой целью - зарабатывал деньги, пополнявшие королевскую казну через налоги, растил детей, обеспечивал слуг достойным жалованием. Но сейчас, когда старуха с косой уже положила ему на плечо холодную костлявую руку, сил внести материальный вклад в общее благо Британии уже не было, поэтому мистер Фулфорд задумался о благе духовном. План его уже созрел, приготовления были исполнены. Возникала лишь небольшая загвоздка в виде аббата Клэмерса.

Мистер Фулфорд был человеком неверующим. Но показывать это в наше время было нельзя. Да и сильно ли неверующие люди вроде Фулфорда отличаются от людей набожных? Часто во время воскресной службы в церкви Фулфорд замечал, что те, кто причислял себя к пастве, слушают проповедь в пол-уха, а то и вообще спят с открытыми глазами, воспринимая традицию еженедельного единения с Богом, как неприятную бытовую обязанность. Мистер Фулфорд, хоть и не веровал, но такого себе не позволял. В тихом гневе он поднимал взор к витражам, украшавшим высокие острые готические окна церкви, и находил умиротворение в мирных сценах и блаженных ликах святых, запечатленных с помощью разноцветных стёкол.

Он относился с уважением к чужому труду, даже к труду пастора, что читал проповедь, труду, часто заключавшемуся в ленивом шевелении языком и бегании едва открытыми глазами по тексту священнописания. И хоть Фулфорд пропускал мимо ушей большинство церковных догматов, то и дело путался в тонкостях ритуалов и не знал поименно более десятка святых, он с интересом слушал проповеди, выуживая из многословного потока простые житейские истины и морали, словно ребенок выуживает из тарелки с супом макаронины и фрикадельки. А потому мистер Фулфорд, не сказать, что против своей воли, но уж точно без особых усилий со своей стороны, имел репутацию добропорядочного христианина. Следовательно, ближайшие четыре ночи он проведет в одной комнате с аббатом Клэмерсом, уже приехавшим в поместье для тайного ритуала исповедания и ночных бдений.

В этом и заключалось неудобство. Дело в том, что мистеру Фулфорду не нужна была компания на всю ночь, потому как он планировал совершить небольшой моцион. Естественно, читатель может вздернуть бровь, поднять вверх руку с оттопыренным указательным пальцем и заявить: "Но лежащие на смертном одре джентльмены не склонны к прогулкам!" и будет совершенно прав. Вот только в последние дни мистер Фулфорд ощутил, что болезнь ослабила свои атаки и отступила.

Нет, он всё ещё собирался умереть, данное мероприятие было включено в расписание и ни в коем случае не могло быть отменено, ведь столько людей не строили планов на ближайшие недели, чтоб не пропустить похороны. Вот только в теле старика резко прибавилось сил. И узнай об этом родственники, они бы обрадовались и всей гурьбой окружили кровать больного, чего мистеру Фулфорду, вообще-то, не хотелось. Он был человеком сложного нрава и расстроенный отношением родственников и слуг, которого он, в силу своей врождённой проницательности, не мог не видеть и не понимать, мистер Фулфорд притворялся больным серьезнее, чем был на самом деле, чтобы чаще бывать одному.

Столь желанное время одиночества хорошо подходило для обдумывания ночной вылазки, которую мог сорвать подоспевший аббат. Благо, тучный аббат в свои пятьдесят шесть уже не отличался былой выносливостью, и мистер Фулфорд решил его измотать.

- Дай Бог вам сил, мистер Фулфорд, - начал аббат, сев в узкое кресло рядом с кроватью в хозяйской спальне. - Я пришёл, чтобы вы могли исповедаться.

"Вы сильно заблуждаетесь на счёт того, кому из нас понадобятся силы, дорогой аббат" - мысленно усмехнулся мистер Фулфорд. Впрочем, он быстро обрёл серьёзность, подумав, что последняя исповедь - дело первоочередной важности. И действительно, такое событие бывает раз в жизни, нужно подступиться к нему со всем старанием.

Мистер Фулфорд начал говорить. Он перечислял имена родных и близких, которым мог не угодить за свою долгую жизнь. Упоминал деяния, которые оставили чёрные пятна на белейшем полотне его совести, будь то серьезная семейная ссора или небольшая перепалка с соседями из-за десятка лишних футов пастбища, отданных при ошибочном межевании. Аббат лишь кивал и изредка вставлял одобрительные междометия, то и дело благословляя умирающего. Высказав всё, что считал действительно важным, мистер Фулфорд слегка снизил градус серьёзности. Он был уверен, что Господь уже сделал необходимые пометки в воображаемой книге, и все сказанное далее его не заинтересует.

