Интервью

Глава 1

Для начала, наверное, стоит рассказать о себе. Меня зовут Ян Мирэ. Мне двадцать три года. Недавно я окончила институт, уже два месяца работаю репортером и фотографом для одного географического журнала. Однако моя нынешняя жизнь была бы не возможна, не окажись я год назад в том парке. Тогда человек, которого я безумно любила, держал меня за руку, улыбался, смеялся… В тот день его смех звучал в последний раз.

Когда мне предложили дать интервью о том, что случилось в прошлом году, я согласилась, почти не раздумывая. Выпалила: «Да», словно ждала этого момента. Мне нестерпимо хотелось, чтобы мир узнал о человеке, которого я любила. О страданиях, пережитых после того, как потеряла его. О людях, давших силы жить дальше. Мне очень хотелось, чтобы эта история вдохновила, заставила задуматься, помогла тем, кто отчаялся…

Но вот, настал день, когда нужно все рассказать, а в голове пустота. «С чего начинают такие истории? Как узнать, какая деталь важна, а что не имеет значения? Какие слова подобрать, чтобы в полной мере описать то, что было пережито мной в тот день?» - я сама журналист, казалось бы, должна знать, но нет. Меня учили рассказывать истории других людей, но когда дело коснулось собственной жизни, слова подобрать оказалось слишком трудно. Пока собиралась, сотни раз прокручивала в голове начало рассказа, но только сев перед вами, смогла выстроить в голове план. Чтобы рассказать все, что я пережила, зайти придется издалека, а именно со второго курса университета.

Кем я была тогда? Девушкой, живущей с матерью-содержанкой, которая всеми силами пыталась убедить дочь, что именно такой образ жизни присущ представительницам прекрасного пола. Изо дня в день я слушала речи о том, как важно найти себе богатенького ухажера, очаровать его так, чтобы какое-то время он не мог оторвать от меня глаз, а в момент, когда чары ослабнут, найти какой-то более радикальный метод манипуляции…

С одной стороны, я могла понять маму. Она потратила молодость на человека, которого, как ей казалось, любила. Их отношения начались еще в школе. Они наплевали на запреты родителей и стали жить вместе. Оба работали, едва сводили концы с концами, но, в сущности, были счастливы. Пока однажды мама не сделала тест на беременность, давший положительный результат. Тогда-то ее жизнь и пошла под откос. Работу ей пришлось бросить, отец остался единственным кормильцем. Ему было очень тяжело. Из-за усталости, папа всегда был злым. В какой-то момент он стал пропускать стопочку или две перед сном, потом бутылку, затем стал зависим от алкоголя. Мама какое-то время пыталась сопротивляться, но вскоре и ее жизнь стала столь беспросветной, что всю боль захотелось утопить в стакане.

Так я и осталась наедине с собой. Целыми днями маленькая худенькая девочка в рваной одежде, зашитой кое-как и кое-где, бродила по улицам, боясь ступить на порог родного дома. Такой меня и нашла госпожа Ким. Она работала библиотекарем. У нее не было детей. Всю свою жизнь она посвятила книгам. Именно эта пожилая женщина научила меня читать и писать, следить за собой, но, самое главное, мечтать. Мы с ней часто забивались в угол и шепотом читали друг другу книги. Когда я стала постарше, то каждая из нас читала свою, а потом мы делились впечатлениями. Госпожа Ким умела говорить необыкновенно красиво. Она описывала мне книжные пейзажи, красивые истории любви, дальние страны, удивительные приключения, которых была лишена ее жизнь. Перед самым нашим расставанием я сказала ей: «Я бы хотела писать красивые истории, чтобы вы могли мечтать и радоваться». Тогда она смахнула со щеки слезу.

