Испачканное

Глава 1

Ранняя ночь играет серебром звезд. По влажной, пушистой траве, весело похрюкивая, убегают три поросенка: Нифниф, Нафнаф и Нуфнуф – прямо как в сказке, только вместо волка за ними гоняются мама с папой: бестолково раскинув руки, они бегут, задыхаются, хохочут, резвые поросята то и дело сбивают их с ног. И она смеется то ли вместе, то ли над ними.

Она – это маленькая девочка. Изредка поглядывая на родителей, она смотрит на звезды, завороженная летней глубиной темной синевы. Ножки свисают с прикрытого каменного колодца, страх падения ей неведом; она полна чистой, хрустальной радостью темноты, свежести, запаха сочной зелени. Протянув ладошку вверх, она может позвать с собой эти далекие звонкие светлячки.

Кажется, что звезды ближе, чем говорится в книжках. Кажется, что они смеются вместе с ней.

***

В гостях у бабушки – тоскливо, скучно, разве что подружки разбавляют долгие стариковские часы. Но все равно возвращение домой после выходных – это праздник, и она точно искристый попрыгунчик носится по двору, встречает друзей. Сейчас никаким голодом не загнать ее домой – и, чтобы родители раньше времени не отправили обратно, она заборами и чужими дворами пролазит в огород, к загону. Поросят, этих забавных хрюкалок со смешно шевелящимися пятачками, любят все ее друзья – любят, может быть, даже больше, чем она сама, которой больше нравится хвастать, чем любоваться.

Но загон растерянно пуст. Она хлопает глазищами и потерянно оглядывается вокруг. Не сбежали? Не видно на огородных грядках рыскающих, ищущих следов проказников?

Нет. Не видно. На серой бетонной дорожке – смазанные, плохо оттертые алые мазки.

Тут уже не до шуток. И даже не страшно, если ее оставят дома. Где поросята, предмет ее гордости перед всем двором? Она мчится к маме с требовательным вопросом. Мама отводит взгляд.

– Понимаешь…

Острый и сильный запах мяса горчит на кончике языка. Крепко прожаренная свинина на тарелке должна жирно скользить во рту, отдавая тошнотворным привкусом масла.

Папа любит мясо.

***

Папа любит свою семью.

По любому поводу, да и часто без повода, папа приглашает семью и друзей. Иногда ей нравятся такие дни – когда ей и другим детям разрешают задержаться до позднего-позднего вечера и они играют в догонялки или прятки или рассказывают друг другу страшилки под ровным сиянием единственного фонаря. Иногда – не очень, когда ее укладывают спать пораньше и она с трудом, тяжело проваливается в сон под веселый гомон и грохотание музыки.

Но если уж уснула, то точно не разбудить и пушкой – мама часто это повторяла. Поэтому ей самой странно, когда в непроглядной, ночной темноте она распахивает глаза. За дверью спаленки все еще орут, все еще заливается певица, дребезжа стеклами окон. Но что-то изменилось. Что-то страшное слышится в криках. Что-то напуганное.

Она быстро соскальзывает с постели, подбегает к двери. Она – самая бесстрашная девочка этой улицы, может быть, всего мира: она не боится ни высоты, ни темноты, как-то на спор она добежала до колодца в непроглядном мраке и положила большого-пребольшого паука на беззащитную ладонь. Поэтому она открывает дверь.

За нею – два сцепившихся тела, которые безуспешно пытаются разделить визгливо плачущие женщины. В одном из них она с сердечным трепетом узнает своего отца: орущего что-то бессвязное, в замахе застывшей рукой… Слышится звон. В масленом блеске ламп мелькает зеленое стекло.

Она еще не знает, что никогда не забудет этого: как быстро стекло может впиваться в кожу шеи, как резко брызжет освободившаяся кровь, мгновенно пачкая пол, стены – убийцу, нанесшего удар. Как она заливает пол, покрывает его почти полностью. Как носятся женщины, пытаясь заткнуть, остановить, удержать.