Поэтому мистер Фулфорд, выскребший дочиста сундук собственных прегрешений, начал себя аккуратно нахваливать. Теперь он каялся в том, что не был достаточно щедр, но тот же час перечислял совершаемые им многочисленные пожертвования бедным и неимущим, явно превосходящие в объёмах жертвования среднего йоркширского домовладельца. Он винил себя в том, как мало доброты проявлял к самым ближним, но тут же описывал свои отношения с детьми и покойной супругой, которые выставляли мистера Фулфорда образцовым отцом семейства. Он упрекал себя в малом старании на государственной службе, но перечисленные им достижения и заслуги вполне могли бы украсить пышную эпитафию самого премьер-министра. А аббат лишь понуро кивал со скорбным лицом. В какой-то момент это шутовство так развесилило мистера Фулфорда, что он хохотнул, поспешно спрятав смешок за фальшивым болезненным стоном.

Аббат сочувственно склонил голову, вообразив телесные старания мистера Фулфорда. Увидев, что его голос наводит сон на собеседника, мистер Фулфорд снизил темп речи, стал говорить ещё медленнее и попытался придать речи мягкости, свойственной няне, что рассказывает детям сказки. Не прошло и пяти минут, как цель была достигнута - аббат крепко уснул.

Фулфорд с удивительной для едва живого человека ловкостью встал с кровати, надел свой белый халат поверх ночной рубашки и вытащил из-под подушки коробочку с белой пудрой.

Пудра эта была как и оружием мести, так и его причиной. Воистину, миром правят не вещи, а люди, которые используют те самые вещи в своих целях. Поварской нож как помогает в готовке вкуснейших блюд, так может послужить и инструментом убийства, но в обоих случаях остаётся бездушным куском стали, не имеющим своей воли. Так и пудра, изначально принесенная в дом Розой Фулфорд для того, чтобы загримировать мужа под арлекина в домашнем спектакле, этой ночью превратит мистера Фулфорда в призрак мщения.

Видано ли это? Помыслить о том, чтобы под влиянием современных веяний светской моды устраивать домашний спектакль, когда дряхлый, больной старик мечтает о тишине своих, быть может, последних месяцев? Лишь после скандала, устроенного мистером Фулфордом наедине с сыном, планируемое представление отменили, гостям разослали письма, отменяющие приглашения, а плотника, уже начавшего было мастерить деревянные кулисы, отослали домой. Но больше всего мистера Фулфорда оскорбила не сама затея, а то выражение лица, полное обиженной невинности, которое Роуз носила несколько дней после. Фулфорд помнил его, хоть прошёл уже год.

Мистер Фулфорд вышел из комнаты, прошёл по пустому коридору, ещё раз поблагодарив самого себя за просьбу положить мягкий ковер, заглушающий шаги. Приблизившись к зеркалу в кованной витиеватой раме, что висело напротив окна, он остановился. Из окна падал мягкий лунный свет, крадущий у темноты коридора небольшой квадратный участок пола, на краю которого и расположилось зеркало. Увидев себя в белом гриме при естественном освещении, Фулфорд чуть не подскочил на месте от страха. Так необычно и пугающе выглядела белая фигура с лицом, бледностью не уступающим белизне халата. "А не хватит ли удар Роуз?" - задумался Фулфорд? Но с чего бы ему так печься о самочувствии здоровой женщины средних лет, когда ей не было дела до страданий дряхлого старика?

Мистер Фулфорд прошуршал полами халата по ковру коридора и оказался у комнаты невестки. Несмотря на поздний вечер, она не спала - о том говорили отсветы свечи, видневшиеся на полу под приоткрытой дверью. Хозяину хотелось, чтобы для пущей театральности его появление сопроводил жуткий скрип двери и удар грома вдали, но погода была отменной. А найти скрипящую дверь в особняке Фулфорда так же вероятно, как встретить королеву Викторию в портовом кабаке.

Мистер Фулфорд вошёл. Взору его открылся вид Роуз, сидящей на кровати и читающей книгу. Фулфорду хотелось верить, что это Библия, а невестка с упоением молится за его здравие, но по обложке он узнал приключенческий роман, да к тому же без спроса взятый из своей личной библиотеки. От обиды он хотел закричать, выдав себя, но лишь глубоко вдохнул и случайно втянул носом пудру, которой набелил собственное лицо. Хрип и кашель, которым зашелся мистер Фулфорд, звучали потусторонне. Роуз оглянулась на звук и прикрыла рот руками. В ее выпученных круглых, как блюдце, глазах читался ужас.

