Ищите женщину

Часть 1

ЧАСТЬ 1

Удача в жизни ей частенько улыбалась, но Зинаида Степа­новна никогда не была покойна и довольна вполне. Подозритель­ное предчувствие быть обойденной рождало обеспокоенность, а та, в свою очередь, побуждала к энергичным действиям дома, на службе и в той области человеческих отношений, которую принято называть личной жизнью. И хотя именно в личной жизни практические шаги к серьезным достижениям с возрастом давались все труднее, жадное желание успеха и прошлые до­вольно легкие победы не позволяли Зинаиде Степановне объек­тивно оценить свои возможности, передохнуть и... поблагода­рить судьбу.

Детство вспоминать не хотелось. Даже издалека, по прошествии многих лет, оно не приобрело розовых тонов, а остава­лось кричаще нищим и безобразно скандальным, полным роди­тельских пьяных потасовок, матерной брани, унизительных по­преков и крепких подзатыльников. В их грязном полутемном дворе примерно так жили все, но напротив стоял осанистый ста­ринный особняк, принадлежащий купцу какой-то гильдии. Куп­ца за эксплуатацию трудового народа (в сущности, за умение торговать) поставили к стенке в ту горячую пору, когда Зинаиды Степановны не было еще на свете, а мать ее, шустрая босоногая девчонка, с подтянутой за пояс домотканой юбкой, любовно мыла по субботам резное купеческое крыльцо, получая в качестве на­грады от важной домоправительницы желанный двугривенный.

После скоропалительной расправы многочисленную купеческую семью отправили в холодные края, подальше от родных мест, особняк же экспроприировали, разделили на квартиры. Полу­ченные при дележе каморки раздали кой-какому обездоленному народу, во благо которого расстреливали купца и выселяли ку­печескую семью, а просторную трехкомнатную квартиру любез­но предоставили для житья-бытья с супружницей-домохозяйкой советскому ответственному работнику – видать слуге народа не из последних.

Несколько позже в благородном советском семействе появи­лись на свет две дочери. С младшей, Светочкой, спустя некото­рое время Зинка, позже Зинаида Степановна, сподобилась сесть за одну парту, подружилась и стала часто бывать в доме напро­тив.

Это был другой мир, с пузатой мебелью из мореного дуба, с важными креслами в бархатной обивке, с хрупко звенящими ви­сюльками хрустальной люстры, с плюшевыми портьерами, с са­латом из крабов по выходным и праздникам и жареной уткой с яблоками в будние дни. (Дома в меню обычно значились пустые щи и картошка в мундире). Ну, и, конечно, это был мир с чер­ным сияющим фортепиано, отражавшим, как зеркало, все на свете. На нем счастливые от рождения сестры постигали азы музыкального, не шибко любимого ими искусства. Зинкино же сердце в ту пору замирало при звуках особенно нравившейся, сладостно-печальной мелодии под названием “Полонез Огинского”, время от времени лившейся из черной радиотарелки на серой обшарпанной стене.

В том сытом мире, где жила ее подруга Светочка, жена назы­вала мужа по имени-отчеству, а муж возлюбленную спутницу жизни нежным детским именем Лялюша, неизвестным образом сложившегося из обычного имени Ольга, сестры же вплоть до совершеннолетия именовались “деточками”. В Зинкином доме мать окликала свою опору почтительно и безымянно “отец”, а глава семьи в трезвом состоянии называл свою супружескую половину “ты”, в подпитии набор расширялся, произносился с чувством, но каждое название, увы, было непечатным.

В доме напротив о нецензурной брани, а тем более о потасов­ках не могло быть и речи, и Зинка своим зорким практическим умом очень рано поняла, что следует во что бы то ни стало уст­роить себе жизнь, подобную жизни напротив.

Ждать помощи от родителей бесполезно: спасибо, что на свет произвели, а то очень запросто могла бы быть Зинка скинута матерью между делом еще в зародыше, подобно не родившимся братьям и сестрам, и не в стерильную простыню на больничной койке, поскольку искусственное прерывание беременности де­мократическим советским законом было запрещено, а в помой­ное ведро в тесной полутемной каморке, называемой кухней.

В их семье здравствовало пятеро детей (отец приказал мате­ри остановиться на этой цифре). Зинка была старшей и един­ственной, устроившей свою судьбу так, как захотела в детстве. Два брата ее пошли по отцовской дорожке, сделались слесаря­ми и пьяницами, обе младшие сестры мучились с пьяницами-мужьями.

Взобравшись на житейский Олимп, Зинаида Степановна не забыла своих родственников. Каждому в свое время была бро­шена увесистая кость: или внеочередное получение “хрущобы”, или хлебное место работы. Отцу и матери стараниями старшей дочери была обеспечена сытая старость. Они доживали свой век на картошке с куском вареной колбасы, но в придачу и со стака­ном самогонки. Мать – мастерица на все руки – освоила до­бычу сногсшибательного напитка, который дочь использовала для деловых знакомств на низшем уровне, взамен регулярно поставляя матери необходимое труднодоступное сырье.

Путь к вершине был пройден Зинаидой Степановной на од­ном дыхании, можно сказать, стремительно и дерзко, и усталос­ти она не чувствовала. А между тем вначале было всего лишь семь классов. В восьмом осмотрительными родителями ей было отказано: за восьмой надо было платить, а следовало самой уже зарабатывать денежки. Мать решила устроить ее лоточницей продавать пирожки, что так и осталось на всю ее жизнь преде­лом собственных мечтаний. Но дальновидная четырнадцатилетняя Зинка, воспротивившись родительскому решению, самоволь­но поступила в торговый техникум. Мать схватила непокорную дочь за жиденькую не веденную обрезать косу, отец стукнул ра­зухабистым кулаком по расшатанному столу. Зинка же, связав свои скудные пожитки в узелок, отважно затаив под прыгаю­щим сердчишком заячий страх, смело выпалила: “Ухожу в об­щежитие”. Это означало, что вся сопливая мал-мала меньше бу­дет брошена на произвол судьбы и может сотворить непредви­денное: обвариться, спалить деревянную развалюху или саран­чой налететь на соседский огородишко, что могло иметь далеко идущие последствия, отнюдь не приятные.

По обыкновению мать сплавляла пронырливую детвору на полдня в свободные от учебных занятий Зинкины руки, сама в зависимости от времени года приторговывала цветами, ягодой, грибами, целебной травкой, собранными в богоданном лесу, сразу за городской окраиной. Зинка же успевала за полдня вызубрить уроки, выскоблить убогое жилище, расправиться с мелюзгой, сообразить по солдатской сказке из топора и собственной фан­тазии на керосинке варево – словом, переделать кучу дел без нытья и слюней.

Поэтому, поразмыслив самую малость, родители на торговый техникум дали добро, в котором дочь, по правде, уже и не очень нуждалась. Но к чести Зинки она не надулась, приняла роди­тельское решение с видимым смирением, обещалась в общий котел вносить весомую добавку – стипендию, по тем временам не мало значимых сто сорок рублей: отец же на всю ораву зара­батывал в ту пору около шестисот, полсотни приторговывала мать. Сто сорок в семейном бюджете были ой какими не лишни­ми, мать с отцом на радостях приговорили бутылочку борматухи, за стаканом решив: ихняя Зинка с головой...

Три года техникума проскочили незаметно. И вот уже Зинка, небольшого росточка, но на высоких каблучках, с льняными воло­сенками, взбитыми шестимесячной завивкой (косу отрезала уже не спросясь матери), с несколько тонковатыми, но умело подкра­шенными губками и голубыми нетерпеливо бегающими и жадно ждущими удачи глазками, готовыми, кажется, запрыгнуть к вам в душу, явилась в звании товароведа по распределению на всемогу­щую базу “Торгодежда”. Кокетливо взметнула накрашенными рес­ницами и потупилась смиренно перед начальством, неким Иваном Ивановичем Черных, пожилым, солидным, с сытым пузцом, вы­ползающим из под ремня, но несмотря на пузцо и предпенсионный возраст; не утратившим вкус к жизни, а именно к вину и жен­щинам, хотя в последнем возможности его были уже ограничены.

Иван Иванович, как говорили в старину, был поистине благо­детелем: какими только дефицитными товарами отечественно­го и импортного производства не снабжал отцов города, вкупе с их женами, любовницами и родственниками седьмого колена. Он был благодетелем собственной семьи. Чего только не было в этом доме: каких только мехов, ковров, хрусталя, гарнитуров! Он был благодетелем учреждения, которое возглавлял со вре­мен оных. Он жил сам и давал жить другим.

Читатель постарше согласится, что Иван Иванович Черных мог называться бесценным человеком, каких в нашем недале­ком прошлом было не так уж и много...

Итак, взглянув на Зину, Иван Иванович разом в ней все понял и оценил. Он, конечно, насытит эту алчущую душу. Но бедняж­ка не понимает, что он со своим блестящим положением, в срав­нении с ней, вертлявой девчонкой в грубых туфлях на стоптан­ных каблуках, он, Иван Иванович, – нищий, она же – владели­ца несметного сокровища, имя которому – молодость. У нее еще есть возможность выбрать – самостоятельно выбрать! – дорогу, длиною в жизнь. Он эту возможность уже исчерпал, и ему не начать заново...

Впрочем, заглянув в бегающие Зинкины глазки позорче, Иван Иванович понял и то, что эта девчонка уже знает, чего хочет, и будет добиваться осуществления своего желания во что бы то ни стало. Хи-и-трый зверек... Ну, дай Бог. Ведь у нее такая не­жная, пухлая шейка... Сострадательное сердце источало жалость именно к девчонкам: впрочем, у него самого было три дочери Зининого возраста... Словом, Ивана Ивановича так потянуло на свежий в пупырышках огурчик, что разом вдруг смертельно оп­ротивела бывшая долгие годы в любовницах вездесущая его сек­ретарша. А Иван Иванович заварил с ней кашу крутую: теперь вот как расхлебывать?

А расхлебывалось, благодаря Зиночке, довольно просто. Спу­стя два месяца после поступления на службу шеф пригласил юную товароведшу в трехдневную командировку на меховую Энскую фабрику с целью ознакомления с выпускаемым ассор­тиментом. Когда, возвратившись из командировки, довольная, сияющая Зиночка столкнулась неожиданно с секретаршей в тем­ном углу, та молча вцепилась в Зиночкины кудельки. Зиночка, ничуть не растерявшись (видала дома и не такое), неухоженны­ми, но накрашенными коготками, словно разъяренная кошка, вмиг раскровенила отставной сопернице всю ее дряблую физи­ономию, и та сама выпустила из ослабевших рук Зиночкины волосенки. А юное создание, поправив прическу, как ни в чем ни бывало победно промокало в импортных туфельках на то­неньких каблучхах, хладнокровно бросив напоследок унижен­ной сопернице: “Знай свое место, старая б..!”

Эта история с выяснением отношений соперниц шефа среди белого дня на производстве не имела особых последствий. Во-первых, потому что Иван Иванович в соответствующих орга­низациях имел репутацию истинного партийца и гражданина, а во-вторых, в этом учреждении, как, впрочем, и в других органи­зациях торгового ведомства, не любили выносить сор из избы: жили дружно.