Когда мне исполнилось двенадцать, мама в очередной раз вышла из запоя и, неожиданно приняв волевое решение, увезла меня в другой город. Я рассталась с госпожой Ким. Мне безумно этого не хотелось, но все же быть рядом с мамой – вот в чем счастье. Мы поселились в небольшой съемной квартире. Я пошла в школу, а мать, приведя себя в порядок, нашла мужчину. Потом еще одного. Потом совсем другого… В какой-то момент считать их стало бессмысленно. Я не понимала, что происходит. Мама заметила это и однажды сказала: «В этом мире можно выжить только обманом, милая. Строй этим скотам глазки, выкачивай деньги, получай все, что можно. Но не смей их любить. Это чувство только отравляет». Я смогла лишь промямлить: «Хорошо». Откуда маме было знать, что я научилась мечтать? Что в сердце жил образ прекрасного светлого чувства, которое так хотелось найти в реальности? «Ей лучше не говорить,» - шептала мне интуиция и была совершенно права, потому что когда я встретила человека, подарившего мне это светлое чувство, мама отказалась знать меня. «Он беден, совсем как твой отец. С ним ты наживешь только беды, попомни! Была б ты младше, схватила бы в охапку и увезла подальше. Не хочу видеть, как ты опустишься на самое дно, как и я когда-то. Убирайся из моего дома!». Да, в мире была мать, которая смогла такое сказать.

Кто же был тот, кто заставил меня пойти против самого дорогого и близкого человека? Его звали Лин. Мы учились на одном факультете, на одном курсе, но он был на четыре года старше. И эта разница казалась мне колоссальной. Думалось, что миры, в которых мы живем, диаметрально противоположны и никогда не соприкоснутся. Он – взрослый, самодостаточный, уверенный в себе, а я… девчонка, хранящая мечты глубоко в сердце, живущая во лжи и обмане: маме говорила, что нашла богатого парня, парню, что без ума от него. Он тоже лгал мне, говоря, что любит. Мы понимали: я ему нужна для успешной учебы, он мне, чтобы не выделяться из толпы подружек. Такая она - жизнь в плену желаний матери и общественного мнения. Иногда мне казалось, что девочка, воспитанная госпожой Ким, уже умерла.

Слава богу, мне так лишь казалось. Настал день, когда клетка стала мне столь противна, что я совершила отчаянную попытку вырваться. Мы с мамой поругались, когда я сказала ей, что не стану спать с тем, кого не люблю. Это был отчаянный вопль о помощи, вырвавшийся из груди птички, которая уже перестала верить в свободу. Но этот крик был услышан Лином. Он стал невольным слушателем моей ссоры с матерью. В тот день мы впервые поговорили. Первый раз за долгие годы я поведала кому-то о мечтах. В сердце поселилось теплое чувство покоя, хоть на краткий миг. Лин открыл клетку, в которой томилась птичка, но не стал вытаскивать оттуда певунью. Он встал в сторонке и лишь ждал, когда крылатое создание выпорхнет на волю. Лин верил, что я наберусь смелости и оставлю привычный мир, вылечу на свободу, полную опасности, но все же такую желанную.

Я не спешила. Страх одолевал, и с ним ничего нельзя было поделать. После того разговора, мы больше не пересекались, хоть и были всегда рядом. На парах я тайком разглядывала лицо Лина… Его выражение казалось грубоватым, но глаза всегда были полны спокойной уверенности. Он редко улыбался, но его улыбка была способна озарить даже самую кромешную тьму. Лин носил длинные волосы, которые почти всегда собирал в хвостик. Несколько непослушных прядей всегда выбивались из прически, падая ему на лицо, мешая рисовать… Он часто рисовал в своем альбоме. Мне нестерпимо хотелось узнать, что именно, но смелость вновь оставила.

Но вот настал момент, когда птичка все же села на край открытой клетки и решилась выпорхнуть на свободу. Тогда я пришла на крышу, чтобы отдохнуть от игры и обмана, в которых жила. Мне нужен был глоток свежего воздуха. Там-то я и застала Лина, рисовавшего что-то в альбоме.