Как кровь греет кончики пальцев и переливается ярким блеском ножа в таком тусклом свете домашних ламп.

Как все вокруг кричат-кричат-кричат, воют сирены, просят о помощи, хрипят почти задушено – почти. Как гремит, гремит веселая музыка, разрывая барабанные перепонки.

И как она молчит, плотно сомкнув тонкие губы.

***

Ее мама молодая женщина. Ей двадцать восемь, и она одна из самых молодых мам, которые приходят забирать детей в садик.

Ее мама молодая и веселая. Она любит посмеяться с сестрами за сигареткой и банкой пива. В ней столько же бьющей ключом энергии, сколько ее в девочке-подростке, да и выглядит она как девочка-подросток.

Ее мама молодая. У нее – вся жизнь впереди.

Ее молодая мама оставляет дочурку на бабушку. И в этом нет ничего странного, правда?

***

Коробка с Киндер-Сюрпризами – чем не ключ к еще детскому сердцу? Новый мамин ухажер заваливает их подарками, и ей кажется, что она пухнет от сладостей. Розы щедро раздают душный и пошловатый запах, они ей вообще не нравятся – разве что мама, когда приходит, льстит ее самолюбию. Подарки совсем как для взрослой.

Новый мамин ухажер умеет нравиться. И он нравится всем – бабуле с дедулей, маминой сестре и, конечно же, самой маме больше всех. И маминой доче он нравится тоже.

Но больше всего ей нравится то, о чем говорит бабуля. Что мама скоро снова выйдет замуж и тогда уж точно заберет ее с собой. Не хочется, конечно, расставаться с двумя лучшими подружками, но не беда – заведет новых друзей там, куда уедет.

Так и происходит.

Мама выходит замуж к исходу осени. Тогда же забирает и ее – в старый, обшарпанный домишко у реки. От него уже издалека разит древесной гнилью, мочой и старостью – туалет на улице, а квартира отапливается печкой. Оказалось, что мамин ухажер не так уж и богат, но ничего. Главное – мирно ужиться в одной комнате и крохотной кухне. Оказалось, что ни у кого из соседских детишек нет коньков, и она сближается с ребятней, уча их кататься.

Каждое утро она просыпается под резкий колокольный звон.

Беременность мамы к весне уже не скроешь.

Тогда же на печке она находит пачку презервативов. Большую. Упаковка лежит в куче с лекарствами, и она не отрывает от нее застывшего взгляда. Ей девять, и она уже знает, что такое секс – но при взгляде на шуршащую упаковку ее пронизывает едва терпимый, сладкий стыд.

Она делает вид, что ничего не замечает, а упаковка вскоре пропадает. Только теперь слушать ночные шорохи почти невыносимо, и она каждую ночь плотнее зарывается в колючее одеяло.

Вскоре их квартирка немного обновляется: появляется кроватка, крохотные носочки и штанишки со швом наружу, ярко-розовые одеяльца и простынки. Мамин ухажер – точнее, муж – берет вторую работу. И оказывается вдруг, что ему дозволено чуть больше, чем остальным членам маленькой семьи: если ему не понравилась еда, он может сбросить сковороду на пол, если ему не понравилась чистота ботинок, он может выбросить их с мамой обувь во двор. Может – и ей не позволено возражать, ибо «он так устал, тяжелая работа, пойми, пойми». Льется шорох оправданий, зачаровывая дерзкий детский язык, наивно воюющий против несправедливости. Оказалось, что мамин муж очень глупый, глупее ребенка, ибо все его возражения против детских острот сводятся к громогласному ору и хватанию за волосы. Так и ее воспитывали, говорит мама, заглушая злые рыдания. Так всех воспитывают.

Мама рожает летом и несколько бесконечно долгих месяцев квартиру сотрясает только один крик.

Впервые он замахивается на маму, когда маленькой ее сестренке исполняется шесть месяцев.

Но брак их растягивается на долгие, долгие пять лет.