“Старой б...”, правда, пришлось все-таки оставить теплое местечко. Оскорбленная Зиночка в ту же ночь, расплакавшись на обожаемом сытом пузце шефа, вырвала у бесценного челове­ка соответствующее обещание. Поднапрягшись, Иван Иванович в качестве отступного сунул бывшей любовнице ордер на двух­комнатную квартиру, и та, имея на руках великовозрастного сына, сдалась.

А звезда Зиночкиной судьбы зажглась и засияла, кажется, негасимым светом...

Ax, что за беззаботное золотое времечко было! Рестораны, пикники, командировки с номерами “люкс” в столицу, крахмаль­ные скатерти, шампанское в хрустальных фужерах (Зиночка могла “тяпнуть” и водки, но шампанское для дамы, согласитесь, престижнее), к тому царские яства: икра и осетрина, котлеты по-киевски и шашлыки по-карски, цыплята табака, форель, за­морские фрукты, скажем, ананасы зимой, о которых Зиночка раньше и не слышала...

Говорят, люди в эту пору, в начале пятидесятых, недоедали. Да, полно! Прилавки в магазинах ломились от колбас, окороков, мяса и даже икры, разумеется не кабачковой!

Говорят, люди в эту пору в большинстве своем жили в комму­нальных квартирах и полуподвалах, а об улучшении жилищных условий простым смертным разве что мечтать оставалось. Да полно! Зиночкина семья – семья рабочего – переселилась в трехкомнатную квартиру. Зиночка же – самого что ни на есть пролетарского происхождения – получила однокомнатную сек­цию.

Говорят, что в это самое время очередь выстраивалась даже за штапелем, о ситце мечтали как о манне небесной. Да полно! В это самое время Зиночкины плечи впервые узнали, что такое пушистый мех. Зиночкиной кожи коснулся прохладный бархат, заскользил шуршащий шелк и заструился воздушный шифон... Полноте! В эту счастливую пору, начало пятидесятых, жили очень хорошо, всего было в достатке, и все были довольны, а недовольных, говорят, сажали в лагеря, так и должно быть! А как же иначе? Зато был порядок которого теперь нет.

Потом со смертью великого вождя всех времен и народов Зиночка пролила две мутные, мелкие слезинки, – потому как вслед за смертью началось уже и не поймешь что! Посвергали прежних богов (ну, и в кого верить? Кому молиться?), вдруг с бухты барахты заговорили о моральном облике строителя ком­мунизма, как будто мало политической благонадежности. Когда при Зиночке начинали рассказывать провокационные анекдоты, она с умным видом неодобрительно качала головой. Затем вообще понесло непонятно в какую сторону: народные мстители, то бишь народные контролеры, стали выяснять, кто и на какие сред­ства не по средствам живет, и, ясное дело, в первую очередь, взялись за работников торговли...

Иван Иванович Черных в эти годы сделался как лунь белый, как старик немощный, к любви абсолютно непригодный, поте­рял прежнюю величавость, а в райкоме ему уже без обиняков заявили, что пора и честь знать...

У Зиночки, глядя на Ивана Ивановича, сердце разрывалось от жалости, но надо было думать и о себе, и тогда она тоже без обиняков сказала Ивану Ивановичу о том, что ему следует поду­мать, как оставить за Зиночкой его персональное место. Иван Иванович, используя прежние связи, определил Зиночку в тор­говый институт, скрепя сердце свел ее с деканом факультета. От декана Зиночка понесла. (С Иваном Ивановичем без неприятно­стей обходилось, а тут!.. Пришлось выскоблиться, и, знаете, у кого? Припоминаете Светочку, дочь благородных родителей из купеческого особняка? Теперь ее, акушер-гинеколога – звание одно! – Зиночка могла купить всю с потрохами, потому что дав­но научилась распоряжаться дефицитным товаром с базы, а не только получать презенты от Ивана Ивановича.

Светка что-то там болтала о недопустимости искусственного прерывания беременности, о бесплодии, но Зиночка точно зна­ла, что скоблежка может повредить только таким недоноскам, как сама Светка, а ей... и точно. Она потом, когда устроилась ее семейная жизнь и надо было родить, чтобы взнуздать супруга, благополучно родила дочь, и между делом раз десять по необхо­димости подвергалась все той же неприятной гинекологической операции. Ведь не скажешь нужному человеку, которого зата­щила в постель, не желаете, мол, вместо полного удовлетворе­ния, подумать о том, как предохраниться? То-то и оно.

А декан ей в свое время капитально помог, и институт она с его помощью шутя кончила. А уж в процессе учебы, в самое, так сказать, оттепельное время, Зиночка по совету Ивана Ива­новича обтяпала еще одно дельце. Вот уж воистину золотой человек, знал ведь, зна-а-л про Зиночкины шашни с деканом и со своим собственным шофером раз ее прихватил. Зиночка не от­пиралась. Боже упаси. Честно глядя в глаза Ивана Ивановича, она укоризненно сказала: “Ванечка, побойся Бога, ведь ты не можешь меня удовлетворить. Так что прикажешь делать?” – и Иван Иванович понял, что Зиночка права. Но если бы он знал, что Зиночкину плоть никто: ни пожилой, но еще в силе декан, ни молодой неутомимый в этих делах шофер – насытить пока не может, и блудит она из любопытства или по необходи­мости, он бы, наверное, крепко задумался. А коль скоро, по за­явлению Зиночки, речь пошла о делах естественных, Иван Ива­нович сдался, оставшись при Зиночке теперь уже в роли опеку­на и советника. Поразмыслив, он рекомендовал надеть Зиночке скромное платьице, отыскать которое было не так уж и легко в ее гардеробе, стереть лак с ногтей и жирную помаду с губ и на­писать заявление о приеме... в партию.

Время было действительно горячее, партию надо было ук­реплять молодыми, незакостеневшими в бюрократической ра­боте кадрами. Анкета у Зиночки была на зависть врагам, и партийные ряды вскорости пополнились закаленным и предан­ным делу коммунизма бойцом. На собеседовании старые опыт­ные партийцы, пытаясь проникнуть в Зиночкину душу, задали ей всего один вопрос: что она, молодая еще, незакаленная в боях с ревизионистами разных мастей, кандидат ленинской гвардии думает о светлом будущем всего человечества? И Зиночка, не запнувшись, ответила, что оно, светлое будущее, не за горами...

Иван Иванович прослезился, поздравляя молодого члена партии. Он знал, что Зиночку уже месяца два как на персональ­ной черной Волге возит начальник областного управления тор­говли. Он сам, старый баран, пытаясь укрепить свое пошатнув­шееся положение, организовал обмен опытом руководящих кад­ров – с ухой, шашлыками и выездом на природу, прихватив с собой шуструю, еще очень свеженькую на вид, на все готовую Зиночку, чтобы умиротворить сердце непреступного начальни­ка. И умиротворил!

* * *

…Вальяжное кресло Ивана Ивановича Черных Зинаида Сте­пановна приказала выставить из кабинета в день своего воцаре­ния на директорский престол. “Генеральный секретарь нашей партии, – сказала Зинаида Степановна, произнося свою пер­вую тройную речь, – абсолютно демократичен, следователь­но...”

А в остальном все пошло по-прежнему: и в “оттепель” дефи­цитные товары оставались доступным благом только для из­бранных. На этом, как и в прежнее время, можно было делать карьеру, и Зинаида Степановна, естественно, не упустила свое­го шанса, тем более что школу она прошла хорошую. Она насле­довала не только кресло Ивана Ивановича, но и, так сказать, ме­тоды его управления производством (роскошно жила сама и да­вала кусок другим), она наследовала стиль общественного по­ведения (говорила одно, делала другое, а думала третье), и толь­ко, пожалуй, в личной жизни Зинаида Степановна была ухвати­стее, жила не сердцем, а умом и при необходимости могла вых­ватить кусок изо рта собственной матери.

Она лицемерила, честно глядя в глаза, пила водку стаканами и притворялась непьющей, ложась в постель с каждым, кто мог быть хоть чем-то полезен, уверяла в любви. (Впрочем, она слы­ла сексуальной женщиной, знающей двадцать два соблазнитель­ных приема, на самом деле не знала ни одного, заменяя приемы напускной стыдливостью, чем повергала своих одноразовых партнеров, наслышанных о необыкновенных способностях Зи­ночки, в растерянность.)

Она не имела минуты свободного времени – и не делала ничего основательного, все строилось на песке, но она не дога­дывалась об этом. Жизнь действительно превратилась в провин­циальный театр, где она играла, правда, главную роль и одно­временно была режиссером. Но ей так и не случилось оказаться зрителем и раз-другой посмотреть на себя со стороны.

Достигнув зенита в обществе, Зинаида Степановна не сдела­лась недоступной и высокомерной. Напротив, “чувствуя, что она всего-навсего выскочка, по счастливому случаю занявшая чу­жое”, ей по праву не принадлежащее место, и оттого ощущав­шая постоянное беспокойство, играла роль бойкой, разбитной, своей в доску бабенки. Это особенно привлекало к ней лиц ее профессии, в народе именуемых “торгашами”, а также устав­ших от кабинетных условностей чинов административно-бюрок­ратического аппарата.

Но тут произошел в ее жизни эпизод, который произвел на нее отрезвляющее впечатление и показал истинное лицо тех, кто значился в ее приятелях, друзьях и даже любовниках.

В это самое время оттепель надежно канула в лету, прошло несколько показательных судебных процессов, в том числе и среди торговых работников, но Его Величество Закон карал, как всегда, мелкую сошку. А тут в их область вдруг нагрянули высо­кие милицейские чины из столицы и загребли фигуру посолиднее – директора Хозбазы, некоего Зацепина.

Он был король. На областном уровне ему было подвластно все, а потому и жил не стесняясь. Личная автомашина “Волга”, двухэтажная дача, постоянная любовница и бесчисленное коли­чество девок с улицы, “рыбалки”, “пикники”. Взятки брал не ме­нее как по пяти тысяч, а попался на продаже финского гарнитура, естественно, по завышенной цене (ему бы теперешнее золотое “рыночное” времечко!). Когда его брали с поличным, он не пове­рил глазам и ушам своим, грозился сорвать со столичных пинкер­тонов погоны, даже пытался звонить первому в Обком, но увы. Первые – в таких случаях, как правило, умывают руки.

У Зинаиды Степановны в разгар зацепинской истории заныло сердце – и не напрасно. Пришлось и ей вскорости пройтись по острию отточенного ножа. Теперь уже местные взяли на черном рынке (Как мимолетно время! Всего лет пять назад, еще черный рынок был!) торговку с двадцатью – всего делов-то! – ондатро­выми мужскими шапками, госцена сорок рублей, базарная сто восемьдесят. А через торговку – дубина, кто так рискует при “раз­витом социализме”?! – вышли на заведующего меховым скла­дом вверенного Зинаиде Степановне учреждения.

Зинаиду Степановну взяли на улице, якобы гаишники, в пер­сональном скромном “Москвиче”. Личной машины, как и сбер­книжки, она предусмотрительно не имела: весь навар вклады­вался в золотишко, хранимое у матери в тряпье. Ну, взяли, пря­мехонько в известный (обнеси. Господи) дом на Пролетарской площади...