Неведомая сила, перекрывшая смущение, заставила подойти к нему и сесть рядом. Он не возражал. Я попросила его камеру, чтобы посмотреть фотографии. Лин лишь кивнул. Там было множество снимков: облака причудливых форм, травинки, на которых еще лежали капли утренней росы, рассветы, закаты, лужи, улыбающиеся люди… Мое сердце забилось при виде фотографий со мной. Всего десять снимков. На каждом фото я была невероятной красивой: глаза светились счастьем, на губах сияла неподдельная улыбка… - редкие моменты поведения, лишенного притворства и лжи. Захотелось спросить, что это значит, но я не успела. Лин вырвал из своего альбома лист. На нем был мой портрет: лежащая на парте девушка смотрела в окно, хотя на самом деле тайком бросала взгляды на него. Знал ли он? Ответ не заставил себя ждать. «Я заметил тебя уже давно. Мне подумалось: вот она, девушка, у которой есть мечта. Как бы мне хотелось, чтобы она обратила на меня внимание. И ты обращала его… А потом возвращалась в реальность. Наши миры, и правда, различны. Но в день, когда мы рассказали друг другу о том, что держим в сердце, разве ты не поняла, что различие можно преодолеть? Мирэ, мы ведь так похожи! Ты хочешь дарить людям мечты словом, я фотографией. Мы оба мечтаем подарить миру счастье. Но как ты это сделаешь, если самой себе его подарить не можешь? Я ждал тебя. Ждал долго. Прости, больше не могу. Очень жаль, что ты боишься следовать за своим сердцем». Мы почти не были знакомы, но в тот момент показалось, что между нами была долгая история. История, написанная улыбками, взглядами, кивками, обрывками фраз… Лин был принцем из волшебной истории, которого я ждала, а теперь он уходил, уходил навсегда, оставляя меня в сером мире реальности, унося с собой мечту и сказку. Я почти не знала его, но он был мне ближе, чем все люди на Земле. Как такое возможно? Интуиция ли? Судьба ли? Глупая мечта? Навязчивая идея? Назовите, как хотите. Я лишь поняла, что не смогу отпустить этого человека.

Мой надсмотрщик, в лице молодого человека, словно почувствовал назревающее предательство. Он пришел на крышу, где я и сказала ему, что больше не хочу быть с ним. Мы не любили друг друга, но услышанное задело его самолюбие, потому я была удостоена звучной пощечины, повалившей на землю. Он кричал громко, так, что стало страшно. Но извиняться я не собиралась. Собрав силы, встала на ноги. Мой уже бывший парень замахнулся вновь, но его руку перехватил Лин, поднявшийся обратно. Человеку, отслужившему два года в полиции и прошедшему курс армейской подготовки не составило труда выставить дебошира прочь. Я разразилась истерикой. Плакала навзрыд, понимая, что попала за пределы уютной клетки. Тогда я впервые оказалась в его уютных объятьях, впервые его рука гладила меня по голове, а губы щекотали ухо, шепча: «Мечта стоит слез и пережитого страха. Просто поверь в себя. Скоро ты узнаешь, что такое дышать полной грудью».

Я уже сказала, что было дальше: мама выставила из дома. Лину не стала рассказывать об этом. Мне хватало той поддержки, которую я получала, когда он брал меня за руку на глазах у всего института, когда рассказывал о своей жизни, когда нежно целовал в щеку в метро во время прощаний. Было не важно, что приходилось работать по ночам в ресторане, отмывая грязные тарелки, а потом еще успевать делать домашние задания. Любовь, которая становилась все сильнее, давала сил. В эти дни, полные суеты и усталости, я была счастливым человеком, птицей, которая научилась летать и теперь могла увидеть красоту, доступную лишь с высоты небес.

Через пару месяцев Лин все же узнал, что я съехала от матери, работаю по ночам, мало сплю и недоедаю. Тогда мы поругались в первый и последний раз. Его обидел не столько мой образ жизни, сколько то, что я скрывала от него что-то. Несколько дней он со мной не разговаривал, но потом мы встретились на нашей крыше, где состоялся разговор по душам. «Мне просто хотелось доказать самой себе, что я справлюсь в одиночку. Прожив столько лет в зависимости от матери и других, мне хотелось сделать что-то самой», - эти слова я хорошо помню. Благодаря им меня заключили в объятья, поцеловали в макушку и сказали, что с этого дня мы будем жить вместе.