***

Все заканчивается летом.

Поет лес, встревоженных холодным дождем, поет душистыми запахами, пышной зеленью, водой, бормотанием близкой речки. Все заканчивается здесь – в глухой деревне за семьдесят километров от цивилизации, куда они приезжали «отдохнуть», где предосенние волны облаков мощно окатывают землю. Дождь приглушает дыхание, кусты укрывают их от ищущего взгляда; мама прижимает к груди малютку-сестру, и им некуда бежать от озверевшей тени, что выкрикивает их имена как грязные ругательства. Они все промокли насквозь, но мама с сестрой дрожат вовсе не от холода; она покровительственно оглядывает их двоих, чувствуя себя сильной и смелой. Телефоны у них отобрали, и единственный способ сбежать отсюда – выпросить у кого-нибудь другого. Так она думает, и тут же выбегает наружу.

Тень оборачивается к ней, рвется навстречу. Адреналин, заставляющий больно пульсировать сердце, придает сил – она сама не замечает, как перемахивает через забор и бежит, бежит по проселочной дороге до ближайшего двора. Какого черта они, спрашивается, купили дом на окраине? Какого черта?..

Пинок сбивает ее с ног, и она падает на щербатые камни. Первая боль, первая кровь – секунды хватает, чтобы догадаться, что будет хуже. Он пинает ее – со смаком, с оттяжкой – расчетливо и трусливо по ногам и спине. И это больно – так больно, что она не сдерживает унизительных слез и криков о помощи.

Все заканчивается здесь. Избитого тела старшей дочери хватает, чтобы подать на развод – и в суд.

Все заканчивается…

***

Она больше не хочет к маме. Она может навещать, но не делает этого. Подруги забыли ее за то время, что она переезжала с места на место. В школе забыли ее – чтобы заново узнать, совсем не так, как ей бы того хотелось.

Она умней и злей, и в покатых, согобленных плечах издалека чуется жертва. Она скалится на оскорбление и отзывается на любую ласку как побитая псина – и это унизительно, унизительно, унизительно, но слипшиеся губы трескаются от долгого молчания, и ей хочется слышать взлетающий звон собственной речи. Внутри пусто и голодно – а на бумаге картонной звездой расцветают первые слова, и ей плевать, плевать, плевать, плевать, когда учитель литературы холодно и насмешливо вопрошает:

– Графоманишь?

Она умнее и злее всех в этом проклятом здании. Она умнее тех, кто вытесняет ее за круг беседы и смеется, когда она ногой опирается о стену «как шлюха», она злее тех, кто моет помесью ржавой воды и средства для мытья окон ее и без того куцые волосенки в школьном туалете. И, может, она знает меньше, чем учительница математики, которая намедни посоветовала ей взять справку о слабоумии – она тихо воет свое «плевать», и внутри у нее разгорается чертово пламя.

А потом приходит мама.

Мама говорит:

– Я беременна.

Мама приводит нового мужа – высокого брюнета с большими зелеными глазами и пушистыми черными ресницами. Новый мамин муж нравится всем: бабуле и дедуле, маминой сестре, младшей маминой доче и, конечно же, больше всех маме. В этих красивых глазах отражается сочная трава, дымная, пьяная ночь и бычий, звериный интеллект. Воняет розами, хотя он и не расщедрился на веник.

– Переедешь ко мне? – легкомысленно спрашивает она.

Она умнее всех в этом проклятом доме. Она уже знает, чем все это закончится.

Но не может бросить маму.

***

Кажется, на шее вечно останутся призрачные следы пальцев: сойдут синяки, но боль, впечатанная в кожу теперь до самого гроба, – с ней. Но даже пытаясь протолкнуть в запечатанную глотку хоть глоток воздуха, она не боялась так сильно, как тогда, когда он попытался выдавить глаз. Тело само дернулось, зубы судорожно сжались на загорелой, бронзовой, красивой и ровной коже – и в рот вместо воздуха полилась тошнотворная маслянистая кровь. И если признаться совсем уж честно, то видит Бог, которого, конечно же, нет – видит Бог, она не хотела делать больно. Даже ему, даже так. Она хотела бы хотеть, но чужая боль режет не хуже собственной.

