Иродова Мариамна

Глава 1

Я хотел жить и хотел умереть, но не могу ни умереть, ни жить.

Это ли не Гефсиманский сад?

Французский антиквар Люсьен

Церковный хор допел. Лукиан, всё песнопение терпящий исступление своего сердца, после вечерни одним резким движением двинулся к басам и свирепо заскрежетал:

– Срам, позор… Самим-то не стыдно?! Вся фраза «Твоих, и славу, славу людей Твоих» – вся фальшива! А вы?! – он подбежал к тенорам и заскрипел. – Фермата для кого на последней ноте стоит? Для кого? Для этих, для сопрано, бес их побрал! Кстати, о сопрано, – своей ветхой старческой рукой он взял за запястье одну из девушек в сопрано. Та сжала губы от боли. Он схватил упавшие с пола ноты и тыкнул пальцем девушки в старую бумагу.

– Ты видишь ноту ля-бемоль?! Ты видишь ноту ля-бемоль?! Я СПРАШИВАЮ! – он немного вывернул ей руку и надавил острыми ногтями на кожу.

– НЕТ!! – уже в слезах крикнула девушка.

– Так какого чёрта ты поешь ля-бемоль, а не ля?! – регент отпустил ее руку. – А альты?! Безнадёга! Что за цыганские распевы?! Я вас так не учил!

Лукиан закутался в шаль – старые стены церквушки поддували из трещин.

– Все разошлись по домам! Завтра – на исповедь, такой срам – грех! Тьфу! Ненавижу!

Лукиан поморщился от неприятного предвкушения, ведь, исполняя роль еще и священника в этой дряхлой церквушке, исповеди завтра должен был принимать он. Огорчённые и униженные хористы разошлись.

Стоял глубокий вечер. На улице дул слабый, но холодный августовский ветерок. Лукиан, продолжая терзаться сердцем, вышел из церкви, запер двери и побрёл куда глаза глядят. Он бурчал себе под нос все бранные слова, которые знал, хватался руками за голову, но тут же снова закутывался в шаль. Шаль уже видала виды: она помнила его ещё ребёнком, когда его завернули в это дырявое покрывало и оставили у дверей этой самой церквушки. Лукиан снова думал о грехе.

– Они все – миряне… Мещанское сознание, бес бы их побрал… Боже, почему они могут грешить, а Я – нет?! Мрази!! Я разорву их на лоскуты!!!

Он вскидывал руки к небу. Небо молчало.

– Ты что, меня оставил?! Меня?! Раба твоего?! Боже!! Я всю жизнь отдал Тебе, а Ты бросаешь меня?! Почему я не имею права?! Почему нет права у подвижника?!

Небо молчало. Лишь ветер толкал Лукиана вперёд. Он тихо заплакал, но гневно пошёл дальше.

– Мещане, коим нужен лишь свой покой… Ненавижу! Презираю их! Им непростительно ничто! А Мне… Мне любой грех отмолен и прощён. Подвижник на всё право имеет: захочет грешить – согрешит, не захочет – не согрешит! Потому что под Божьей волей стоит и на всё санкцию от Господа имеет! Да!! Да!!! Услышь меня, Боже! Услышь!!!

Небо молчало. Тягомотное молчание било по голове дряхлого регента, как обух топора. Он поглаживал тонкую, жидкую седую бородку. Слезы капали на землю.

Проходя мимо какого-то каменного дома, он прислушался. Какой-то научный работник читал лекцию уже замученным членам какого-то кружка. Такие кружки были не редкостью в городке Ухск: секции по интересам и каким-то никому не известным темам, таким как лепка пряничных фигур или история кирпича, распространялись в провинциальном городке, как чума.

– По классификации некрофилии криминального психолога Анила Агграваля существует десять уровней некрофилии. То, что вы все подразумеваете под некрофилией как термином – это, скорее всего, десятый уровень: исключительные некрофилы, предпочитающие сексуальный контакт исключительно с трупом. Иногда люди вспоминают и восьмой уровень: классические некрофилы, которые при этом не отталкивают и живых, но с меньшей охотой к ним прикасаются, – читал оживлённо эту странную лекцию научный работник. Услышав неприятные и противные слова, регент поморщился.