Мы сняли просторную двухкомнатную квартирку, поделив плату пополам. Я до сих пор живу там, только теперь на правах законной владелицы. Сил оставить ее мне не хватало… Каждый уголок напоминает мне о чем-то радостном, светлом. Стена около окна полностью обклеена фотографиями: там и родная деревня Лина, куда он возил меня несколько раз, городок, откуда меня увезла мама, портрет госпожи Ким, которая все еще работает в библиотеке, морское побережье на закате и на восходе, костер, горящий в ночи, я, спящая в поезде, гора в какой-то глубинке… Каждый момент нашей жизни был запечатлен Лином. По выходным мы выбирались за город. Места были неприметными, но ему удавалось находить в них что-то уникальное, невообразимо красивое, нечто, цепляющее за душу.

Простите, что я так долго рассказывала о том, что не имеет особого отношения к трагедии. Просто вспоминать те счастливые деньки невообразимо приятно. Слишком сложно переступить черту радости и начать говорить о том, что преследует в ночных кошмарах. О том, что сжимает сердце стальными тисками, причиняя боль и страдания. Мне бы хотелось вечно говорить о Лине, вспомнить каждую мелочь… Каждый день этих мелочей в памяти остается все меньше… Простите.

Наша последняя совместная фотография была сделана как раз на том празднике. Мы сидели на газоне, за нами на сцене, возведенной на скорую руку, играли музыканты – знакомые Лина. Он снял нас на телефон, который убрал в карман брюк, закрывавшийся на змейку. Только поэтому аппарату удалось пройти через весь тот ужас. Пережить те полчаса, показавшиеся мне вечностью. Говорят, что минута в аду сравнима со столетием. Только после того, как очнулась в больнице, до меня дошел смысл этих слов.

Помнит ли обычный человек то, что происходило с ним год назад в мельчайших подробностях? Уверена, что нет. В этом я уверена также сильно, как и в том, что все люди, оказавшие в том парке на том фестивале и сумевшие выжить, перестали быть обычным людьми.

Каждую ночь, стоит мне провалиться в сон, как тот день прокручивается в голове. Я вижу лица людей, сидевших рядом с нам на полянке перед сценой. Пожилая супружеская пара по левую сторону от нас мерно покачивалась в такт легкой джазовой мелодии. Дедушка с пепельными волосами тщательно пережевывал сэндвич, а его жена вертела в руках вишенку. Двое маленьких детишек носились по поляне, весело смеясь. У девочки был яркий розовый шарик, который мальчик пытался отнять. Сотни парочек сидели в обнимку, несколько целовались…

Перед тем, как мир потонул в оглушительном хлопке взрыва, заиграла группа друзей Лина. Он достал из кармана телефон и предложил сделать снимок. Перебор струн гитары, тихие удары тарелок барабанной установки, рокот голосов, дыхание вокалиста, звук, с которым телефон делает снимок, шорох змейки… Губы Лина коснулись моей щеки, а уже в следующий миг мир погрузился в хаос.

Оглушительный хлопок врезался в уши, невидимая сила придавила к земле, не давая возможности пошевелиться. Единственная мысль, блуждавшая в раскалывавшемся сознании: «Адская боль». Казалось, что я пролежала так около десяти минут, но это было не так… В лучшем случае минуту я была без сознания, но потом мое имя, громко выкрикиваемое над самым ухом, заставило распахнуть глаза. Даже это действие причинило боль. Больно было и от звуков, доносящихся до меня словно откуда-то издалека…

Лин тряс меня за плечи и звал по имени до тех пор, пока я ни сфокусировала на нем взгляд и что-то ни сказала ему… Скорее всего, назвала по имени.