- Ты хотела увидеть арлекина, Роуз? - Прошептал Фулфорд все еще хриплым от кашля голосом больного старика. - Достаточно ли я бледен для тебя? Почему ты не радуешься спектаклю? Ведь недавно так желала развлечений...

Другие заранее заготовленные фразы, объяснявшие логичные вопросы о том, кто пожаловал с ночным визитом, и может ли дух покидать тело до смерти хозяина, мистеру Фулфорду не понадобились. Вместо того чтобы взглянуть на гостя с толикой подозрения, Роуз просто взвизгнула и потеряла сознание. Скользнув взглядом по распластавшемуся на кровати телу, напудренный "призрак" убедился, что невестка дышит, а значит жива, и отправился к себе.

Уже дойдя до своей комнаты, Фулфорд вытащил из кармана халата заранее заготовленное полотенце и отер лицо. Аббат тем временем изо всех сил помогал Фулфорду осуществить задуманное, потому как продолжал мирно сопеть с книгой в руке. Мгновение спустя мистер Фулфорд снял халат и лег на кровать, укрывшись одеялом. Он нарочно поерзал в постели, вызвав глухой скрип пружины, который вывел аббата из сна, и плут в сутане начал читать молитву с середины, будто бы и не прерывался. Мистер Фулфорд презрительно улыбнулся краешками губ и вскоре уснул.

Аббат уснул парой минут позже, впрочем, он был неплохим актёром и на рассвете вышел из комнаты, чтобы за завтраком изображать глубоко уставшего божьего слугу. Тем не менее, наигранная усталость нисколько не отбила у него аппетит, и он охотно поглощал угощения и пил чай, перед тем как уединился в гостевой комнате.

Сразу после завтрака мистера Фулфорда навестила Роуз.

- Как давно мы не виделись, я уже забыл, как ты выглядишь, - прошептал Фулфорд. Роуз восприняла его ухмылку за горячечный бред. Минутой позже она вытащила из кармана платья небольшой молитвенник и начала читать, прося за здравие хозяина поместья.

Мистер Фулфорд вслушивался, пытаясь уловить нотки фальши, но нужно было иметь богатое воображение, чтобы распознать таковые, потому что перепуганная вчерашним кошмаром (а именно на сон женщина списала увиденное давеча) Роуз от чистого сердца желала мистеру Фулфорду долгих лет и корила себя за былые проступки.

Позже пришли и другие родственники. Одним из первых был Майкл. Мистер Фулфорд ловил себя на мысли, что не понимает, с какой целью его навещают. То ли ради того, чтобы улучить и разделить последние часы его жизни, то ли формально делают вид, что им не все равно, и лишь изображают сочувствие из правил приличия. Ободренный утренним визитом Розы, мистер Фулфорд решил не тратить минут на воспитание и нравоучение, а пожелал сыну долгих лет счастья в браке с его замечательной женой. Удивленный Майкл растрогался и вытирал глаза, хотя слез было не видно, что вновь навело хозяина на мысли о притворстве. Мистер Фулфорд уже утомился и был готов изобразить спящего, когда сын добавил уксуса в такую сладкую беседу.

- Я столь благодарен аббату за его ночные бдения. Он приехал сразу, как узнал о вашем состоянии, что показывает его с самой лучшей стороны. Сегодня за завтраком я сам засыпал его вопросами о делах аббатства, и узнал, что их земли, используемые для посева овощей, пришли в негодность из-за летнего наводнения и теперь будут совсем неплодородны. Мы сговорились на то, что я отдам им в пользование на два года наше поле рядом с поворотом на Броузвик...

"Глупец", подумал мистер Фулфорд. "Мало того, что он платит за то, что ленивый аббат отлынивает от работы, спит и ест в его доме, так еще и ни черта не разбирается в вопросах управления землей. Река так далеко от аббатства, что скорее Тауэр провалится под землю, чем огороды монахов затопит вода. На кого только я оставляю поместье?"

Мистер Фулфорд так и не нашел, что ответить, но закатил глаза и прикрыл веки. Должно быть, Майкл подумал, что отец уснул, и вскоре покинул комнату.

Дом погрузился в тишину. Обитатели старались не издавать лишнего шума, словно боялись спугнуть душу хозяина, уже слабо привязанную к телу. Поэтому лишь редкие громкие звуки доносились до мистера Фулфорда. Вот старые напольные часы из красного дерева пробили два в гостинной, вот домочадцы спешат к обеду, ступая по мягким коврам. Вот где-то за окном послышалась птичья трель. Вот скрипнула ножка стула, когда в столовой тучный аббат занял место, начав трапезу. Мистеру Фулфорду было интересно, о чем сейчас говорят домочадцы, но он этого, конечно, не слышал.

