Инферно. Боль и книги.

Глава 1

Анечка была прозрачной.

Она работала удалённо, с котом общалась чаще, чем с коллегами, а самым громким событием её недели было воскресное стояние в очереди в старой городской библиотеке. Она не страдала от этого — по крайней мере, так она себе говорила. Но иногда, проходя мимо зеркала, она ловила себя на мысли, что смотрит сквозь собственное отражение, будто её там и нет.

Ей было двадцать шесть, и она чувствовала себя черновиком человека. Незаконченным, неотредактированным, брошенным на полуслове. Она завела кота, потому что кто-то должен был замечать, что она существует. Кот справлялся, но всё-таки был больше заинтересован в корме, чем в её внутреннем мире.

Именно библиотека стала её убежищем — не потому что там было хорошо, а потому что там можно было исчезнуть легально. В читальном зале вечно горела настольная лампа под зелёным абажуром, и в её свете время становилось вязким, как мёд. Анечка читала запоем, но книги не спасали от тихого голоса внутри, который спрашивал: «И что дальше?»

Однажды она нашла листовку.

Та была приколота не к общей доске объявлений, а сбоку, почти в простенке между стеллажами, куда редко кто заглядывал. Бумага сероватая, будто выдранная из фолианта, шрифт с наклоном — то ли рукописный, то ли очень старая печать. Листовка была словно адресована тем, кто умеет смотреть по сторонам, — таким, как Анечка, кто всегда чуть-чуть вне общего поля зрения.

КНИЖНЫЙ КЛУБ «INFERNO»

Ищем смелых. Слабонервным не входить.

Подвал на Чехова, 15. Суббота, 20:00.

Принеси свою боль.

Ни телефона, ни ссылки, ни намёка на организаторов. Только странная фраза про боль — не то метафора, не то предупреждение.

У Анечки похолодели пальцы. Она вспомнила, что слышала об «Инферно» раньше. В городском паблике кто-то писал: «Слышали про книжный клуб, где людям реально становится плохо? Говорят, там такие разборы, что люди плачут и уходят с трясущимися руками». Другой комментатор добавлял: «Мой знакомый ходил — вернулся сам не свой, но книгу свою дописал. Говорит, там как на допросе, но помогает».

И вот оно — приглашение. Явно опасное. Явно странное. Явно не для таких, как она.

И именно поэтому Анечка заинтересовалась.

Почему? Она и сама не могла объяснить. Может быть, дело было в том, что её жизнь давно не содержала ничего, что можно было бы назвать «опасным» или «странным». Она существовала в стерильной зоне комфорта, где единственным риском был невыключенный утюг. А где-то там, в подвале на Чехова, люди собирались и переживали что-то настоящее — пусть даже это настоящее было страшным. Пусть даже от него тряслись руки. По крайней мере, они чувствовали.

Анечка устала быть прозрачной. Ей хотелось, чтобы кто-то посмотрел на неё и сказал: «Ты здесь. Ты существуешь». Даже если этот кто-то — группа мрачных незнакомцев в подвале, готовых её «разобрать».

Она сфотографировала листовку на телефон и всю ночь ворочалась, разглядывая снимок. Кот мявкал, требуя корма, но мысли были далеко. «Принеси свою боль». А у неё была боль? Да. Конечно, была. Просто никто никогда не спрашивал.

Она перевернула листовку и только тогда заметила крошечные буквы внизу: inferno.bookclub@protonmail.com.

Утром, выпив две чашки кофе для храбрости, она отправила заявку — короткое «Я хочу вступить». И сразу пожалела. Что она делает? Кто эти люди? Почему подвал? Почему «слабонервным не входить»? Она представила, как спускается по тёмной лестнице, а за ней закрывается тяжёлая дверь. Сердце колотилось. Но вместе со страхом пришло и странное возбуждение. Словно она наконец решилась прыгнуть в воду, не зная глубины. Лучше уж утонуть, чем всю жизнь стоять на берегу.

Ответа не было неделю. Анечка уже решила, что её отвергли, — и это было почти облегчением. Но затем в её почтовом ящике появился конверт. Без марок, без обратного адреса. Внутри — карточка с тиснением и всё тем же готическим шрифтом:

«Суббота, 20:00. Подвал на улице Чехова, 15. Принеси свою боль. И пирожные.»

«Пирожные». Это слово выбивалось из мрачного тона, как яркая заплатка на чёрной ткани. Анечка испугалась ещё больше. Она не знала, чего бояться: того, что это пароль, или того, что это приглашение на какой-то жуткий ритуал. Она купила эклеры — выбрала самые красивые, с шоколадной глазурью — и всю субботу просидела как на иголках. Ей хотелось и не пойти, и пойти одновременно. Страх мешался с надеждой. Надежда — с отчаянным желанием доказать себе, что она всё-таки смелая. Что она не просто прозрачная тень.

Дом 15 по улице Чехова оказался старым купеческим особняком с облупившейся штукатуркой, слепыми окнами и ржавыми решётками. К двери подвала вела узкая лестница, освещённая единственной тусклой лампочкой. Та то загоралась, то гасла — словно дышала. На двери мелом было криво нацарапано: «INFERNO» и ниже: «Без стука. Стук карается».

Анечка остановилась. Вот он, момент. Можно развернуться. Пойти домой, заварить чай, сесть с котом под плед и сделать вид, что ничего не было. И тогда ничего не изменится. Она останется прозрачной. И умрёт от собственной прозрачности когда-нибудь, лет через пятьдесят, так и не узнав, что такое быть по-настоящему увиденной.