Лин резко поднял меня на ноги, продолжая крепко держать за плечи. Я все еще не понимала, что произошло… На поляне лежали люди… Все, кто недавно веселился, целовался, шутил, смеялся… Они лежали на земли с искаженными болью гримасами лиц. Кто-то, как мы, встал на ноги и ошарашенно озирался по сторонам, не обращая внимания на кровь, стекающую по лицу. Кто-то, как и Лин, пытался привести в чувство любимого человека, вот только не всем это удавалось… Постепенно люди отходили от оцепенения, в их глазах начинал появляться ужас… «Мирэ, скажи, где болит?» - настойчиво спрашивал Лин. Я покачала головой. «Нужно уходить отсюда» - сказав это, он схватил меня за руку и, прихрамывая, повел прочь от места взрыва.

До меня медленно доходило, что произошло. Не хотелось верить, что еще несколько секунд назад перед глазами была гора трупов. Если бы Лин не сжимал мою руку, я бы поддалась общей нараставшей панике или просто сидела на месте, дожидаясь, пока меня затопчет толпа, которой овладел страх… Но меня упорно тащили прочь от страшного места. Мы оказались среди напуганных людей, которые инстинктивно старались убежать как можно дальше… Как жаль, что инстинкты такие предсказуемые. Второй взрыв прогремел совсем скоро, как раз там, куда все ринулись…

Меня вновь придавило к земле, но в этот раз Лин, а не взрывная волна. Его руки закрыли мои уши. Два года армейской подготовки и служба в горячей точке помогли ему спасти меня, но не уберегли его…

В этот раз Лин тоже встал быстро, вот только толпа продолжала наступать. Она уносила его дальше, а я так и лежала на земле… Кто-то наступил мне на ногу, затем на руку… Никто не обращал внимания на еще живого человека. Все готовы были затоптать чью-то жизнь, желая спасти собственную. Сильная рука схватила меня за предплечье и поставила на ноги. Лин пробился сквозь толпу, чтобы спасти меня…

В этот момент, смотря на его лицо, в глаза, полные тревоги и страха, на струйку крови, стекавшую по виску, на подрагивающие губы, я вдруг поняла, что это может быть тот самый последний раз, когда этот человек стоит передо мной. Осознание того, что мир рушится, накрыло меня ледяной волной, сковавшей тело. Мне было не пошевелиться, не сдвинуться с места. Люди толкали со всех сторон, почти валя на землю, а я все смотрела на Лина… Он очнулся первым. Не выпуская моей руки, потащил дальше…

Дышать было нечем. Душевная боль сдавила грудь, в легкие попадали дым, пыль, отвратительный запах жженого пластика. На уши, еще не отошедшие от первого взрыва, давила какофония душераздирающих криков людей. Они вопили от боли, отчаянья, страха… Я словно оказалась в аду. Сил бороться не было. Если бы меня не тащили…

Я настолько зациклилась на своих чувствах, что совсем не помогала Лину. Ему было тяжело тащить меня и, в конце концов, назойливая толпа разделила нас. Не успела опомниться, как нас понесло по разным сторонам пруда. Оказавшись в одиночестве, у меня не осталось выбора, кроме как продираться к своей утраченной половине. Все силы были вложены на эту отчаянную попытку…

Кто-то сильно пнул, я завалилась на бок, покатилась по берегу пруда и оказалась в воде. Вынырнув, принялась искать взглядом Лина… «Ныряй,» - казалось, словно он сказал это у самого уха, а все звуки на это мгновение утихли. Начала погружаться обратно, очередной хлопок пронзил воздух. Мир словно предстал в замедленной съемке: фонарный столб с переломленным основанием, начал падать прямо на Лина. Он стоял на месте и смотрел, как я ухожу под воду, а на него падала бетонная громада, под тяжестью которой сломаются ребра, пронзят легкие, заставив умереть, захлебнувшись в собственной крови. А я погрузилась в мягкую прохладу воды, спасшей меня от ударной волны.