Она все понимала. Она иногда ненавидела книги, но понимала все – и звериная, тупоумная жестокость вместо гнева вызывала теперь лишь жалость.

Но ей уже не четырнадцать, и избитое тело не вызывает в матери прежнего сочувствия – если бы она не вылезла вперед, привлекая внимание животного в человеческой шкуре. Если бы не смеялась над ним бесстрашно и насмешливо – по-прежнему как в детстве, – глядя в глаза напротив, то была бы целеее всех целых, а так:

– Сама виновата, – говорит мать, но в глазах у нее не обвинение, не пренебрежение, а страх. И только он.

Она и вправду все понимала. Воспитание, окружение, образование – так много всего, что может сделать из человека скот, бездумную свинью, способную сожрать все, что видит. Большинство людей не виноваты в том, что они такие, какие есть, – убогие куски плоти с низкой самооценкой, вынужденные самоутверждаться за счет других, чтобы не сойти с ума.

Она все понимала.

Кроме этого.

***

Неон от огней тайм-кафе раскрашивает кожу в красный, лужей растекается по мокрому асфальту. Она стоит, опершись плечом о стену. На сходку никто не пришел – да если бы и пришел, какая разница? Но деньги заплачены, домой не хочется – никуда не хочется, на самом деле.

Из кафе выныривает шумная компания, и она смотрит на них, чуть опустив голову. Веселые. Крикливые – отголоском, эхом и ей передается это веселье и отзывается жженой тоской. А кто-то обращает внимание на одиночку, стиснувшуюся в уголке. Кто-то – это красивая девушка с горячечно-красной помадой, девушка, напоминающая нуарную актрису в американских черно-белых фильмах. Она идет к ней, вытаскивая пачку сигарет, щелкает зажигалкой, затягивается.

– Привет, – говорит актриса.

Она уже чувствует, как расплывается в знакомой жалкой улыбке и возвращает приветствие. Нуарная актриса протягивает пачку:

– Хочешь?

– Я не умею.

– Видно, – хмыкает она. – Так хочешь?

Она недолго думает и решает, что да – хочет. Хочет не столько из-за любопытства, сколько из-за чего-то темного, гложащего изнутри. Сует сигарету в рот, неумело напрягая губы, неумело же щелкает зажигалкой – она не знает, что так никогда и не научится нормально поджигать сигарету. Дымок растекается по воздуху как кровь в воде.

– Вдыхай дым так, будто это воздух, – учит нуарная актриса. В ней есть что-то нехорошее, отталкивающее, но она покорно делает, как говорят. Болью вспыхивают обожженные легкие, она закашливается; актриса примиряюще и утешительно хлопает ее по спине прежде, чем вернуться к компании.

Сигарета травит. Она почти чувствует, как плоть пропитывается дымом – ядом, лениво скользящим по органам. А дым завораживает. Дым серебрится даже в алом блеске, сменяя пушистые лесные кусты своих пейзажей на горы, на тяжелые волнистые облака. На кровь. На пять минут жизни, расплывающихся в воздухе с каждой затяжкой.

На воспоминание.

Она помнит.

***

Ранняя ночь играет серебром звезд. По влажной пушистой траве, весело похрюкивая, убегают три свиньи, прямо как в сказке: только вместо волка за ними гоняется братоубийца. Молодая мать трех мужей хохочет, размахивая руками – пока еще может, пока еще бурлят жизнь и энергия, а в зеленовато-серых глазах не плещется бездонный страх.

Их малютка-дочь сидит на льдисто-сером камне колодца, и темнота холодом дышит ей в спину сквозь ненадежное перекрытие. Она, запрокинув голову, болтает кукольными ножками и – смеется, смеется, смеется.

И звезды смеются вместе с ней.