Когда Зинаида Степановна мельком в коридоре увидела блед­ного своего заведующего складом, ведомого на допрос, она, ока­менев лицом, едва заметно покачала головой, и он... не раско­лолся. Из этого учреждения на Пролетарской площади Зинаиде Степановне в тот вечер во что бы то ни стало надо было выб­раться на волю. Только в этом случае можно было спасти себя и выручить старого дурака, связавшегося с жадной бабой, торгу­ющей разом двадцатью шапками.

...Дома на нее напала медвежья болезнь (ночь безвылазно провела в туалетной комнате), наутро, глянув на себя в зеркало, ахнула: скуластое монгольского типа лицо с заметными иссиня-багровыми прожилками на щеках и носу (пьет как будто мало, а отпечатки на месте), хитрые узкие глазки, мелкие желтые зубы... Недаром молодой следователь и бровью не повел в ответ на ее кокетливые зацепки. А ведь ей только тридцать шесть. Другие-то на что зарятся? Д-ду-раки! Свое приелось-опостылело? Толь­ко и того. Надо прибиваться к семейной пристани. Пора. Но преж­де следует выпутаться из истории с ондатровыми шапками...

Но кто ринется за нее в огонь? Не сгорит, нет, а выхватит ее, опаленную, собьет пламя, затушит жар, может быть, только чуть обожжет руки?

Ка-ак? Нет желающих? И ни у кого от жалости не дрогнуло сердце? У каждого персональное кресло, семья, жена и дети, дачный садовый участок, устоявшаяся жизнь... А как же она? Что значит в жизни этих чиновных мужчин она и подобные ей?

А о чем, собственно, речь, мадам? Всегда были, есть и будут женщины на час, отвлечься от трудов праведных. С ними не це­ремонятся. Они должны быть женщинами без претензий. В эпо­ху “социализма с человеческим лицом” им платили коробкой конфет, стаканом вина, изредка дешевыми подарками, реже (вам еще повезло, Зинаида Степановна!) хорошей должностью, нуж­ными поставками, скажем, ондатровых шапок. С этими женщи­нами встречались и встречаются – только новые русские те­перь платят подороже – когда возникнет желание, и расстаются шутя, не говоря “до свидания”.

...И Зинаида Степановна позвонила Ивану Ивановичу. Своим негнущимся белым холодным пальцем старик смахнул с ее щек с синими прожилками мутные злые слезинки, вздохнул, полистал разбухшую старую записную книжку, шаркающей походкой (они сидели на скамье в сквере пенсионеров) сходил к телефону-авто­мату и, вернувшись, сказал, назвав адресок: “Ну, с Богом...”

Пожилой, щупленький, корявый полковник (сними с него фор­му, приспичит – рядом не сядешь) был, в отличие от красивого молодого лейтенанта в том же учреждении, весьма любезен... Он не платил Зинаиде Степановне – она заплатила ему сполна, а потом Зинаида Степановна сказала, мысленно обращаясь к тем, кто любил с нею проводить время: “Все, ребята, антракт”.

И взялась подыскивать себе супруга, что оказалось делом не шуточным: мужики начисто повыродились? Этот пьет денно и нощно, как говорится, не просыхает, а тот гуляет направо и на­лево (не по улице, конечно, и не в парке культуры и отдыха). Этот зарабатывает ноль целых одну десятую рубля в день, так что его надо одевать, кормить, поить по праздникам (по будням такие в рот не берут), а он еще и станет контролировать вашу финансовую семейную деятельность и советовать: купить ли вам бюстгальтер за рубь двадцать, или лучше в старом года два прокантоваться. Тот слывет умником, на самом же деле ему рот за­мазкой надо замазывать, чтоб не блевать, слушая его умные речи. Другой же действительно шибко грамотный, потому, должно быть, и к мужскому делу неспособный.

Всемогущий Создатель! Помоги слабой женщине найти то, что нужно!

И, представьте, то, что нужно, отыскалось. Если бы энергию Зинаиды Степановны, направленную на поиски мужа, использовать, к примеру, на растопление льдов Арктики, а об этом го­рячие головы одно время всерьез поговаривали, то вопрос с пре­сной водой в Сахаре был бы решен окончательно.

Но, слава Богу, речь шла о менее глобальной проблеме. Зина­ида Степановна сделала все, чтобы добиться успеха. Правда, победа далась нелегко. Пришлось Зинаиде Степановне повое­вать, да еще и ка-ак!

К сожалению тот, на кого пал выбор, оказался интелли­гентным, а следовательно – мягким, и, вообразите, совестли­вым созданием, что вообще никуда не годится в наше время.

И хотя это создание втюрилось в Зинаиду Степановну по уши, должно быть, по принципу полярности, но на решительный шаг оно было не способно. И пришлось этот шаг – и не один – Зинаиде Степановне делать самой.

Жена интеллигентного создания была вовсе не интелли­гентна и не хотела уступать того, что принадлежало ей по праву. Тогда как Зинаида Степановна не могла теперь распра­виться с соперницей методом, опробованным на отставной любовнице Ивана Ивановича. Должность не позволяла! Кста­ти, Зинаида Степановна чуть было ее не лишилась: выговор отхватила по партийной линии за моральное разложение. Ког­да блудила с ними же, “партийными” и номенклатурными, выговора не давали, а когда к семейной жизни потянулась – нате вам партийное взыскание за потерю облика строителя коммунизма.

Но Зинаида Степановна не уступила счастья, обретенного с таким трудом, и, чтобы намертво скрепить супружеский союз и отвязаться от блюстителей коммунистической морали, тут же, не раздумывая, родила дочь. Нате вам, выкусите. (Там, в первом браке, недоросль-сын, а тут, во втором, махонькое создание в люльке!)

И потекла ее жизнь внешне образцово, как у большинства. Дом, семья, работа, общественная деятельность (была депута­том аж городского Совета), аморальность простили, потому как на дефиците “развитой социализм” держался. Все бы хорошо, но интеллигентное создание, выцарапанное с таким трудом, на­чало раздражать в быту своей абсолютной неприспособленнос­тью к условиям жизни, где принцип “ты мне – я тебе” был ос­новополагающим.

Зинаида Степановна поначалу пыталась приземлить супру­га, сопровождая воспитательные моменты сильными, но пока еще вполне допустимыми с ее точки зрения выражениями. Но интеллигентное создание не способно было внять призыву прак­тического разума, и тогда Зинаида Степановна перестала цере­мониться, и в разговорах с благоверным с глазу на глаз перешла, в основном, на совершенно непечатные выражения, однако ши­роко распространенные в речи бывших строителей коммуниз­ма: подзаборных пьяниц, грузчиков, шоферов, рабочих и дирек­торов, инженеров и врачей (и учителей, разумеется, и секрета­рей партии всех уровней, и председателей исполкомов, и пр.)

Вернемся, однако, к главной героине и не станем корить Зи­наиду Степановну за несдержанность: она лишь в запале чувств отсылала своего дорогого супруга недалеко... всего на три ши­роко известных в народе буквы, это при том, что в постели Зина­ида Степановна вполне ощутила с ним то, что в наш просвещен­ный век называется сексуальной гармонией.

Итак, тело Зинаиды Степановны ликовало, а душа, тем не менее, жаждала чего-то иного, незапланированного.

Душа требовала разрядки, и Зинаида Степановна теперь очень хорошо понимала тех самых ответственных работников, что ищут отдохновения от трудов праведных в минутных забавах. Теперь и она со спокойной совестью могла позволить себе то же самое, имея крепкие тылы: солидную должность, дом – пол­ную чашу, образцовую – с точки зрения стороннего наблюдате­ля – семью и отличную заставку в лице интеллигентного суп­руга.

Могла? Не-ет, Уважаемый читатель, наша героиня не знала и не могла знать, что ждет ее завтра, как не знали этого и милли­оны других людей в России, да и в мире тоже.

Часть 2

ЧАСТЬ 2

...Пробежали прожитые нашей героиней впопыхах дни, месяцы, годы.

В стране изредка менялось высшее руководство, а вместе с ним отчасти изменялись направления внешней и внутренней по­литики, оценки событий и государственных деятелей.

Кануло в забвение имя незадачливого реформатора, бесталанно игравшего роль простодушного дурачка по воле партийного клана, интересы которого он свято охранял, взошла звезда “кра­сивого молдованина”. Затем и вовсе пошли Калифы на час.

Но кто бы ни восседал на партийном, а, следовательно, и го­сударственном Олимпе, незыблемой оставалась генеральная линия ленинской партии: институты власти в социалистичес­ком государстве должны были создать такие условия, при кото­рых равенство для всего поголовно населения страны, исклю­чая, разумеется, верхушку, заключалось в отрицании зажиточ­ной, а тем более бо-га-той и, следовательно, независимой от этой власти жизни.

“Буча”, по выражению “лучшего советского поэта”, кипела. Работали все шахты, в том числе и нерентабельные, плавился металл, в целом неконкурентоспособный на мировом рынке, за рубеж, как в бездонную бочку, гнали нефть и газ, лес и пушни­ну, в космос уходили корабли – наша гордость и слава. Мощ­ный военный потенциал держал на поводке треть мира. Нас бо­ялись и потому, по нашей логике, уважали.

Но в это же самое время в Иркутске, Кузбассе, Череповце, Владимире и Рязани, и в сотнях других городов и селений за маслом (растительным и сливочным), мясом и колбасой (предел мечтаний), пшеном и гречкой (ее годами в глаза не видели), ов­сяным печеньем (деликатес!), минтаем, панталонами (что сде­лаешь, если вещь необходимая), сапогами (не болотными, дамс­кими), туфлями (и мужскими, и женскими), шерстяными кофта­ми, мохером, дубленками, мебелью, электробытовой техникой (смешного, как теперь выясняется, качества и дизайна), телеви­зорами, напоминающими бабушкин комод, и пр. и пр. выстраи­вались многочасовые очереди.

Счастливым обладателем приличного, по советским меркам, жилья или автомобиля наш гражданин, как правило, становился незадолго до выхода на заслуженный отдых.

Ко всему сказанному следует добавить немаловажную деталь: только в анекдотах или верному человеку на ухо мы могли ска­зать то, что думаем, а не прочитать, за редким исключением, в книгах, газетах и журналах, услышать по радио, увидеть по те­левизору.

И, должно быть, как следствие того, что мы натворили, гря­нула перестройка, провозглашенная деятелем, имя которого те­перь, иначе как сопровождаемое проклятиями, вряд ли и услы­шишь.

Но, как и следовало ожидать, “социализм с человеческим лицом” вслед за “развитым социализмом” приказал долго жить, и на смену ему приспело наше, нынешнее времечко, проклинае­мое одними (“За державу обидно”), восхваляемое другими (“Впе­ред, хоть по трупам, но к капитализму”), и безучастно наблюда­ющими за происходящим третьими (“Когда же эта хреновина, наконец, кончится!?”).

Существует, правда, еще одна позиция, не менее распростра­ненная, та самая, которой придерживается наша заскучавшая героиня.