Сил всплывать не было. Хотелось пойти на дно, чтобы оказаться рядом с Лином. Но тут перед глазами возникло его лицо. Страх в глазах. Он боялся за меня. Его не тревожила нога, в которой застрял осколок, он боялся за меня… Отдал жизнь за меня. Я нашла в себе силы вынырнуть, доплыть до берега и распластаться на нем. Лежа на спине, смотря на небо, затянутое черным дымом, я вдыхала тяжелую пыль, слушала крики людей, смешивающиеся с топотом. Грудь высоко вздымалась, сердце быстро билось… а Лин умер. Мне не нужно было видеть тела, чтобы почувствовать это. Слезы истерики подступили к глазам неожиданно, крик отчаянья и боли вырвался из груди, заставив сесть… Я надрывала горло. Оно нещадно болело. Но это было неважно. В аду никого не волнуют жалкие чувства… Там ты остаешься с ними наедине, чтобы они сводили тебя с ума своей тяжестью. Вскоре я потеряла сознание.

Все произошло так быстро, а казалось, что этот ад окружал меня несколько часов. Наверное, если бы сознание не оставило, то покинул бы рассудок. Инстинкт самосохранения сработал как нельзя лучше, просто отключив закипавший от эмоций мозг. Он вновь заработал только в больнице. Я еще не открыла глаза: крупица веры в то, что все это былдурной сон, не покидала. Хотя боль во всем теле не оставляла права на сомнение…

Веки распахнулись. Мрачный коридор, освещенный мерцающим светом неоновых ламп, издававших противное гудение, которое я слышала лишь одним ухом. Это нервировало еще больше, чем назойливый звук. Повсюду стояли кушетки. На них лежали люди. Каждый перебинтован. На полу тоже люди. Они выглядели здоровыми, но на их лицах были такие безжизненные выражения. На щеках светлыми линиями выделились места, по которым совсем недавно стекали слезы… Медсестры в синих костюмах бегали туда-сюда.

Попробовала приподняться. Голова тут же закружилась, так что в итоге я просто упала. Кушетка была ледяной. Мы с Лином так давно жили вместе, просыпаться в его теплых и уютных объятьях стало привычкой, как и слушать мерное биение его сердца, ощущать пульсацию вены на его руке. Меня пронзило осознание того, что больше этого не повторится. Слезы хлынули из глаз, затуманив взор. Я машинально начала их вытирать рукой, которая оказалась забинтованной. Кто-то из людей в коридоре крикнул, что я очнулась. Тут же прибежала медсестра. Задала несколько вопросов. Ответы ее устроили, и она ушла к пострадавшим, которым требовалось больше внимания.

Через какое-то время я нашла в себе силы встать. Медленно бредя по коридору, смотрела на лица людей. Боль, страдание, скорбь… казалось, даже воздух стал таким же тяжелым, как состояние каждого. В какой-то момент я просто упала на колени и начала рыдать… Точно так же, как на берегу пруда. Громко крича. Пугая всех. Врачи сделали укол, я вновь погрузилось в забытье.

Дни в больнице – тягучая серая лента, заволоченная туманной дымкой. Без уколов успокоительного я тут же срывалась в истерики, а с ними превращалась в зомби. Помню, с каким равнодушием я листала альбом с фотографиями умерших. Некоторые тела были обезображены настолько, что в нормальном состоянии меня бы вырвало. Но тогда было все равно. Я просто указала на Лина. Рассказала все, что знаю о нем. Лишь через какое-то время, уже дома у матери, мне вспомнился этот альбом. Сколько же близких и любимых было потеряно в тот день? От этой мысли меня пробрал озноб.

Мама примчалась в больницу на четвертый день. Она была в путешествии со своим любовником, но когда узнала, что я пострадала во время теракта, бросила все и приехала. Мы не говорили больше года. Но, увидев ее я была рада. Если бы не успокоительное, разрыдалась бы, бросилась на шею и не отпустила бы, пока боль в сердце не утихла… Но вместо этого, мама обняла меня. Ее слезы капали на плечо. Она шептала извинения, нежные слова, а я просто вдыхала привычный и родной аромат. Мне становилось тепло и уютно от него, на краткие мгновения в голове всплывали приятные детские воспоминания, замещавшие ужас недавних дней.