– Грех… И как спокойно он об этом говорит! Анафема… Боже, проклял бы всех! Боже, зачем ты оставил Меня?! Поговори со Мной!

Небо молчало. Лукиан схватился за голову. Неясный приступ мигрени (в тот момент он не вспомнил этого слова) врезался в его мозг, как большое, острое лезвие ножовки. Лукиан взвыл, обращая на себя внимание редких прохожих. От боли он ничего уже не смог соображать.

– Боже, зачем ты оставил Меня?! Боже, зачем ты оставил Меня?! Почему?! Я – твой раб!! Я – твой слуга!!

Неравнодушная пара подбежала к падающему на асфальт Лукиану. Парень хотел оттряхнуть его шаль, а девушка уже стала набирать скорую.

Регенту показалось, что он взмывает в небо. Конечно, как он понимал потом, это был всего лишь околошизофренический бред – но тогда ему привиделось вознесение. Вот она – длань Божия. Он заорал на парня:

– РУКИ-И-И-И-И!!

Парень отпрянул, а Лукиан пустился в бега. Он взмывал в небо на своей шали, приближаясь все ближе к небесным облакам. Вот она, длань, вот оно, спасение! Значит, не оставил его Боже! Лукиан прыгнул к появившейся руке в белом рукаве. Эта рука отливала золотом. Он начал неистово целовать ее и приговаривать:

– Боже! Ты здесь! Боже!

Но тут же рука, казавшаяся золотистой и яркой, почернела, вмиг сгнила, покрылась червями. На месте, где регент целовал руку, проявились синие, окоченевшие очертания, похожие на закрытую монстрическую пасть. Регент вскрикнул и пал с небес.

Очнулся от мигренического бреда он на холодной земле. Стояла глубокая ночь. Ветер всё ещё поддувал. Лежал Лукиан у ворот старого ухского кладбища.

Деревья изгибались от ветра над древним кладбищем, которое, казалось, выло на небо. Лукиан устало побрёл в ворота, подрагивая от начавшегося ливня.

Понурые могилки смотрели своими надгробиями или крестами на свою же землю. Люди на изображениях глядели вдаль, ровно прямо, настолько, насколько позволяла им граница глаз на их фотографии. Взгляд был слишком живым для могильников.

Уже привыкнув к тьме, Лукиан брёл по тропке через могилы, как вдруг услышал странные звуки. Противное причмокивание, вызывавшее отторжение в горле регента, раздавалось от могилы где-то слева. Лукиан сдержал тошнотворный порыв, но, будто гипнотизируясь, ускорил шаги и пошёл влево – нет, почти полетел.

– Э! – крикнул он во тьму. Звук на секунду остановился. Послышался рык – будто звериный, хтонический, из самых глубин пищевода или прямой кишки. Лукиан встал на месте. Рык прекратился, и причмокивания продолжились. Регент полетел вперёд.

Лукиан остановился около дерева, увидев свет небольшого фонаря.

Неяркий свет врезался в звероподобное лицо мужчины лет эдак сорока пяти. Чёрная, кудрявая, спутанная борода торчала во все стороны и доходила до оголённой груди; на мужчине был лишь тёмный, запачканный в грязи лёгкий халат. Взъерошенные волосы, в которых виднелась пыль, переносимая ветрами с места на место, спутывались, словно шерсть. Жилистые руки, исходящие из античного, сильного, но увядающего тела, сжимали женские запястья.

Девушка, которая отдавалась звероподобному мужчине, завораживала регента и заставляла его жар головы переходить вниз, туда, где ещё с давних времён зарождаются плотские позывы деторождения и детозачатия. Ее густые, смоляные волосы ласково обрамляли голову. Аккуратная фигура ее была покрыта тонким, уже льнувшим к телу саваном, мокрым от дождя и потому прилегающим к точёному, ровному корпусу.

Зверь наваливался на девушку со всей своей громоздкой силой; его колени, на которые он упирался, въезжали в сырую землю. Мокрая трава чавкала под их телами. Гадкие, противные причмокивания оголенных чрёсел, сводящихся в жуткой макабре, заставляли губы регента приоткрыться в противоестественном и противоверном возбуждении.

– Нет… Нет… – шептал он от гадкого осознания.

Девушка была мёртвой.