Степановна (теперь в силу возрастных и личностных особен­ностей мы будем величать ее именно так) не вникала в вопросы большой политики. Главная ее задача по-прежнему состояла в том, чтобы ухватить от жизненного пирога кусок пожирнее, и потому гораздо занимательнее для нее было то, что происходи­ло на районном и городском уровнях. Да ей и трудно было бы решать государственные проблемы: единственным произведе­нием научно-популярной литературы, к которому Степановна обращалась время от времени, была книжка “О вкусной и здо­ровой пище”, газет и журналов она в руки не брала, хотя исправ­но, по разнарядке выписывала “Правду” и “Партийную жизнь”.

Что же касается произведений искусства, то наибольший отклик в душе Степановны вызвали отечественный фильм “Цыган” и за­рубежные сериалы, как-то: “Рабыня Изаура”, “Богатые тоже пла­чут”, “Просто Мария”. (Автор предполагает, что теперь, когда на­ше повествование о Степановне года два как закончено, она с пре­жним наслаждением смотрит “Санта-Барбару” и “Тропиканку”).

Итак, в родной стране происходили события, как теперь го­ворят одно круче другого, а Степановна, шумно отпраздновала свое пятидесятипятилетие, вовсе не собиралась устраняться от дел. И если кто-нибудь осмелился бы предложить ей отставку, она по-вы-и-пустила бы коготки. Врожденным чутьем Степанов­на чуяла, что главные события впереди и неизвестно, куда кри­вая выведет.

Будучи атеисткой, а вернее сказать не верящей ни в Бога, ни в его антипод, кроме как золотишку, рублям, а, вернее, Сбербан­ку, как помнит читатель, Степановна не доверяла, и правильно делала: ухнули все наши сбережения в достопамятном девянос­то втором году, она все же в спальне, на прикроватную тумбочку водрузила приобретенную по случаю икону Божьей Матери. Каждый вечер, ложась спать, осеняла себя на всякий пожарный, мелким торопливым знамением (авось, поможет в настоящем или зачтется в будущем).

Крестное знамение было, ох каким не лишним: в огромном государстве все шаталось, трещало, рушилось.

Поначалу Степановна, успокаивая себя, верила, что все про­исходящие перемены временны и все вернется на круги своя. (Была же оттепель, да сплыла, и остались от нее одни неясные воспоминания).

Но процесс, как говорится, пошел... Народ, по мнению Степа­новны, “оборзел” и двинул на улицы. Потом уж начались совер­шенно невероятные события: танки, ГКЧП, развал страны, стрельба по Белому (нашему, не американскому) дому... Батюш-ки-святы... Это что же творится?!

Прошедшая огни и воды Степановна не знала, как жить, ка­кой власти поклоняться. Перед кем лебезить, кому совать в лапы, с кем при случае расплачиваться натурой, то есть – заплатить и теперь можно, но толку-то?!

Летели такие головы, что о-е-е-ей!..

Посоветоваться решительно не с кем: супруг, шибко грамот­ный, ничего не скажешь, но ушиблен в детстве. К тому же начал “квасить по-черному”. Вина Степановны.

Одно время он как-то неожиданно затосковал, и Степановна, убоявшись, как бы интеллигентное создание не навострило лыжи в сторону бывшей супруги или того хуже какой-нибудь б.., при­учила милого дружка без бутылки за стол не садиться. Тем са­мым, словно на вожжах, удержав его, хотя он Степановне давно своими заумными речами надоел и использовался строго по на­значению в постели, за что был премирован “Москвичом” но­вой модели. (Степановна удержалась. В ту пору – начало пере­стройки – “Волгу” покупать было опасно).

Однажды, за вечерней трапезой, выпив армянского коньяку (у Степановны в погребе, на даче, этого добра ящики), интелли­гентное создание, поддерживая начатый девятнадцатилетней – когда вымахать успела?! – дочерью разговор, стало рассусоли­вать о том, что “застойное” время не только расшатало социали­стический базис, но и деформировало демократическую над­стройку, нанесло-де невосполнимый ущерб нравственности...

Степановна пила не пьянея, душой не отмякнув, поэтому все эти – выразилась бы она – рас-сужде-ния шибко раздражали ее. Она не понимала и не хотела понимать, что такое базис, над­стройка и более того, нравственность. Она хорошо понимала другое, а именно, что налаженная с таким трудом сытая жизнь может рухнуть в одночасье.

– Дебил! – сказала она, обращаясь к любезному супругу. – Заткнись и жри молча.

На столе в качестве закуски, а на календаре – год 1991, та­лонная система: триста граммов пшена, кило сахару на месяц, – красовались балычок, лососевая икорка, крабы. В доме, как уразумел читатель, был рыбный день.

– А что я такого сказал, мамочка? – вожделенно глядя те­лячьими глазами на Степановну, – сказал супруг и примиряю­ще погладил ее по крутому бедру.

Он был сыт, в приятном легком опьянении, к Степановне, к телу ее, пухлому, с шелковистой кожей, тянуло его неодолимо, и противоречить ей он не хотел. Но хотелось поговорить, повольнодумствовать. Почему бы и нет? До встречи с нею жизнь была у него скудная, беспросветная, от зарплаты до зарплаты. Первая жена к тому же в постели была холодна, как лед... Но Степановна разгневанно продолжала:

– Я вижу, тебе не терпится жрать пустую картошку с огурцом и жареную колбасу раз в неделю, за какой ты выстоишь в оче­реди полдня...

Дочь, в отличие от отца, надула губы и капризно сказала:

– Мама, до каких пор ты будешь разговаривать с папой та­ким тоном? Неужели он не имеет права на свое мнение?

– Ах, ты, проститутка! – закусила удила Степановна: она уже водила дочь на скоблежку от какого-то институтского недоноска. – И ты туда же, паскуда?! И тебе свое мнение?! А в институт свой медицинский ты как поступила? По конкурсу?! Кто твою деканшу второй год одевает? А сама ты, шлюха подзаборная, какое барахло носишь, отечественное или фирменное? И камушки нату­ральные в ушах? И шубка норковая? А ты знаешь, паскуда, сколько все это стоит? И тебе еще право подавай! И дармоеду, отцу твоему, с зарплатой в сто восемьдесят рублей, тоже право?! Я вам...

И домашний конфликт на тему “право” был тут же исчерпан, но неожиданно возник на производстве. Это в их торговом клане?!

Один из шоферов базы, как считала Степановна проверенный, вдруг отказался выполнять рейс с “левым товаром”. За мзду, разумеется, но, вишь, мало ему отстегнула Степановна! Она в это время как раз нащупала верный канал сбыта через коопера­торов – деловых ребят. А база была еще государственной, и товар на ней, разумеется, тоже.

Степановна, не сдержавшись, запустила в шоферюгу непе­чатным словцом. В ответ же получила в лицо при грузчиках:

“Хабалка! По тебе давно тюрьма стосковалась”, приправленное трехэтажным матом... Ну и что прикажете делать?

В кабинете ее отпаивали валерьяновыми каплями, а ей бы граммов двести тяпнуть – и всего дел!

Вскоре профсоюзный комитет услужливо дал свое согласие на увольнение зарвавшегося хулигана, ибо какой профсоюз по­зволит оскорблять административное лицо при исполнении слу­жебных обязанностей, но Степановна поняла: лиха беда нача­ло... Хуже всего, подмоги ждать неоткуда – каждый дрожал за себя. Но подмога неожиданно подоспела.

* * *

Не зря чехвостила родимую дочь Степановна: Виктория вскорости призналась, что снова беременна. Степановна схва­тила ее за волосы:

– Ну вы подумайте, что вытворяет дурища, хоть бы давала по делу, а то так, за здорово живешь!

Но бушевала Степановна напрасно. На этот раз ее пустоголо­вая Виктория не опростоволосилась.

Явился новоиспеченный зять, тридцати двух лет от роду, с собственной трехкомнатной квартирой, с “Жигулями” девятой модели. А в остальном – похожий на многих: тяжелая нижняя челюсть и недобрый взгляд холодных водянистых глаз.

Он не только не производил впечатление влюбленного без памяти, но был настолько самоуверен и насмешлив с невестой, когда та постыдно пожирала его преданными глазами, что уязв­ленная Степановна сказала в сердцах – она, мол, не настаивает на свадьбе: ее дочь в старых девах не засидится...

Климентий (так несовременно звали зятя) заявление будущей тещи воспринял с иронической улыбкой, видимо, поняв ее сло­ва буквально, но тем не менее небрежно заметил, что женитьба им ...запланирована. К тому же, по его убеждению, мужчина пришел в этот мир за тем, чтобы принимать решения, – и за женщин тоже.

Но Степановна зря задиралась: будущий зять из всей семьи только ей выказывал уважение, хотя через пару дней, как и мы, называл ее Степановной и через раз говорил “ты”. Интеллиген­тного, сидящего на шее жены будущего тестя, он попросту не замечал.

Между тем выяснилось, что Климентий подробно наслышан о деятельности Степановны и даже о временных трудностях, сложившихся у нее на производстве: уволенный хамлюга-шофер выдумал бомбардировать вышестоящие инстанции клеветническими жалобами. Дурак, как будто в это горячее время кого-то интересовали жалобы? Но Степановна беспокоилась: время могло и поостынуть.

Будущий зять, находка, а не зять, имел высшее юридическое образование и работал юрисконсультантом на одном из промыш­ленных предприятий, совмещая производственную деятельности с частной.

Климентий уже успел толково проконсультировать Степанов­ну по одному из каверзных с юридической точки зрения вопро­сов, но когда зять заговорил с нею на больную тему (о шоферюге) и небрежно заметил, что дело не стоит выеденного яйца, Степановна загорячилась:

– Ничего себе не стоит!... Я какую ночь не сплю... через рванюгу этого, провалиться бы ему сквозь землю! Беда в том, что он знает кое-что из того, что ему знать не положено! Климентий многозначительно поднял бровь:

– О, дорогая моя теща, – сказал недовольно, – осторож­нее скользи по гололедице – расшибиться не долго.

– В том-то и дело, – согласилась Степановна обреченно.

А через пару дней она узнала, что бывший ее шофер избит до полусмерти неопознанными хулиганами на пороге собственного дома, и если все-таки выживет, то будет на многие месяцы прикован к больнич­ной койке.

А еще через несколько дней Климентий предложил Степа­новне сразу две кандидатуры во вверенное ей учреждение: свою на должность юриста и своего друга на вакантную должность персонального шофера директора базы.

Успокаивая насторожившуюся Степановну: обожжешься на молоке – на воду дуть будешь, Климентий сказал, характеризуя будущего сотрудника:

– Парень проверенный. К тому же красавец. Но не попада­лось ему на пути хорошей бабенки, вот и путается с однодневками: женился в восемнадцать...

– Что ж так рано? – удивилась Степановна.

– Да вот так случается с нашим братом, – усмехнулся Кли­ментий.

– Что ж она, – отчего-то взревновала Степановна, – жена его, тоже красивая?