Уже через несколько часов меня выписали. Больница была переполнена, а с моими ранениями врачи ничего уже не могли поделать. В сущности, я оказалась счастливицей: у меня было растяжение, перелом двух ребер, потерявшее слух правое ухо и лишившаяся чувствительности левая половина лица. Эти «царапины» ни в какое сравнение не шли с травмами сотен других людей, находившихся в тот день в парке. Что же до душевных травм… Они были у каждого. Подозреваю, что и тут мой случай был не самым тяжелым. Ангел-хранитель постарался на славу…

Дома я целыми днями сидела у окна, смотря на улицу, почти ничего не говоря. В голове отбойным молотком стучалась мысль: «За что?», вскоре на смену ей пришло: «Почему?», а потом стало все равно. Какая разница, в чем причина? Ничего не исправить, не изменить, мир рухнул и его не восстановить. Наказать виновного? Понять смысл его действий? Бессмыслица. Ни одно наказание не причинит ему той боли, что испытали пострадавшие…

Маме было страшно на это смотреть. Она пыталась отвлечь меня. Приглашала университетских подруг, включала фильмы, которые мы с ней любили, даже читала мне в слух книги с заветных полок, вот только все было впустую. Как-то раз она попыталась вывести меня на прогулку, но я, услышав громкий хлопок двигателя автомобиля, упала на землю и забилась в истерике. Кроме резких шумов, приводивших в ужас, ничто меня не трогало. Как только мама снижала дозу лекарства, я начинала плакать. Наверное, к концу третьей недели ее совсем одолело отчаянье. Помню, что и она начала пить мои таблетки.

Но вот, в один прекрасный день, в нашу дверь позвонили. На пороге стояла мама Лина. В простом сарафане и потрёпанном кардигане. Она виновато теребила в руках ручки сумки. Я не видела ее всего несколько месяцев, но с тех пор в ее волосах заметно прибавилось седины, а на лице появилось множество морщинок. «Простите, что не помогла вам» - было первое, что я сказала. Даже сквозь туман успокоительного, чувство вины нашло дорогу. А следом за ним стали выходить и другие… Слезы вновь появились на глазах. Мать Лина вошла в дом и обняла меня. Рядом с ней я была ближе к нему.

«Милая, почему ты сидишь тут и не выходишь? Жизнь идет мимо тебя,» - говорила она мне позже, - «нельзя забываться в горе. Ты еще молода и должна жить дальше». «Но как же Лин?» - спросила я. «Мой сын желал тебе только счастья» - ответила она.

На следующий день мы собрали вещи и втроем отправились на вокзал. Мама Лина пригласила нас пожить в ее домике в деревне. Она запретила брать с собой мои таблетки. Сказала, что природа сделает свое дело и исцелит. Первое время не верилось…

Я надолго уходила в лес и там ревела в одиночестве. Звала Лина, кричала, что не смогу жить без него. По ночам видела кошмары, просыпалась с криками и слезами на глазах… Казалось, сойду с ума. Мама почти была готова поверить в это. Но только не мать Лина. Как-то раз она поставила передо мной коробку с фотографиями сына и его письмами. «Он жив в этих снимках. В этих строчках. В твоем сердце. Не скорби по тому, кто всегда будет с тобой». Вот что она мне сказала. И эти слова словно пробудили ото сна.

Я стала читать письма Лина взахлеб. Они были странными. Он не писал о том, что скучает и о том, что противный арендатор поднял квартплату на несколько тысяч, нет. Там были описания домов, людей, машин, звуков города, цветов в парках, щебетания птиц на подоконнике ранним утром. В этих письмах был мир, о котором я совсем забыла. Закутавшись в колючий плед боли, я перестала видеть дальше собственного носа. Но ведь жизнь, действительно, продолжалась. Цветы все так же цвели, птицы пели, люди улыбались друг другу. Лин снова спас меня.