Зверь оглянулся на монаха и зарычал: зарычал страшно, утробно, так, будто рвота пойдет прямиком из его кишки, идя через желудок, пищевод, путём перистальтики всех органов внутри тела. Так и вышло: зверя вырвало на землю рядом с трупом некогда прекрасной девы. Гипертрофированно бурлящая лужа зияла у раскопанной могилы. В ней виднелись остатки какой-то неясной похлёбки, кусочки непонятного полупереваренного мяса и капельки крови разодранного горла.

Лукиан не выдержал и повторил за зверем. К бурлящей луже присоединилась струя желудочного сока из-за изжоги регента. Он давно уже не ел, и выходить было нечему.

Зверь слегка отодвинулся от тела красавицы, но держал землю в нестриженных ногтях, готовый броситься на защиту своей мёртвой пассии, которой он так сладострастно утолял жажду в любви.

Лукиан взглянул в лицо мёртвой. Её красота и умение лежать на земле превосходило любую ее современницу в мещанском, противном старому регенту мире сей эпохи, в которой он находился. Девушка обладала неким царским обаянием; ее лицо будто ваяли скульпторы древних времён, древнейших, далеко дохристианских.

Регент обернул взгляд на мужчину. Тот, слегка успокоившись, достал из полы халата открытую банку с желтым липким содержимым и громоздкую ложку. Сунув столовый прибор в банку (очевидно, там был мёд), зверь начал жадно есть сладкую жижу.

– Т-ты, кто? – спросил Лукиан у зверя.

– Хххерррррод! – рявкнул мужчина, нервно пожирая содержимое банки.

– Херод… – повторил регент и окинул глазами могилу девушки. Холодную землю. Мокрую траву. Надгробие.

«Мария Евхарова, 23.08.2007 – 23.08.2026. Помним, Любим, Скорбим».

– Три дня назад… Ещё только похоронили. И не стыдно вам? – попытался натянуть на себя маску морализатора старый регент.

Херод озверело взглянул на Лукиана.

– Знаете ли вы, что это грех? Что искушаться, осквернять погребённое тело есть нарушение заветов Творца? Что же вы грешите? Разве имеет человек право на грех? – уже начал читать нотацию священник.

– Сссам не хочешшь што-ли? – харкнул Херод, доедая мёд.

Регент замолк. Было стыдно ощущать жар в чрёслах при одной только гаденькой фантазии себя и уже осквернённого, когда-то невинного трупа.

– Те то што? Ты замолишшь! Ты святая сволочь! Фарррисеи! – продолжал зверь, отбрасывая банку и вцепляясь пальцами в землю, пытаясь успокоить свои безумные нервы. Вены его виднелись через кожу слишком ясно.

Лукиан стоял, покачиваясь из стороны в сторону, и смотрел на выточенное лицо покойной. На тело трупа. На эти формы под саваном. На это странное обаяние только умершей девочки. Руки Его замялись, пытались сжаться в кулаки, но не могли; жар поглощал весь мозг. Ощущение собственного права долбило в голову, словно обух топора. Он чувствовал каждый нерв своего тела, каждый толчок каждого тромбоцита от этого греховного желания, что сталкивалось внутри с молитвами, догматами, Словом Божьим.

Старик наклонился. Губы Его, старческие, сухие, сомкнулись с губами трупа жадно, по-собственнически. Алчно Он схватил ее лицо руками, прижимая ее уста к своим сильнее, чтобы чувствовать их каждой частичкой своего тела и утолять противный Ему самому порыв.

Херод не мог промолчать. Со страшным рёвом он прыгнул на регента и оттолкнул от трупа.

– МОЁ-Ё-Ё-Ё! – раздавался визг по кладбищу.

Испуганный Лукиан отполз, и пока разъяренный зверь оборачивался и пытался понять, где его противник, старик побежал вдаль.

Он бежал без оглядки. Он боялся за свою жизнь – но нет, он не боялся смерти от Херода. Он боялся Бога. Он боялся Его длани.

Через все ухские улицы, через все ночные, темные переулки, он наконец забежал в свою дряхлую церквушку, запер все засовы, рухнул на свою койку и долго рыдал от отвращения к самому себе, боли сердца, томящей и сосущей под ложечкой, от ощущения собственной гадости и осознания, что права никакого и не было.

И что делать далее, собственно?