А говорили они мало, больше ели молча, погрузившись глубоко в свои мысли. Аббат подумывал о том, как выгодно получил земли в наем. Майкл размышлял о том, сколько дней должно пройти после смерти, отца, чтобы ему было не стыдно отправиться на охоту, пусть и в траурных одеяниях. Джулия подносила еду, то и дело косясь на сервант с серебряной посудой. Уэзерби в основном молчал, изредка вздыхая и сетуя на то, как обветшали и выцвели шторы на окне. И только Роуз Фулфорд единственная думала о старшем мистере Фулфорде.

Она нервно постучала указательным пальцем по краю блюдца и обратилась к аббату.

- Скажите, аббат, а как церковь относится к призракам и привидениям?

- С осуждением, миссис Фулфорд, - аббат был краток, предпочтя старательно жевать тост с джемом, вместо того, чтобы читать лекцию по теологии.

- Но раз есть осуждение, то и призраки могут быть?

- Конечно-конечно. Некие тени души могут в течение короткого времени после смерти той самой души оставаться на земле. Я понимаю, с чем связаны ваши вопросы.

Роуз сжала кофейную чашку с такой силой, что пальцы женщины побелели. Ничего по её мнению этот прожорливый монах не понимал. Область его компетенции, судя по всему, уже чем талия корсетов во французских лавках на Бонд-стрит. Смерть ещё не наступила, а призрак уже расхаживал по поместью. Чем больше пустела чашка с кофе, тем меньше Роуз сомневалась в том, что увиденное вчера не было сном.

- Я понимаю, - продолжил аббат, совершив мощное глотательное движение. - Всем нам хочется, чтобы близкие побыли рядом ещё чуть-чуть, пусть даже в виде бесплотного духа, но намного лучше будет, если душа спокойно отправится в трансцендентную даль, туда, где нет ни времени, ни пространства...

Но пока душа, привязанная к телу мистера Фулфорда, находилась там, где время все еще шло вперёд - в поместье. В доказательство этому на улице стемнело, а часы в гостинной пробили девять.

Аббат вошёл в комнату умирающего, шелестя полами сутаны о ковер. Мистер Фулфорд давно ждал его, но не торопился открывать глаза. Скрипнул стул, священник с кряхтением водрузил своё неуклюжее тело подле кровати, пролистнул пару страниц в священной книге и начал читать.

Мистер Фулфорд был слегка расстроен тем, что уже исповедался вчера. Сегодня хозяину поместья полагалось слушать, а не говорить, что исключало возможность убаюкать аббата льстивым голосом. А ведь чтец мог бодрствовать весьма долго, тем самым откладывая вылазку «призрака» на неопределённое время. Конечно, аббат мог бы не смыкать глаз до рассвета, будь таким преданным долгу, каким его видел мистер Фулфорд до личного знакомства. Вот только суждения мистера Фулфорда о духовенстве строились на еженедельных наблюдениях за проповедником с последних рядов скамеек в храме (стоит отметить, что совесть мистера Фулфорда не позволяла занимать места ближе, потому что в его представлении эти места предназначались для истинно-верующих, к коим он себя не относил). Но в планах аббата не было долгих чтений, в его планах был крепкий сон.

Больного хозяина поместья насторожили беглые взгляды, которые то и дело бросал в его сторону Клэмерс. Уж не заметил ли он вчерашней отлучки, и не хочет ли подловить уважаемого джентльмена на обмане и притворстве при повторной попытке уйти? Но причина такого внимания оказалась более прозаичной. Смекнув, что к чему, мистер Фулфорд прикрыл глаза и изобразил ровное дыхание спящего. Ещё немного, и аббат, второй день потчиваемый обильной и вкусной едой, начал сопеть во сне.

Больной сбросил одеяло, стараясь не привести в движение воздух комнаты и тем самым не разбудить спящего божьего слугу, сунул в карман халата полотенце и начал наносить на лицо пудру. Он уже было закончил, как вдруг понял, что что-то не так. Беглого взгляда на комнату, освещаемую лишь свечой на столе, хватило, чтобы мигом обнаружить изменение. Шторы на окне - их больше не было. Управитель Уэзерби уже несколько раз на них покушался, но, видимо, воспользовался дневным сном хозяина, чтобы забрать зелёные бархатные шторы, что так нравились мистеру Фулфорду.

Можно ли представить, каково было смятение застывшего со стеклянным взглядом хозяина поместья? Он чувствовал себя премьер-министром, от которого в самый сложный час отвернулась партия. Он ощущал себя капитаном корабля, чья команда вероломно перебежала на соседнее судно, когда их командир лежал в каюте раненый во время абордажного боя. Предательство. С ним обращаются так, будто он уже мёртв.