Я стала уходить в лес и просто слушать его звуки. Отключившись от всего произошедшего и реальности в целом, я сосредотачивалась лишь на звуках природы. Первое время было тяжело. Стоило сомкнуть веки, как я вновь видела поляну, на которой лежали тела, но потом начало получаться. Поначалу всего на несколько секунд, потом минут, на час… Мгновения спокойствия и умиротворения привели расстроенное сознание в норму. Улыбаться все еще было трудно, но слез больше не было.

Мы с мамой втягивались в размеренный ритм деревенской жизни. Впервые за долгие годы я слышала ее искренний смех, видела задорную улыбку. Ей нравилось жить вдали от шумного города. Не думать о том, где достать денег на жилье, еду и брендовые вещи. В деревне ты ел то, что сам вырастил, этим же и зарабатывал. Я была рада тому, что мама перестала бегать за богатыми мужчинами и просто жила себе в удовольствие.

Первый раз я улыбнулась на осеннем фестивале в городишке, рядом с которым располагалась деревня. Центральная улица была увешана фонариками, всюду стояли палатки с едой и сувенирами, а на холме возвышался храм. Его ворота были нарядно подсвечены, перила лестницы увиты гирляндой... Словно сказка. Я тут же представила, что сказал бы Лин и… не заплакала, а улыбнулась. «Пока его слова звучат в голове, я могу быть счастлива» - вот, что я сказала себе. Это же сказала богу, когда мы молились.

Пора было возвращаться в институт. Первый раз, когда вошла в аудиторию, меня поразило то, что ничего не изменилось. Компании были теми же, шутки теми же, атмосфера той же… Почему мир не перевернулся с ног на голову и для них? Ответ был прост – изменилась лишь я. «Рухнул только мой мир. Я сумела отстроить его заново, затратив на это душевые усилия, которые не снились другим. Эти усилия и пережитое в тот день, станут вечным барьером между мной и остальным миром,» - вот, что я подумала, придя в тот день в университет. Может, я и научилась держать себя в руках, но вот общаться с людьми все еще было трудно. До сих пор, когда нахожусь в компании, представляю, что меня двое: одна Мирэ – веселая и озорная молодая девушка, у которой впереди вся жизнь, другая же – безразличная ко всему женщина, познавшая слишком много горя.

Сейчас я могу сказать, что начала новую жизнь. Три месяца назад, приняв участие в конкурсе на лучший очерк о природе, попала в редакцию журнала, где и работаю по сей день. Меня взял под свое крыло талантливый журналист, который помогает осваиваться в новой профессии. В ней я нашла себя и не теряю человека, любить которого буду до конца своих дней. Каждый день я беру в руки его камеру и снимаю мир вокруг. В момент, когда щелкает затвор, мне кажется, что мгновение назад я видела то же, что и Лин. Когда пишу статью о каком-то месте, представляю, что рассказываю ему… Вот как я живу.

До сих пор, оборачиваясь назад, я поражаюсь тому, что какие-то полчаса сумели перевернуть жизнь с ног на голову. На том берегу я упала в обморок одним человеком, но в больнице очнулась совершенно другим. За прошедший год пришлось приложить много сил, чтобы жить, как нормальный человек. Получилось ли? Думаю, еще не совсем. Я вышла на нужную тропу, но впереди еще долгий путь. Постепенно крики людей в голове становятся тише, полные ужаса лица теряются в туманной дымке, возможно, когда-нибудь все это останется лишь страшным воспоминанием, а не кошмаром каждой ночи. Одно я знаю точно. Жизнь, которую мне удалось сохранить, - великий дар. Нельзя растрачивать ее попусту, нужно приложить силы, чтобы получить от нее все возможное и ни о чем не жалеть, когда настанет срок отправиться на небеса.

КОНЕЦ