– Красивая? – переспросил Климентий и ответил бесстра­стно. – Ну, это как для кого... – а затем заговорил, неожиданно (Увлекаясь. – Для меня, дорогая Степановна, красота – поня­тие высокое. Я красивых женщин не встречал, а если бы встре­тил, – хитро прищурился, – то не женился бы на твоей дочери даже из-за тебя... Хотя внешне дочурка твоя очень даже ничего, но ведь ты сама знаешь: интеллект у нее как у годовалой кошечки. А интеллект для женщины то же, что и внешность!

Глаза Климентия неожиданно вспыхнули, загорелись неуто­ленным желанием, и он продолжал, все более вдохновляясь:

– Внутренняя женская суть обязательно, как в зеркале, отра­зится во внешности: в манере поведения, в походке, в речи, в улыб­ке, в одном-разъедином жесте, который может все спасти и все решительно испортить! Женская красота для меня есть сочета­ние внутреннего совершенства с внешним. Вот уже воистину в женщине должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли... Но где ты видела, Степановна, таких женщин?

Степановна зло поджала губы:

– А мужчин?

Климентий внимательно посмотрел на нее. Глаза его потух­ли. Холодно, словно не слыша вопроса, сказал:

– Так вот, жена твоего будущего личного шофера Сереги, (Степановна вытаращила глаза: ты подумай, какой деловой, уж посадил кого-то за баранку ее персональной машины) – к твоему, дорогая теща, счастью, далека от совершенства, так что ку­мекай...

– А кем она работает? – вновь с ревностью спросила Сте­пановна.

– Учительницей, разумеется. А они, учительницы – не заме­чала? – малость тронутые, что и понятно: вредное производство наложило отпечаток. Главная забота всех учительниц – перевос­питание. Мужа, знакомых, родственников, чужих, своих – всех скопом! Зовут учительницу Инэль. Чуешь, Степановна ка-а-ки-е надежды возлагались на нее родителями. Отец плотник. Мать медсестра. Пожилые люди. Бог послал в утешение доченьку, на какую мо-ли-и-лись с детства. Доченька подросла и начала, кривя губы, воспитывать собственных родителей: не так высморкались, не так сказали, не так повернулись... В школе отличница... Толь­ко умные пацаны – я сподобился учиться с ней в одном классе – доводили ее. А она прорабатывала их на комитете комсомола. Серега втюрился в ее очки с первого класса. Сколько было потра­чено усилий! И когда крепость пала, то оказалось, что за стенами ее – холод и пустота... Да... С Инэлью Спиридоновной ты, Сте­пановна, будешь дружить, несмотря на то, что она ва-а-жная пти­ца, как говорят в народе, через губу не переплюнет…

– Чего я, о...ела! – не стерпела Степановна, – на кой... мне твоя Спиридоновна нужна!

– О, недогадливая моя теща! – саркастически хохотнул Климентий и наставительно сказал. – Нам с тобою нужна не Спиридоновна, а ее голубок, пристроить бы его к шустрой, умуд­ренной жизненным, а не педагогическим опытом... женщине. И всего делов. Он остепенится и будет надежен вполне. И брать его нужно ласкою, а уж потом водить на веревочке, как годова­лого бычка...

– А чего это с ним цацкаться? – все еще в гневе воскликну­ла Степановна.

– Неужели я в тебе ошибся? – испытующе глядя Степанов­не в глаза, четко выговорил Климентий, и, помолчав, сказал так, что у Степановны мурашки забегали по спине. – Объ-яс-няю. Слушай внимательно. Второй раз объяснять не буду. Личный шофер для тебя должен стать милее мужа. Он в скором времени член твоей семьи, потому что, как только сядет за руль твоей тачки, узнает многое из того, чего ему знать не надо. И от этого никуда не уйти. Нам с тобой свои люди позарез нужны, а потому его надо приручить. А то случайных хулиганов не напасешься. Короткая у тебя память. Скоро ты забыла своего шоферюгу.

* * *

Свадебное торжество получилось скромным. Климентий, решительно отказавшись от венчания в церкви (Степановна пред­лагала на всякий случай обвенчаться), не стал играть спектакля, состоящего из разукрашивания машин, возложения цветов к па­мятникам и обелискам на виду у зевак, объездов достопримеча­тельных мест. Сказал, что из детского возраста вышел, а в коме­дианты не поступал.

На собственной свадьбе он был мало заметен, а среди гостей выделялся его шумный, видный приятель Серега. Он искусно, словно официант, хлопал пробками шампанского, громко хохо­тал, выкрикивал тосты, кокетничал с дамами бальзаковского возраста, млевшими под пристальным взглядом его красивых в поволоке глаз и, наконец, запел с надрывом, многозначительно поглядывая на веселую, живую Степановну:

Когда б имел златые горы

И реки, полные вина,

Все отдал бы за ласки, взоры,

Лишь ты б владела мной одна...

Его жена, высокая, сутуловатая, практически не пьющая, но евшая, несмотря на худобу, с большим аппетитом и занятая важ­ным разговором с интеллигентным супругом Степановны, вре­мя от времени поглядывала на Серегу. Так смотрят терпеливые воспитатели на расшалившихся детей, забывших о присутствии взрослых. Но когда Серега запел, она вскинула удивленно бро­ви:

– Ты хуже ничего не мог выдумать?

Степановна, уже пьяненько подпевавшая, умиротворенная, глядя на Серегу, молодого и статного, влюбленными, жадными глазами, воскликнула:

– А что, хорошая песня! Давайте споем...

Кое-кто из пожилых гостей поддержал ее, но Инэль Спири-доновна брезгливо сморщившись, сказала громко, по-учительс­ки отчеканивая каждое слово:

– Терпеть не могу пьяного вытья допотопных песен! Не вы-но-шу!..

Серега умолк. Взглянув на жену помутневшим взором, притворно вздохнул на ухо притулившейся к нему Степановне:

– О, блин! Все испортила...

И пошел на балкон, в темноту, курить “Астру”. Пылавшая изнутри от жаркого желания, Степановна выскочила за ним, пре­данно заглядывая в глаза, прижалась всем телом и, обхватив за шею цепкими руками, выдохнула страстно:

– Сереженька...

Он, смело запустив руку в ее бюстгальтер, сказал ласково:

– Какая ты мягкая, какая горячая...

* * *

После свадьбы, чуть не на другой день, Климентий, зайдя в кабинет Степановны, сказал небрежно:

– Ну, дорогая теща, пора нам с тобой собственниками ста­новиться. По плану КУМИ приватизация нашей базы намечена на март.

Степановна заерзала в кресле. Она, конечно, слышала, и не раз, о приватизации, об акционировании, и притом в первую оче­редь предприятий торговли, бытового обслуживания и обще­ственного питания. Она бывала на совещаниях, где проясняли эти туманные вопросы, зачем, хоть убей, не могла взять в толк, но – это нужно. Ей при социализме жилось неплохо: как сыр в масле каталась, на кой какая-то приватизация, какой-то рынок с его непредсказуемостью?!

Но Климентий был неумолим:

– Главное – не упустить момента. Не прозевать. А то твой кусок от твоего же пирога проглотит другой, а ты, Степановна, про­глотишь слюну. Так вот, чтобы этого не случилось, назначай собра­ние трудового коллектива. Но прежде каждого члена обработай, не в прямом – в переносном смысле, чтобы каждый делал то, что скажешь ты, а ты будешь делать все, что скажу тебе я...

– Как это обработай?! – вскипела Степановна. – Думаешь легко?

Нет, – невозмутимо ответил Климентий. – Не легко. Потому ты получишь столько акций, сколько и я... А они, члены твоего коллектива, – у них же денег нет! – должны получить шиш с маком, что тоже кой-чего стоит...

– Что, я их обманывать должна? – не унималась Степанов­на. –Я с ними тридцать семь лет проработала! Мне совестно...

– Но это ты врешь, – перебил Климентий эмоциональную речь тещи. – Ты ведь и раньше хапала за десятерых, так что тебе ли говорить о совести, милая моя Степановна? Про совесть не вспоминай... Не время...

– А если кто сопротивляться будет? – не уступала Степа­новна.

– Ну, что тебя учить как лапшу на уши вешать? Сама зна­ешь, кого лаской, кого таской...

– Что ж, руки выкручивать?!

– Можно и выкрутить, – ледяным тоном подвел итог Климентий. – Сегодня твою базу совсем барахлом мы выкупим зa пару лимонов, а завтра она будет стоить миллиардов десять. Дошло? Игра стоит свеч.

* * *

Степановна зря волновалась: приватизация прошла без сучка и задоринки. Вышколенный ею в славное социалистическое вре­мя коллектив проголосовал на собрании как надо. Климентий внес два миллиона (где взял, уму непостижимо), контрольный Пакет акций (шестьдесят процентов) был в руках проворной тещи и стоумового зятя.

К тому же Степановну родной коллектив акционеров избрал генеральным директором.

* * *

Любовь Творит чудеса. Она всесильна. Ничто в мире: ни зло­ба, ни ненависть, ни даже смерть – несравнимы с этим чув­ством по могуществу. Это бесспорно. Кто испытал чудодействен­ную силу любви, кто любил: наслаждался и мучился, надеялся и отчаивался, испытывал несравненное счастье и был на краю гибели, кто был сжигаем ревностью, способной довести до сумасшествия, кто забывал себя, но только не предмет своей люб­ви, – тот согласится, а кому не дано было, кто не испытал этой сладостной муки, того все равно не убедить: он не слышит сер­дцем.

...Степановна, не знавшая любви и совершенно уверенная в том, что ее нет вовсе, а есть только б – о, теперь почувствовала, что значит жить.

Впрочем, жизнь ее сосредоточилась в нем одном. Все осталь­ное только отрывало от него: работа, где, как-то само-собой полу­чилось, хозяйничал Климентий, который входил во все мелочи и указывал ей, что и как нужно делать, и она, не терпевшая ра­нее ни малейшего насилия над собой, не только не противоречи­ла ему, но и уступила с охотою, с тем, чтобы поскорее избавить­ся от забот, не связанных с ним: семейные обязанности были теперь особенно невыносимы, потому что не имели к Нему ни малейшего отношения, дом опостылел ей – в нем не было Его.

И Стeпaнoвнa, нe нaxoдя ceбе меcтa, терзалась ревностью, металась, как пантера в клетке, с грубой руганью обрушивалась на ненавистного супруга, терпеливо сносившего брань и счи­тавшего, что у “мамочки” развился невроз вследствие загружен­ности на работе.

Изобретательный ум Степановны искал выхода, и тогда сна ввела в свой дом на правах членов семьи не только Его, но и его жену вместе с четырнадцатилетним сыном, похожим на отца, как две капли воды.

Его сына она любила гораздо сильнее, чем свою единствен­ную дочь, и каждая прихоть этого ребенка тотчас исполнялась ею.

Тощую Инэль она разодела в самое изысканное фирменное барахло, и та, принимая эти знаки внимания от начальницы мужа как должное, с удовольствием отметила положительное влия­ние Степановны на Сергея: во-первых, он теперь много зараба­тывал, во-вторых, не пьянствовал с друзьями, как раньше, исче­зая на сутки или двое, и вообще их жизнь, отмечала Инэль, с появлением Степановны наладилась.