Но он не мёртв, а твердо стоит на ногах. И не просто стоит, а идет вперед, направляясь через гостинную. И белые широкие рукава его халата подобны крыльям ангела мести. Но кому он будет мстить? Мистер Фулфорд остановился перед входом в столовую. Слева прикрытая дверь, за которой никого нет, так как ужин давно закончен, справа винтовая лестница, что ведет на верхние этажи мимо спален Майкла и Роуз, в мансарду, отданную под жилье прислуги. Так куда же пойдет ангел мести?

Не успел он принять решение, как из столовой послышался стук. Рука, перемазанная пудрой, открыла дверь и хозяин поместья тихо проскользнул в трапезную. О скрипе дверных петель, как уже упоминалось раньше, не могло быть и речи.

В столовой мистер Фулфорд поймал преступника с поличным. Прямо на месте злодеяния, да еще и с орудием в руках. Уэзерби стоял на шатком стуле возле окна и прикреплял зелёную штору к кольцам гардины. Хлипкий стул танцевал под ним, словно палуба корабля под ногами матроса в шторм, но Уэзерби сохранял равновесие.

Наученный опытом предыдущего дня, мистер Фулфорд вытер верхнюю губу от излишков пудры, чтобы вновь не закашляться. Сделав глубокий вдох, он протянул: "По какому-у праву-у ты наводишь ту-ут свои порядки? Отвечай перед ду-у-ухом!" Каждая из букв "у", что встретилась в обстоятельном вопросе, была растянута дрожащим голосом, изображающим то ухание совы, то отдалённый волчий вой. Ни одна из балерин, блистающих на сцене театра Ковент-Гарден в Лондоне, не смогла бы так изящно развернуться на одной ноге, как это сделал перепуганный до смерти Уэзерби.

Лицо его вытянулось и побелело без всякой пудры, он издал сдавленный крик и помчался прочь через открытую дверь в гостинную. И вновь случай избавил мистера Фулфорда от необходимости объясняться и приводить аргументы в пользу того, почему его духу не сидится внутри умирающего тела. Фулфорд подошёл к окну и взглянул на дорожку, петляющую между живыми изгородями. По ней, сверкая пятками, уносился управляющий Уэзерби. Судя по направлению бега, через пятнадцать минут он уже будет в Броузвике, сидеть в трактире «Белый олень» и вызывать недоумение на лицах редких гостей, которые под утро распустят множество слухов о тайнах и ужасах в поместье Фулфорда.

Хлипкий стул скрипнул, когда хозяин забрался на него и стал вешать на место старую штору. Когда работа была закончена, Фулфорд сел за стол, чтобы отдышаться - балансирование на неустойчивом стуле с задранной к потолку головой требовало всех сил, которые ещё остались в необратимо слабеющем теле.

Он сидел за столом и оглядывался. Ситуация вызывала тихое изумление. Каждый день по несколько раз он садился в этой комнате за трапезу. Бывало, что в силу редких и неожиданных событий - будь то раннее отправление в поездку или позднее прибытие ломой - он мог завтракать ещё до рассвета при свечах. Но никогда он не оказывался в столовой один, посреди ночи, в полной темноте. Лунный свет, что падал через не закрытую шторами часть окна, окрашивал подсвечники на столе и столовые приборы в серванте в серый, голубой и тёмно-синий цвета. Теперь любая вилка или ложка, лежащая на салфетке, казалась серебряной. Завывание ветра снаружи заставило кожу мистера Фулфорда покрыться мурашками.

Если бы он действительно верил в наличие в доме призраков, то на их поиски отправился бы именно сюда, и именно сейчас. Всё вокруг выглядело, как лишённая цветов гравюра средневекового мастера, где настроение задавали расплывчатые контуры, а предметы теряли границы, где одна и та же линия шла от абриса неживой скалы на горизонте и переходила в поднятую руку всадника, направляющего лошадь к той самой скале на одном из эстампов Дюрера.

Вглядываясь в темноту и представляя картины, мистер Фулфорд подумал, что засыпает и видит сон, потому что тени незаметно пришли в движение. Через открытую дверь в гостиную проник неизвестный, опознать его было пока нельзя, глаз различал лишь силуэт крадущегося. Лоб мистера Фулфорда покрылся холодным потом. Неужели истинный призрак поместья явился взглянуть на конкурента? Явился, чтобы показать, кто здесь хозяин, и как на самом деле выглядит обитатель потустороннего мира? Но нет, призраки не дышат так часто и не шаркают ногами по полу. Это просто служанка Джулия наконец-то сторговалась со своей совестью и решила украсть сервиз.