Она толкнула дверь. Та отворилась с протяжным скрипом. Изнутри пахнуло сыростью, старыми книгами и чем-то сладковатым, восковым. Свечи.

Внутри царил полумрак. Горели десятки свечей — на стопках книг, на полу, на старом рояле в углу. Тени шевелились на кирпичных стенах, как живые. Восемь человек в тёмной одежде сидели кругом на подушках. У каждого в руках — книга. Лица их были серьёзны и совершенно нечеловечески спокойны.

Анечка замерла на пороге. Ей показалось, что она вошла в чью-то чужую гравюру.

Из тени вышел мужчина лет сорока с окладистой бородой, в которой запуталась паутина. Он скрестил руки на груди и пророкотал низким, хорошо поставленным голосом:

— Ты опоздала на четыре минуты. Мы уже начали ритуал.

Сердце Анечки рухнуло в пятки. Кто-то задул одну свечу — комнату заволокло дымом. Стало ещё темнее. Бородач раскрыл книгу и произнёс:

— Что ж. Приступим к разбору… ошибок Анечки.

Вот оно. Сейчас начнётся. Её размажут. Уничтожат. Она сейчас заплачет или опозорится. Или и то и другое. Но вместе с ужасом внутри шевельнулось странное чувство: на неё смотрят. Все эти люди — они действительно её видят. Не мимо, не сквозь, а прямо в неё. Это было страшно. Но это было и впервые по-настоящему.

— Анечка, поведай нам, — продолжил бородач, — какую книгу ты прочитала последней?

— «Над пропастью во ржи»… — прошептала она.

— Хм. — Он переглянулся с женщиной в чёрном, у которой были идеальные стрелки на глазах и кулон в виде змеи, кусающей свой хвост. — И что ты вынесла?

— Ну… что Холден Колфилд — потерянный подросток, который не может найти своё место в мире, и…

— Стоп! — резко перебила женщина. Анечка сжалась, ожидая удара. — Ты слишком торопишься. Ты заметила, что Холден травмирован смертью брата и его цинизм — это защита?

— Д-да, я…

— А заметила ли ты, — продолжила женщина, и её голос вдруг стал мягче, — что ты сама сейчас говоришь о нём так, будто защищаешь кого-то? Может быть, себя?

Анечка моргнула. Такого поворота она не ожидала.

Бородач щёлкнул пальцами. В углу вспыхнул обычный верхний свет — тёплый, ламповый. Все участники тут же расслабились, кто-то начал разливать чай. Со свечей сняли колпачки — и оказалось, что это ароматические свечи с запахом «Бабушкин пирог».

— Погодите, — пролепетала Анечка. — А где же жёсткая критика? Я думала, вы меня будете уничтожать.

Женщина — её звали Марина — улыбнулась и протянула Анечке чашку.

— «Разбор ошибок» — это наша психологическая практика. Мы не критикуем книги. Мы с их помощью разбираемся, что у нас самих болит. «Инферно» — это потому что мы жжём не людей, а свои страхи.

— А свечи? Подвал? Готические приглашения?

— Атмосфера! — подала голос девушка с татуировкой дракона. — Чтобы прочувствовать момент. Мы обожаем эстетику. Но суть вот: сюда приходят те, кому по-настоящему тяжело. Мы поддерживаем друг друга, обсуждаем книги и едим пирожные. Ты эклеры принесла?

Анечка молча протянула коробку. Драконья девушка радостно захлопала.

— Эклеры! Да ты наша новая любимица.

Всё встало на свои места. Бородач, Лев Борисович, был детским психологом и фанатом Пратчетта. Марина боролась с паническими атаками и говорила, что «Грозовой перевал» спас ей жизнь. Парень в очках, похожий на библиотекаря, год не выходил из дома из-за социофобии, а теперь читает стихи на городских вечерах. Драконья девушка пережила развод и училась доверять людям. Остальные тоже делились — кто-то терял близких, кто-то не мог найти работу, кто-то просто чувствовал себя бесконечно одиноким в мире, где все притворяются счастливыми.

Анечка слушала. Внутри что-то оттаивало. Она пришла сюда, ожидая судилища, а попала в убежище. Она думала, что её будут ломать, а её приняли. И эклеры приняли. И её боль приняли. И сказали: «То, что тебе больно — это нормально. Давай об этом поговорим. Мы тоже так чувствуем».

Перед уходом Марина вручила ей потрёпанный томик «Вино из одуванчиков» Брэдбери.

— Держи. И помни: мы в этом клубе ничего не боимся. Кроме библиотечных штрафов.

Анечка шла домой сквозь ночной город, прижимая книгу к груди, и чувствовала, что её наконец-то кто-то прочитал. Не книгу — её саму. С ошибками, с помарками, с черновиком. И не закрыл, а оставил закладку, чтобы продолжить позже.

Через месяц она впервые сама вызвалась читать отрывок. Ещё через два привела коллегу. А к лету она уже резала пироги для новичков, готическим почерком подписывала приглашения и носила кулон со змеёй — потому что змея кусает свой хвост, замыкая круг. Как хорошая история. Как дружба.

Иногда она вспоминала ту первую ночь: дрожащие тени, запах воска, слова «принеси свою боль». И ей становилось тепло. Ведь это и была самая главная магия «Инферно»: принести боль — и увидеть, как при свете обычной лампочки она превращается в пирожные и чай для всех.