И как-то за обедом в доме Степановны (стол ломился от яств) Инэль важно изрекла, обращаясь к мужу:

– А если бы ты еще отказался от выпивки, у нас была бы идеальная семья, – и добавила, уже Степановне. – Ведь он меня безумно любит.

У Степановны зачесался язык, но она сдер­жалась ради Него. 3а один-единственный Его ласковый взгляд, за лениво брошенную фразу: “Я хочу тебя”, она шагнула бы в пламя костра, бросилась в ледяную воду...

Но сейчас требовалось другое: нужно было создать ту самую идеальную (сытую, с развлечениями) обстановку, из которой Сереженьке не захотелось бы уйти к “друзьям” на сутки или двое.

И такую обстановку, центром которой стал Он, невероятны­ми усилиями в своем собственном доме Степановна создала.

Все в этой семье предназначалось Ему: интеллигентный суп­руг, Степановна, шибко образованная Инэль и даже непутевая дочь Виктория годилась для создания непринужденной атмосферы. И только Климентий не был втянут в орбиту этих идеальных отно­шений и пока взирал на происходящее как на милые забавы.

...А Степановна готовила сытные блюда Ему, потому что Инэль не могла путем поджарить даже картошки, ставила на стол изысканные спиртные напитки, но если бы он возжелал само­гонки – самогонка явилась бы тут же. Теперь только совместно проводились выходные дни и отмечались праздники: советские, демократические и религиозные. Степановна поручила своему исполнительному супругу увлечь Сереженьку шахматами. И хотя Сереженьке в известном месте, должно быть, вставили верете­но, терпеливый супруг сотворил невозможное: боясь огорчить успокоившуюся “мамочку”, он приучил Сереженьку к шахма­там, проигрывая ему время от времени трехходовые партии, на большее Сереженька не тянул.

Однажды Степановне показалось, что собственная дочь вы­ходит за рамки предназначенной ей роли и, вопреки режиссерс­кому замыслу, начинает кокетничать с Сереженькой, закатывая в поднебесье блудливые глазки. Степановна тут же отозвала шалаву в сторону (дочь была на пятом месяце беременности) и, пребольно ущипнув ее, пригрозила оторвать голову, если та по­зволит себе хоть раз еще подобную вольность.

Виктория вечером попыталась найти защиту от взбесившей­ся матери у мужа:

– У нее уж совсем крыша поехала, – всплакнула она, – носится со своим Сереженькой, как с писаной торбой... От лю­дей стыдно... Только отец да эта дурища Инэль ничего не заме­чают...

Климентий, зорко взглянув на жену, взял железными пальца­ми подбородок:

– А ты что, детка, вознамерилась отнять у мамы последнюю радость?

У Виктории забегали глаза, а Климентий, поднимая ей подбо­родок все выше, сказал зловеще:

– Смотри, не мама, а я, как куренку, отверну тебе голову... – потом добавил – Впрочем, ты, детка, кажется, отчасти права: с твоей драгоценной мамой тоже пора разобраться...

Но Климентий должен был признаться, что за делами – он участвовал в приватизации нефтебазы – проворонил ход собы­тий, связанных с Сереженькой... Напрасно положился он на прак­тический женский ум. Не случайно в народе гутарят: коготок увяз – птичке пропасть. А с его дорогой тещей, видимо, случилось то же самое, что с неосторожной птичкой.

Климентий догадывался, что Сереженька стоил Степановне, а следовательно и ему, не дешево. Так оно и было. Поначалу Сереженька обходился тысячью в день, затем, краснея, просил время от времени дополнить тысячу двумя-тремя, потом пятью бумажками того же достоинства (это не считая барахла и съест­ных припасов, которые Степановна поставляла в его семью, как в собственную). Но прошло время и, уже не краснея, а напро­тив, глядя Степановне прямо в глаза, Сереженька жестко требо­вал заменить пять пятьюдесятью... Да это и понятно: в стране бушевала – год 1992 – инфляция. И Степановна, ни минуты не колеблясь, не испытывая даже оттенка неприязненного чув­ства, спешила удовлетворить Его желание. И все же ей горько было сознавать, что никогда, даже в самый светлый праздник, Сереженька не принес ей ни цветов, ни конфет, ни самой нич­тожной малости, хотя жене, чтоб заткнуть глотку, чтоб не вяка­ла и не вопила, он преподносил в установленные дни ожидаемые презенты, которые Степановна сама и покупала.

Однажды, спустя полгода от начала истории, задуманной Кли-ментием, Сереженька исчез. Посланный женой за хлебом, он зате­рялся на трое суток. Степановна, не чая уже увидеть свою радость в живых, обезумела от горя. Она кинулась к Инэль, но та высоко­мерно заявила, что, когда ее муж явится, она вышвырнет его вещи вон, потому что ей, наконец, надоели его пьянки, что, если такая образцовая руководительница, как Степановна, не способна пере­воспитать его, то он конченный человек. В порыве горячечной от­кровенности Инэль призналась, что живет с этим необразованным, некультурным шофером только ради ребенка, но теперь ее терпе­ние иссякло. Про себя обозвав Инэль распоследними словами, Сте­пановна рванулась к Климентию и встретила радушный и милый прием, потому как Климентий по потерянному виду тещи понял, что дело с Сереженькой действительно зашло дальше, чем он пред­полагал. Но старый друг лучше новых двух...

– Ты напрасно мечешься, – сказал Климентий, ласково беря тещу за плечи. – Он пьянствует где-нибудь с мужичками...

– Нет! – закричала Степановна в исступлении. – В это может верить только его дурища! Он у девок!

– Я привезу тебе его сегодня же вечером, а хочешь, поедем вместе, и ты убедишься сама... Он привязан к тебе... серьезно.

– Нет-и-нет, – бессмысленно повторяла Степановна в яро­сти. – Он стал другой!..

– Какой же? – заинтересованно спросил Климентий.

– Наглый... Он и деньги у меня берет на своих девок... Он... он в последний раз говорил мне: в тираж ты вышла, старушка моя, б... ты моя, понимаешь? – отчего-то застыдилась Степа­новна произнести привычное бранное слово, сказанное Сере­женькой в рифму.

Климентий понял, усмехнулся:

– Он ласкал тебя...

– И это тоже ласка, – словно рысь, вскинулась она, – ког­да он говорит: надоело мне обрабатывать тебя, пусть твой зять найдет другого массажиста?!

Климентий с нескрываемым интересом смотрел на Степанов­ну, когда же она, отбушевав и опрокинув стукан водки, несколь­ко утихомирилась, сказал холодно:

– Ты, моя драгоценная, просто избаловала нашего общего дру­га, его надо крепко держать в руках, красная цена ему – тот самый стакан, которым ты успокоилась, да закусь в виде отвар­ной картошки и соленого огурца. К этому он приучен смальства однодневками, то бишь беспородными шалавами: официантка­ми, продавщицами винных отделов, нищими манекенщицами. Ты же... со свойственной тебе щедростью...

Степановна нетерпеливо перебила зятя:

– Поедем, – сказала она, вскакивая, – его надо срочно най­ти, неизвестно, что могут эти б... сотворить с ним...

Через пару часов Климентий доставил невменяемого Сереженьку на квартиру тещи. Она уложила его в свою шикар­ную постель и продежурила над ним пять часов. Когда он, недо­вольный, больной с перепою, проснулся и определил место сво­его нахождения, то застонал, закапризничал, натянул шелковое одеяло на голову...

Потом его затошнило... Она принесла в спальню тазик, а он мимо, прямо на персидский ковер, блевал, сморкался, харкал, полоская рот... А она, не попрекнув его и словом, убрав грязь, умолила принять горячую ванну. После ванны, а также после рюмки армянского коньяку, он сделался добрее. Сидя в кресле, он позволил Степановне обласкать себя, и та, став на колени, целовала его разбросанные сильные ноги, прижимаясь к ним своим телом, по степени упругости похожим на жидкий студень.

В постели у него ничего не получилось, и он, раздражаясь все более и более, сказал, отталкивая Степановну:

– Не х... ты не умеешь, и руки у тебя железные...

Степановна сползла с кровати, надела свой восточный шелко­вый в павлиньих перьях халат, побрела в другую комнату, опусти­лась бессильно в мягкое кресло. Мелькнула простая, ясная мысль: она погибла, и гибель ее, как и жизнь, – в этом человеке, дороже которого для нее нет на свете и который играет ею, словно кук­лой. Он не любит ее – это ясно... И она должна расстаться с ним... Расстаться?! Эта мысль, словно пылающий уголь, обожгла ее из­нутри. Не-ет! Никогда она не уступит его другой! Ни-ког-да! Ей легче умереть, чем пойти на это! И кому – кому она должна усту­пить его?? Тощей дурище Инэль?! Или беспородным сучонкам, что липнут к нему, писаному красавцу, на каждом шагу?!

– Куда ты задевалась, старушка моя любимая! – закричал Он капризно из спальни. – Иди сюда, я хочу тебя! Слышишь? Хо-чу!..

Потом они решали, как провести Инэль и выйти ему в этой истории сухим из воды.

– Не заботься, – успокаивала Степановна Сереженьку. – Ну, дура твоя Инэлька, дура... Но ведь не будешь из-за этой дуры рушить семью?..

Она не договаривала, а вся правда состояла в том, что раз Сереженька не может жениться на ней, Степановне, – это по­нятно, – то пусть он живет с дурой, а то ведь, чего доброго, – еще отыщется умница...

Степановна предложила простой выход: надо сказать Инэльке, что Сереженька все эти дни колымил и вина его состоит только в том, что он, увлекшись заработком, не позвонил жене...

Цену заработка Сереженька назначил сам. Беря у Степанов­ны деньги, сказал:

– Тридцать кусков хватит. Она жадная. Клюнет...

Степановна сама отвезла Сереженьку и уверила Инэль в правдивости придуманного. Стоя перед женой на коленях, Сереженька, под­маргивая Степановне, молил о прощении. Инэль, пересчитав день­ги и заметив в глазах мужа блеснувшую слезу, сказала строго:

– Перестань. Это ненужные эмоции. Лучше поди и почисть унитаз и раковины: я не чистила без тебя.

Когда же Степановна, всем сердцем жалея Сереженьку, пред­ложила свою помощь, Инэль твердо ответила:

– Нет. У нас распределены обязанности. Он знает свои и должен их выполнять...

Беда, как известно, менее стеснительна, чем радость, и в оди­ночку не приходит.

Только уладилась Сереженькина история, как к Степановне в ее служебный кабинет явился и скромно представился сотруд­ник районной прокуратуры. Его интересовали документы, свя­занные с приватизацией базы.

Степановна кинулась к зятю. Тот, уже менее любезно, чем в случае с Сереженькой, сообщил ей, что за любовными утехами Степановна забыла о давнем приятеле шоферюге, который ок­лемался в больнице и решил выяснить, вследствие чего все чле­ны коллектива после акционирования базы остались на бобах. (Климентий уже без Степановны стал фактическим собствен­ником предприятия. К описываемому времени он выкупил на свое имя еще двадцать пять процентов акций, и контрольный пакет – пятьдесят пять процентов – был у него).