Часто бывает, что у охотника, пытающегося услышать приближение зверя издалека, совсем теряется ощущение опасности поблизости. Так и Джулия, навострившая уши, чтобы услышать малейшее движение в господских спальных, совсем не заметила мистера Фулфорда, что находился в одной с ней комнате. Хозяин же ещё не до конца отошёл от оцепенения и наблюдал, как служанка один за одним кладёт в матерчатый мешок серебряные чашки. Стоило ей положить последнюю, как мистер Фулфорд громко и яростно стукнул кулаком по столу. Джулия подпрыгнула, чашки звякнули у неё в мешке и напугали женщину ещё сильнее.

- Мистер Фулфорд, - воскликнула она осипшим голосом. - Что вы здесь делаете?

Чего хозяин меньше всего ожидал от служанки, так это такой храбрости и прозорливости. Вместо того, чтобы оцепенеть упасть в обморок или наоборот, обрести подвижность, удирая, словно самая быстрая лошадь на ежегодных скачках в Донкастере, Джулия проявила удивительную выдержку и задала вопрос.

- Что я делаю в собственном поместье? - зашипел хозяин жутким голосом. - Ты забываешься, воровка?

Самообладание Джулии как ветром сдуло, служанка упала на колени и залилась слезами, зажимая руками рот. Все тело её сотрясалось в ритм всхлипам. Чуть успокоившись, она встала, согнулась в полупоклоне и поставила одну за одной все серебряные чашки обратно в сервант.

А затем, не переставая всхлипывать, спросила разрешения уйти с глаз господина подальше, и только после одобрения мистера Фулфорда ушла из столовой, так и оставаясь в полупоклоне и прося прощения шепотом.

Возвращение не преподнесло сюрпризов. Едва мистер Фулфорд услышал громкое сопение аббата, как совсем успокоился. Вошёл в комнату, обогнул развалившегося на стуле мошенника в сутане и лег спать. И хотя храп аббата мешал отойти ко сну, все же скоро мистеру Фулфорду это удалось.

Пробудился он от громкого звона колокола, что само по себе было невероятно. Ближайшая колокольня находилась в Ригби-филде, что в двадцати милях севернее, и услышать стремящийся оттуда колокольный звон было невозможно, пусть даже его попытался бы донести самый сильный попутный ветер. Спина мистера Фулфорда сильно затекла, чего обычно не бывало. Он открыл глаза и увидел, что потолок находится безумно далеко. И это вовсе не потолок, а свод церкви, в которую мистер Фулфорд регулярно ходил по воскресеньям, и даже стеклянные цветные витражи, живописующие быт святых, легко узнавались. Тут же выяснилось, и почему затекла спина - мистер Фулфорд встал и обнаружил, что спал на церковной скамье. Благо, церковь оказалась почти пуста, и некому было обратить внимания на непроизвольный акт святотатства.

Поднявшись, мистер Фулфорд огляделся. Плотные лучи солнца проникали сквозь витражи и окрашивали церковные скамьи в необычные цвета. Отполированное темно-коричневое дерево теперь становилось зеленым, жёлтым или оранжевым. Чудное зрелище завораживало, и Фулфорд совсем отвлёкся на него, но тихий еле слышный шорох ветра отвлек его. Прислушавшись, мистер Фулфорд понял, что это не шорох, а шепот. Возле алтаря, спиной к скамьям на коленях стояла невысокая женщина и тихо молилась. Она была единственной посетительницей. Фулфорд приблизился к ней и сел на первую скамью (сегодня ему казалось это уместным, ведь других желающих занять места не наблюдалось), чтобы дождаться, когда женщина окончит молитву.

Минутой позже шепот прекратился. Женщина оперлась рукой о пол и встала, при этом не особо прибавив в росте, потому как была совсем невысокой, едва ли выше пяти футов. На вид даме можно было дать лет сорок, она была полновата, обладала короткими ногами и круглым лицом. Но лицо это было столь узнаваемо, столь величественно и столь благородно, что мистер Фулфорд тут же вскочил со скамьи и бросился на колени, ибо перед ним в пустой церкви, одетая в платье с множеством лент и оборок, с головой покрытой платком, из-под которого виднелся идеальный пробор, стояла сама королева Виктория. Корона, казавшаяся маленькой на большой круглой голове Виктории, сверкала солнечными бликами, а глаза королевы светились праведным гневом.

- Ты, Фулфорд, - раздался и сразу заполнил всю церковь громогласный голос монаршей особы, - слуга божий, подданный королевы, почетный служащий государства, верный муж, примерный семьянин, попечитель нуждающихся, кормилец страждущих!

Каждое слово врезалось в уши и отпечатывалось в сознании, будто вдавленное в бумагу типографским прессом. И с каждым словом Фулфорд ставил под сомнение сказанное. Имеет ли он право на все эти регалии, раз в голосе королевы слышна такая яростная стихия?

- Ты, сэр Фулфорд, достойный гражданин, но почему ты решил перечеркнуть все свои заслуги заигрыванием с тёмной силой и изображением дьявольского отродья, нечестивого духа? Уж если не доволен ты судьбой верного короне британца, а хочешь мазать лицо пудрой и блуждать во тьме, то пусть будет так!

С последним словом королевы громко ударил колокол, стеклянные витражи с дребезгом разбились. В церковь ворвался ураганный ветер, он подхватил душу мистера Фулфорда и с громом и визгом понёс её вон из дома господня через холодную тьму безвременья, чёрную круговерть из звёзд и вспышек. Солнце и луна мелькали то сверху, то снизу с небывалой частотой, пока не замедлились и не остановились. Всемогущий ветер отпустил Фулфорда, и он полетел с небес на землю, как Шалтай-Болтай, боясь разбиться вдребезги. Накатанная дилижансами дорога где-то у поворота на Броузвик всё приближалась и пророчила смерть…

Но мистер Фулфорд упал на землю не почувствовав даже легкого тычка, ни одна пора на его коже не ощутила ни дорожный гравий, ни пыль, ни горстку сена, оброненную с крестьянской телеги. Ничего. Стоило головокружению пройти, как мистер Фулфорд попытался встать, и тут же потерпел ужасающую неудачу. Невесомые ноги и руки не слушались, но вместо того, чтобы вновь упасть в пыль мистер Фулфорд просто взлетел над дорогой на высоте в один-два фута, подобно дыму от медленно тлеющего костра. Он взглянул на своё тело и понял, что и цветом, и текстурой стал схож с дымом. Сохранив форму человеческого тела, одетого в сюртук и ботинки, хозяин поместья в то же время стал серым и, к тому же, прозрачным.

Ветер подхватил несчастного и понёс в сторону родного дома. Мистер Фулфорд хорошо видел особняк, хоть и кувыркался в воздухе, тем более что теперь он мог видеть и сквозь собственную руку, и сквозь свою прозрачную ногу, и даже сквозь собственные закрытые веки. Перспектива кружиться, как лист, падающий с дерева, не нравилась Фулфорду, и он быстро приноровился управлять своим лишенным плотности телом. Так что теперь он летел вполне осознанно и целенаправленно, приближаясь к родному поместью.

Вскоре он увидел впереди человека, шедшего в ту же сторону. Пыльный сюртук управителя и шлейф из аромата, за который джентльмен должен быть благодарен ночи проведенной в компании односолодового виски, помогли опознать Уэзерби. Фулфорд догнал его, но продолжал лететь позади. Сердце управителя сейчас вряд ли крепко, да и нервы ни к черту, и мистер Фулфорд опасался предстать перед слугой в своём новом виде. Пока Фулфорд переминался с ноги на ногу (мы лишь обозначаем нерешительность, образно выражаясь, так как он вообще не стоял на ногах, а летел), Уэзерби сам остановился и развернулся, глядя с прищуром прямо на Фулфорда. Во взгляде управителя читалось подозрение и внимательность, но абсолютно никакого узнавания или страха.

Его не заметили. Фулфорд был поражен. Уважаемый джентльмен, глава семейства – он не был привычен к тому, что люди не соизволят отличать его от пустого места. Да, иногда на званом балу, когда рядом с ним стояла какая-нибудь молодая красивая дама лет семнадцати, он еще мог принять тот факт, что его не замечают в течение нескольких мгновений. Но сейчас, посреди белого дня на пустой дороге. Видано ли это? Призрак облетел Уэзерби, завис у него на пути и замахал руками, громко крича. Но всё тщетно. Уэзерби прошёл сквозь него, лишь чуть поежился, словно от дуновения легкого ветра.

Так вот какова судьба фантома? Быть бестелесным, неосязаемым. Никак не смочь повлиять на мир живых. Теперь-то Фулфорд понял, чем был так недоволен святой дух, принявший обличье монаршей особы. Действительно, не стоило заигрывать с потусторонним.

- Проклятый хозяин, если он при жизни носится по поместью в виде духа, что же будет после его смерти? Живым не давал мне покоя, так ещё и мёртвым, как пить дать, займётся тем же самым, - бормотал себе под нос Уэзерби.