– В Евангелии – не читала? – менторским тоном спросил Климентий, – написано: “Не обидь ближнего своего, но и не забудь о дальнем, ибо дальний приблизится и обидит тебя...”

– А ты убери этого дальнего! – зло бросила Степановна.

– Я всегда говорил, – насмешливо сказал Климентий, – что милые, нежные женщины, в сущности, очень жестоки...

И вдруг оскалился:

– Убрать, говоришь?! – словно лезвием бритвы резанул. – Нет уж, драгоценная моя теща, если с первого захода не получи­лось, то со второго пытаться не нужно.

Потом помолчал, поду­мал, сказал примиряюще:

– Этого молодого да прыткого из прокуратуры я прикрою. Ну, походит, посмотрит, в бумагах покопается – и всего делов. Но меня беспокоит другое: твой болван, какого так неудачно от­делали мои ребята, наверняка не остановится…

* * *

– Добрый день, – сказала вежливо, но довольно холодно. Я корреспондент... и назвала известную столичную газету.

Молодая красавица, стройная, с умным и строгим взглядом больших карих глаз. При виде ее у Степановны завистливо сжа­лось сердце, и она залебезила, засуетилась, едва взглянув в жур­налистское удостоверение:

– Пожалуйста... пожалуйста... Журналистам всегда рады... – и выдала сокровенное. – Вы о чем писать собираетесь?

Елена Воронцова молча раскрыла блокнот, тонким длинным пальцем приготовилась включить диктофон. Степановна обша­ривающим до нитки глазом отметила, что все на журналистке, начиная с короткой стрижки, серого буклированного костюма с перламутровыми пуговицами и кончая модными туфлями на четырехгранном каблуке, выглядит так, словно изготовлено для показа на подиуме...

“Честную из себя корежит, стерва, а фирменное барахло на какие шиши куплено?” – подумала Степановна мстительно и решила, что в случае чего журналистке придется предложить греческую норковую шубку по себестоимости. А та, подняв на Степановну бездонные глаза, сказала:

– Меня интересует, как на вашем предприятии прошла при­ватизация?

Степановна поперхнулась:

– Так в КУМИ надо такими вопросами интересоваться, ми­лая девушка...

– В КУМИ я уже интересовалась, – холодно восприняла допущенную Степановной любезную фамильярность Воронцо­ва. – Мне хотелось познакомиться с акционерами, получивши­ми так легко контрольный пакет акций, поговорить с членами коллектива.

Степановна заерзала на стуле, а Климентий, находившийся в кабинете тещи и наблюдавший все, при последних словах жур­налистки поднялся и, не глядя на красавицу, бросил Степанов­не:

– Я уехал. Степановна удивленно посмотрела на него, но, встретив ледяной взгляд, сказала покорно:

– Да-да...

...Елене Воронцовой, как та ни старалась разговорить лю­дей, ничего не удалось выведать: Степановна сама водила жур­налистку по предприятию (при ней кто может разинуть рот?!). И когда, зайдя на меховой склад, она все же – на всякий пожарный случай, любезно предложила Воронцовой норковую шубку, практически за бесценок, и та, удивленно подняв глаза, твердо сказала: “Я не за этим сюда пришла”, Степановна ехидно поду­мала: “Из гордости шубу не сошьешь...”

* * *

Через две недели в одной из популярных центральных газет за подписью Елены Воронцовой появилась статья “О гримасах приватизации в Энской области”. В статье факты, которые, здраво рассуждая, должны были бы заинтересовать соответствующие органы. Но Степановну более всего привели в ярость не эти... с ними факты! А то, что сопливая девчонка, лет двадцати восьми, не более, на всю страну, на всю область разрисовала ее, Степа­новну, сочными саркастическими красками: она словно раздела ее догола, сбросив фирменное платье и обнажив дряблое, ви­давшее виды тело.

Статейку Степановна зачитала до дыр, она знала ее наизусть, и каждая черная буковка печатного текста, казалось, выворачи­вает ей живописную фигу.

Первым делом теща обратилась к зятю, но тот был абсолют­но спокоен, сказав, что Степановна напрасно так огорчилась, что это в социалистическое время печатное слово, особенно в цент­ральной газете, звучало на всю страну как победный или траур­ный марш. Теперь нет. Мало ли о чем пишут газеты.

Но, – пыталась напугать зятя уязвленная теща, – газета обещает передать материал в прокуратуру и сообщить своим читателям о принятых властями мерах...

Климентий побарабанил пальцами по столу, помолчав, сказал:

– Ну и что! Наших акций никто теперь у нас не отнимет. Это личная собственность.

– Но ее можно отнять решением суда?!

– Ты меня утомила, – повысил голос Климентий, и разгне­ванная Степановна бросилась к Сереженьке.

Сереженька, глядя на багровое, словно из парной, расплыв­шееся лицо Степановны, на опухшие веки – накануне, к ве­черу, в одиночестве она поддала как следует, – слушал ее бессвязные речи, пересыпаемые ругательствами в адрес такой-сякой разэтакой журналистки б... (а в том, что это так, Степановна не сомневалась, иначе откуда на ней шикарное барахло?!). Жалея Степановну своим добрым сердцем, кото­рое, впрочем, жалело каждую, на ком останавливался его глаз, Сереженька подавал Степановне один совет хуже другого. На­конец выпалил:

– Ну, хочешь, я убью ее?

Степановна слабо и благодарно улыбнулась, а Сереженька, вытаращив свои глуповатые глаза, важно сказал:

– Пораспустили народ, каждый что думает, то и говорит. Вот раньше это да-а... времечко было клевое: попробуй вякни – сразу загремишь в тартарары! Дедушка Сталин нужен. Он враз поря­док наведет... Мне прикажи – я любого прикончу. Сразу к стенке – и всего делов!

– Радость ты моя ненаглядная, – кинулась обнимать его Степановна. – Значит ты меня любишь!

– Ну а как же, – важно ответил Сереженька, вынимая, из ее кошелька... пятидесятитысячную, – я не знаю как бы жил без тебя, старушка ты моя.

Сереженькины слова пролились бальзамом на свежие раны Степановны. Он ее любит... И это главное. А все остальное она переживет. Подумаешь, статья в газете! И... с ней! Кто их теперь читает, эти статьи? Суд? Ну, что же? В суде тоже люди, они посговорчивее журналистов. И потом у нее есть Климентий. Зять. Они совладельцы крупного предприятия. Он что-нибудь да при­думает.

Но Климентий в последнее время явно изменил свое отноше­ние к Степановне. Он долгое время избегал встреч с нею, а ког­да появился, стал сух и строг, и глаза его завесила какая-то непро­ницаемая пелена. У Степановны от страха сжалось сердце. (Раз­говор состоялся у нее дома, на кухне).

– Озябла я что-то, – сказала Степановна неуверенно и по­тянулась к водочной бутылке.

– Нет, любезная теща, – грубо отрезал Климентий.– Это потом.

И, разглядывая Степановну в упор, неожиданно, словно раз­мышляя вслух, сказал:

– И все-таки я в тебе ошибся...

Степановна подскочила как ужаленная:

– Вон из моего дома! Ты еще учить меня будешь, недоно­сок! Да если бы не я...

Климентий встал, спокойно, ровно отмеряя шаги, приблизил­ся к Степановне вплотную. Глаза, его остекленели. Она в ужасе отпрянула к шкафчику, стукнулась головой.

– Ты что, ты что? – забегала глазами. – Мы же свои... Ты что?! – вскричала в испуге. – Ты же на дочери моей женат!.. Мы же с тобой связаны одной веревочкой! Я тебе еще приго­жусь... Мои старые знакомые помогут тебе не одно большое дело провернуть...

Климентий засунул руки в карманы. Прикрыл глаза, выдох­нул.

Постоял, покачиваясь.

– Сядь, – сказал глухо, словно хоронил заживо. – И приго­товься к неприятному разговору.

– А что, что случилось? – всполошилась она. – Ну, поду­маешь, статья.

– Я тебе сейчас расскажу, что случилось, а ты подума­ешь, если еще способна думать ...

Климентий хрустнул пальцами.

– Так вот статья, появившаяся в газете, та самая, какую на­писала не приглянувшаяся тебе Елена Воронцова, – это клок шерсти, что выдрали из сочиненного ей произведения, именуе­мого “очерком”. Я читал статью полностью и скажу тебе: с блес­ком написано. Речь идет не только о злоупотреблениях в прива­тизации родной базы. Статья глубже. В ней, моя драгоценная, Воронцова докапы­вается до корней, то бишь до людей, создавших условия, при которых подобная приватизация стала явлением обычным. И называются фамилии, да еще какие!.. И приводятся факты, тоже о-е-ей! А ты плакаться Сереженьке: он для другого создан, ты до сих пор не поняла? Но пока ты плакалась, я, можешь мне поверить, приложил немало усилий, чтобы урезать статью и ос­тавить в ней, в основном, факты, касающиеся тебя, моя радость, и твоей базы...

Степановна раскрыла рот.

– Да-да... – подтвердил Климентий, – потому что твоя база для меня – пройденный этап...

Степановна поняла не только сказанное Климентием, но и другое. Она едва не вскричала: “И я прой­денный этап?!” Но закричать было нельзя, бесполезно, она и это поняла, с ней может произойти то, что произошло когда-то с ее шофером...

Раздавленная, она молчала, а Климентий, поморщившись, продолжал:

Правду сказать, и эта, урезанная статья, не ко времени: большие дела крутятся... сроки поджимают... прозеваешь сей­час – за всю жизнь не наверстаешь, а тут эта, Елена Воронцо­ва... И урезонить ее, я думаю, будет гораздо труднее, чем урезать ее статью... Ты ведь ей шубку предлагала?

– Не взяла, стерва! – горестно выдохнула Степановна.

– Ну, вот видишь, какая мадам попалась, молодая, красивая, талантливая и неприступная...

– Не верю я в ее неприступность, – вскипела Степановна. – Запомни: любая баба даст. Было бы с кем, было бы где! Климентий прищурился:

– Хорошо, это я учту, многоопытная моя теща. И если у такой красавицы нет милого друга, мы ей подыщем. Ты ведь ут­верждаешь...

– Да... – подтвердила Степановна.

– Вот и хорошо, – раздельно выговорил Климентий. – Испробуем... Сереженьку.

– Нет! – возопила Степановна – Не-ет!...

– Заткнись, старая б... – с величайшим презрением сказал Климентий. – Неужели ты не понимаешь, что твой поезд ушел и тебе не удержать этого мудозвона никакими силами. Он все рав­но уйдет. Вопрос только с кем? Мне надо, чтобы он ползал у ее ног, а она заинтересовалась им...

– Неужели тебе... не жалко меня? – вдруг спросила Степа­новна, и слезы поползли из ее глаз.

Климентий сдвинул брови, сказал, словно с размаху камнем ударил:

– Для дела я и себя не пожалею.