Губы Фулфорда, бескровно-бледные, как полагается призраку, сжались, выражая досаду. В его честолюбивой голове возникла было мысль, что недавняя встреча с призраком заставит слугу переосмыслить свою жизнь, изменить взгляды и встать на новый путь, но, как оказалось, ничего подобного в планах Уэзерби не намечалось.

Тем временем ветер унёс Фулфорда прочь от управителя. Бесплотный дух несколько раз перекувыркнулся и оказался подле окна на втором этаже особняка. Фулфорд, не раздумывая, просочился сквозь окно прямо в родную библиотеку. Нет места лучше для размышлений, чем уютное помещение, наполненное светом от широких окон, где массивные полки стоят рядами до потолка и хранят в себе как воспоминания о прочитанных книгах, так и загадки ещё не открытых томов.

Вот только теперь уединение было нарушено, потому что на любимом кресле мистера Фулфорда возле пузатого горшка с высоким цветком-гибискусом восседала Роза Фулфорд. Она бесцеремонно сняла туфли и залезла с ногами на кресло. И будто этого было мало! Она вновь держала в руках приключенческий роман, но на этот раз преступление отличалось особой жестокостью. Потому как руки Розы были покрыты кровавыми пятнами! Но пятна с кровью объединял лишь цвет. Всё было намного хуже! Она ела вишню! В библиотеке! На столике с резными ножками, похожими на осьминожьи щупальца, стояла чашка, с красными спелыми вишнями! Мистер Фулфорд заглянул через плечо Розы и увидел, как она оставляет красные отпечатки пальцев на странице столь дорогого ему тома.

- А-а-а-а! – обезумевшее закричал призрак, желая чтобы крик его услышал весь дом. Но желание это не было исполнено. Розе почудилось, что где-то за окном каркнул ворон, а может залаяла собака, или крикнул кто-то из слуг. Она глянула на живую изгородь, пожала плечами и перевернула страницу, оставив ещё один красный отпечаток. Однако, мистер Фулфорд этого уже не увидел, потому как он улетел сквозь стену с приключенческими романами, просочившись между томами «Робинзона Крузо» и «Путешествий Гулливера».

Он летел сквозь стены и лестничные пролеты, метался между комнатами. Пролетал сквозь портреты и вазы. Кричал, что есть мочи и мечтал о том, чтобы обзавестись парочкой окровавленных цепей с пристегнутыми к ним кандалами, чтобы греметь, наводя на людей ужас. Но его никто не слышал.

В конечном итоге безумная гонка завершилась там же, где должна была завершиться жизнь мистера Фулфорда – в комнате с его собственным пока еще живым телом. Призрак пролетел сквозь закрытую дверь и воспарил над кроватью, где возлежал мистер Фулфорд. Взглянуть на своё лицо – пусть даже не настоящее, а приукрашенное художником, что рисует портрет и слегка сглаживает многие недочеты – очень страшно. Но как же страшно взглянуть на собственное натуральное лицо, тона которого продиктованы предсмертной бледностью.

Мистер Фулфорд испуганно смотрел в это лицо, благодаря всех святых, за то, что его глаза открыты. Но святые отвернулись от того, кто заигрывает с потусторонним. Очи умирающего открылись и втянули летающий над смертным одром дух внутрь страдающего тела. Фулфорд поправил на шее кофейного цвета шарф, мешающий ему вдохнуть, затем попросил у аббата стакан воды. Пара глотков прокатилась по сухому горлу, этого стало достаточно, чтобы хозяин поместья высказал просьбу пригласить нотариуса.

Старый нотариус, водрузил на нос пенсне и принялся записывать. Он повидал много причуд умирающих, и торопливое переписывание завещаний в последние моменты жизни совсем его не удивляло. Не удивляли и весьма странные поручения мистера Фулфорда.

Майклу Фулфорду завещалось всё имущество и большая часть денежных средств отца при исполнении Майклом единственного условия. С условием: в течение пяти лет с момента смерти мистера Фулфорда обьем земельных владений Майкла не мог уменьшиться ни на один квадратный дюйм.

Розе Фулфорд завещалась приличная сумма денег, которой хватило бы на безбедное существование, при исполнении ею единственного условия. На три года ей запрещалось устраивать в поместье Фулфордов какие-либо званые вечера.

Служанке Джулии завещался сервиз на шесть персон. Шестая часть этого сервиза переходила ей в пользование за каждый месяц добросовестной службы, таким образом, весь сервиз должен был оказаться у неё через полгода.

Управителю Уэзерби… Мистер фулфорд взглянул на зелёные шторы, качавшиеся на окне от легкого сквозняка… Из-за штор был слышен шёпот, звавший на ту сторону. Мистер Фулфорд улыбнулся, новое счастье звало его. Счастье было совсем рядом.