* * *

– Нет, – рассказывала Степановне Инэль, – вечер у Тюреевых мне не понравился. – Мужики какие-то неотесанные, при­гласить на танец не могут, их жены еще хуже – тарфушки разряженные: слова путного не произнесут. Мы с Сережей пришли, все повылупились на нас, а одна нахалка, за столом рядом сиде­ла, брякнула: “Вам очки срочно поменять надо, а то носа из-под них не видно”. А я: “Меня мой муж и с этими очками любит...” В общем, поговорили... Степановна перевела дыхание, судорож­но проглотила ком, подступивший к горлу:

– Журналистка тоже была?

– А что она за звезда такая? – презрительно скривилась Инэль. – Глаза, правда, выразительные... Но ничего необыкновен­ного в ней нет.

– А что она говорила? – у Степановны задрожал голос...

– Я не слушала, – пожала плечами Инэль. – Очень нуж­но... Впрочем, она читала стихи... Блока, кажется...

– И танцевала?

– Да, ее приглашали. И Сергей тоже, и даже Климентий. Но она ведет себя ненатурально... словно богиня... Я ей потом ска­зала: “Вы что мужчинам только стихи умеете читать?”

Сергей вышел из комнаты. Инэль и Степановна готовили ужин на кухне.

– Замолчи! – крикнул он зло.

– А что такое? – недоумевая, важно спросила Инэль. – Почему я не могу высказать свое мнение об этой выскочке...

– Заткнись! – заорал он.

– Ты с кем говоришь?! – надменно спросила Инэль.

– С тобой, дура! – с ненавистью выпалил Сергей в лицо потерявшей дар речи супруге и кинулся вон.

* * *

– Ты только выслушай меня, – умоляюще глядел он в ее прекрасные глаза. – Я не знаю, как это называется, но я места себе не нахожу!.. Я замучился... Я устал о тебе думать... Я знал женщин, многих знал... Но ты – это не то и не так... Ты мой идеал, понимаешь? Скажи, что надо сделать, чтобы ты, нако­нец, поверила мне? Ну хочешь, я поступлю в институт... Я стану таким, как ты хочешь!

– Нет, – сказала она, – оставайся самим собой...

– Ну, ты хоть немного любишь меня?

– Нет, – повторила она, улыбнувшись, нежно обвила его шею своими гибкими руками.

– Не говори так, – серьезно попросил он. И она в ответ нежно прикоснулась к его сухим губам. Не веря своему счастью, он ласкал ее до утра, и эта ночь перевернула его душу. Теперь душа его до самых краев, как чаша, была наполнена любовью к Ней, и эта неутоляемая лю­бовь, источая величайшую нежность, рождала ревнивое бес­покойство о том, что Она может принадлежать другому, как ему.

И тогда, неожиданно подняв ее с постели, он взял ее своими сильными руками, так что она гибким телом повисла на нем и, прижав к себе, поднес к зеркалу, осторожно поставил рядом с собою. В мерцании разноцветных бликов ночника ее отражение казалось волшебным видением, только огромные глаза глядели на него из зеркала с тайной тревогой.

– Неужели ты когда-нибудь будешь с кем-то, как со мной? – простонал он.

– Как с тобой – нет, – едва прошептала она, но тихие сло­ва прозвучали клятвой.

* * *

– Он стал другой, – с трудом выговорила Инэль, губы ее задрожали, и она отвернулась.

Инэль подошла к окну, не оборачиваясь, прерывающимся голосом сказала обреченно:

– С ним что-то случилось...

Климентий молчал.

– Он ведь не советовался со мной, когда уходил с базы. Такое место! Степановна платила ему, как генералу теперь, на­верное, не платят. Мы за всю совместную жизнь столько не ку­пили, сколько за год…

Она подошлаближе.

– Пойми, – продолжала она. – Я всю жизнь копейки счи­тала... едва от зарплаты до зарплаты тянула... А он... ты же зна­ешь... его такие мелочи никогда не интересовали... отдаст свои сто пятьдесят, а ты выкручивайся, как знаешь...

Климентий молчал.

Она обернулась. Заплаканные глаза ее без очков глядели рас­терянно, жалко, по-детски незащищенно.

– Ты ведь знаешь, как легко его сбить с толку... Он такой эмоциональный... доверчивый... слабовольный... Климентий молчал.

– Он теперь не пьет. Совершенно. Целыми днями возится с разбитым “Москвичом”, что отдала ему Степановна, а ночами читает. Представляешь, “Анну Каренину” и “Дворянское гнез­до”. И сыну внушает, что надо начать жизнь с русской класси­ческой литературы. Теперь он печалится о великом прошлом России, купил даже “Историю государства Российского” Карам­зина... Откуда все это, ума не приложу?!

Климентий, испытывающе глядя на Инэль, неожиданно спросил:

– Ты готова расстаться с ним?

Поджав губы, она покачала головой, а потом, словно убояв­шись, что он не поймет, сказала:

– Нет, – и слезы поползли из ее глаз.

– Странный вы народ, бабы! – в сердцах воскликнул Кли­ментий. – Пока вас петух не клюнет в одно место... Вот уж во­истину, что имеем не храним, потерявши – плачем. Ты ведь всю жизнь вела себя со своим соколом так, будто десяток генералов добивается твоего благосклонного взгляда...

– Характер такой, – повинилась Инэль.

– Ха-ра-ак-тер, – передразнил Климентий и добавил уже сочувственно. – Усы не разобраны, кидайся своему супругу в ноги и моли его о прощении... сегодня же вечером... а завтра...

–Завтра он едет в Москву...

– Что так?

– Не знаю...

– С кем едет?

– Не знаю...

– Ну, что ж, не горюй, одноклассница, – неожиданно весе­ло сказал Климентий, – все еще поправимо, – и, взяв телефон­ную трубку, набрал номер:

– Ну, Степановна, с Богом, да не увлекайся. Я подъеду через час, и тебя там быть не должно...

* * *

Когда она открыла дверь, лицо ее, хотя Климентий и ожидал это видеть, поразило мертвенной бледностью, а глаза были пол­ны такого отчаянья, что Климентий сдвинул брови.

Он бывал здесь и раньше. И перестал заходить, как только понял, что Сергей овладел Ею. И хотя ее падение было заду­мано самим Климентием, он надеялся, глупец, что Она усто­ит. Но Она не устояла перед этим мудозвоном, и, следователь­но, хабалка Степановна, наглая, похабная баба, была права. Его, Климентия идеал, был растоптан, испоганен. Теперь он должен думать только о деле. Но отчего так щемит душа! Глу-по-сти. Какая еще душа? Она щемит только у слюнявых мудозвонов.

– Вы знаете, Елена Васильевна, я думал ранее, что нет та­кой женщины, какую нельзя заменить другой, оказывается та­кие женщины есть.

– Я прошу изменить тему разговора. Вы ведь не за этим при­шли...

– И за этим тоже. Выслушайте меня. Я хочу Вам помочь. Мы, может быть, говорим в последний раз.

– Я надеюсь, – жестко сказала она.

– Вы необыкновенная женщина...

– Пожалуйста, я прошу Вас: только не это.

– Но почему же? Или Вы не признаете за мной права любо­ваться Вами.

– Перестаньте!

– Знаете что, выходите замуж.

– А вы уже подобрали кандидатуру?

– Пока нет. Но я знаю, что Сереженька для этой роли не годится.

– И это говорите вы о своем друге?!

– А кто вам сказал, что он мой друг? У делового человека нет и не может быть друзей. Есть связи, которые ослабевают, когда в них отпадает необходимость. Сереженька был мне ну­жен на определенном этапе. Я использовал его услуги. Они оп­лачивались. Ведь вам только что доложила Степановна.

– И за меня вы... ему тоже платили?

– И за вас тоже, – чтобы причинить ей острую боль, соврал он, правдиво глядя ей в глаза. – А теперь я вам предлагаю стать моей любовницей. Я одену вас в дорогие меха, оправлю драго­ценными камнями, вы поедете отдыхать на Канары, разумеется, со мной... И не будете так много работать, чтобы купить, – ус­мехнулся он, – вшивый костюмчик за лимон...

– Но вы не нравитесь мне! – сказала она гневно.

– Неужели? – усмехнулся Климентий.

– К тому же у вас молодая жена. Она ждет ребенка.

– Ну, и что же? – пожал плечами Климентий. – Одно дру­гому не мешает. Ведь горячо любимый вами Сереженька жил двойной жизнью, не так ли? И все мы, если вдуматься, живем двойной... И вы... наша богиня... прелюбодействуя, лжете и ли­цемерите, не так ли? А в это время несчастная жена вашего воз­любленного бьется в истерике.

Она вспыхнула до корней волос. Длинные ресницы задрожали. Климентию казалось, что Елена вот-вот заплачет. Но она сдержа­лась. Опустив голову, тонкими пальцами теребила кисти халата.

“Если овладеть Ею насильно, – подумалось, – все равно удовлетворения не испытаешь: она не будет нежной и покор­ной... а с мудозвоном была...”

Климентий встал. С интересом разглядывая корешки книг в шкафу, спросил:

– Вы завтра едете в Москву?

– Это... он вам сказал?

– Конечно, – снова солгал.

– Да, еду.

– Я бы не советовал. Скользкая дорога... Все может случить­ся...

– Ничего, у меня есть друзья, копии собранных материалов у них...

– О местной мафии? – насмешливо уточнил он.

Она помолчала.

– Оставьте эту затею. Если вы даже напечатаете свой разобла­чительный материал, в чем о-очень сомневаюсь, это не принесет ожидаемых дивидендов тем, кто дергает вас за веревочку...

– Меня дергать нельзя!

– В таком случае неужели вы так наивны и не понимаете, что серия статей, с запахом жареного, никогда не печатается слу­чайно: это необходимо какой-то группе лиц, связанных на время общими интересами.

– Не все продается и покупается, – сказала Елена с убеж­денностью.

Он вздохнул.

– Когда я перестану опекать вас...

– Избави Бог меня от таких опекунов! – вскрикнула она.

А он, словно не замечая ее возгласа, бесстрастно продолжил:

– Вас могут не просто убить... Над вами еще и надругаются. А мне даже невыносимо представить, что какая-то безмозглая тварь станет срывать с вашего тела одежду. Словом, подумайте. Я буду ждать вашего звонка до утра – и, уходя, добавил. – Честное слово жалко: красивая, умная, молодая женщина, у ко­торой все впереди...

* * *

После случайной гибели Елены Воронцовой в автомобиль­ной катастрофе Сергей окончательно спился. Он изредка подра­батывает на товарной станции, разгружая вагоны. Всегда не брит, одежда его измята и грязна. Лицо опухло, а руки трясутся. Дома он появляется редко. Инэль в отчаянии. И знакомые и родствен­ники советуют ей расстаться с Сергеем. Но она все еще надеется…

Единственный человек, поддерживающий Инэль, – Степа­новна. Отстраненная зятем от дел, ушедшая, наконец, на заслу­женный отдых, страдающая и несчастная, она по-прежнему любит Сереженьку, но, как ни старается, не может вернуть его.

Климентий успешно занимается бизнесом и, по слухам, в последнее время стал учредителем многих солидных предприя­тий. Жена родила ему сына. Он вознаградил ее за труды, пода­рив сережки с бриллиантами в шесть каратов. Он редко отдыха­ет. Но минувшей осенью был на Багамах с известной журналис­ткой одной центральной газеты...