Имярек

Глава 1

I

Григорий не заметил, как прошли четыре года — он много работал и пил. Но вот сегодня рано утром приехала Лариса и утверждает, что прошло уже четыре года, а толку ноль. Если это действительно так, то очень жаль. Потерянные в сущности четыре года, при том, что неизвестно, сколько их вообще. С другой стороны, он делал всё что мог: пил и работал. Лариса же, очевидно, хотела большего. Но ему было куда интереснее, что она могла. Прежде всего он опасался, что она может испортить ему жизнь. И было очень похоже на то.

Первым делом она нашла его слабое место. У него было ещё одно, но и его она наверняка скоро обнаружит, каким бы оно ни было укромным. Лариса была женщиной проницательной, уже к вечеру она видела его насквозь. А ведь как раз по вечерам Геннадий был особенно невзрачен, особенно в душе.

Вернуть прежний покой уже нельзя, Григорий это понимал, оставалось только всеми правдами и неправдами избегать контакта, хотя бы тесного. Поэтому Геннадий всё чаще уходил в себя. Больше в его квартирке было некуда, поскольку туалет почти всегда был занят Ларисой, которая зачем-то с утра до вечера мыла там стульчак. В перерывах она готовила, много и плохо. И что бы она ни делала, она при этом пела. Песни разные: и народные, и популярные, и не очень, но всегда печальные, что Геннадия не могло не угнетать.

Пить он не бросил. Никогда бы. Но если раньше он пил не без удовольствия, по крайней мере без стыда, то теперь он не то, чтобы смотрел на себя со стороны, не то, чтобы её глазами, но иногда ловил на себе её взгляд, укоризненный и печальный. Однажды он даже предложил ей присоединиться и выпить с ним на брудершафт, на что она сказала: «Нет, спасибо» и пошла мыть стульчак. Из туалета доносилось исполненное грусти «я несла свою беду». Слух у Ларисы кое-какой был, но не идеальный.

По ночам, слушая неравномерный храп Ларисы, Григорий думал о том, сколько же ещё лет, интересно всё-таки, у него осталось. А сколько у неё. И кому из них при каком раскладе можно сказать, что больше повезёт.

II

Лариса вставала рано, с рассветом, и готовила Григорию обильный и невкусный завтрак. Особенно ей не удавались сырники и омлет. Сегодня был омлет, скользкий, рыхлый. Григорий ел и думал, что хорошо бы вечером после работы куда-нибудь зайти и если не остаться там, то хотя бы задержаться.

Добраться до работы можно было либо пешком через парк, либо на трамвае. Обычно Григорий выбирал трамвай, но сегодня светило солнце, цвела сирень, и он пошёл пешком. Да. Уже четыре, получается, года он работает в институте, а всё обычный инженер. Пора бы задуматься о повышении, давно, но не сейчас — время не подходящее, в такое лучше не отсвечивать. Это Григорий умел.

Кусты сирени, цветущие там, куда не доставала рука человека, обрамляли песчаную дорожку, по которой шёл Геннадий, и обволакивали его пряным ароматом. Шальная мысль сорвать на обратном пути пару-тройку, лучше пару, веточек и преподнести Ларисе мелькнула в голове и заставила Григория усмехнуться. Чушь какая. Хотя, было бы любопытно посмотреть на её реакцию. Но нет, конечно, оно того отнюдь не стоит. Однако на обеде нелепая мысль снова пришла Григорию в голову, и на этот раз выглядела тоже по-дурацки, но уже не так. Позднее, вечером, она пыталась прийти опять, когда Григорий уже сидел в питейном заведении у барной стойки, но на этот раз он её решительно отогнал. Вот же навязчивая ересь.

Домой он вернулся за полночь, с поникшей веточкой сирени и надеждой, что Лариса спит. Она действительно спала, по крайней мере храпела. Без одеяла, в блузке, с телефоном в руке. Очевидно, что ждала. Зачем? Зачем она вообще здесь? Можно ли было не открывать? Геннадий положил сирень на кухонный стол и лёг спать на свой диванчик. По-хорошему, здесь всё было его, но на кровати уже как неделю спала она. Не ложится же рядом, в самом деле.

— Что же вы цветок оставили без воды? — спросила Лариса Григория, протягивая ему тарелку студенистой комковатой каши.

Григорий было удивился, но тут же вспомнил свой нетрезвый поступок и почувствовал себя идиотом. Слово-то какое пошлое подобрала: «цветок».

— Забыл.

— Думаю, оклемается.

— Всё равно потом сдохнет.

— Все сдохнем, — сказала Лариса и села напротив Григория.

Весьма странно. Она никогда не садилась вместе с ним за стол. Григорий жевал кашу, которая на поверку была ещё и пресной, и чувствовал неловкость, смущение, замешательство.

— Надо бы в ванной полочку повесить, — сказала, наконец, Лариса.

— Повешу, если надо, — ответил Григорий и заткнул себе рот большим куском овсяной каши.

Сегодня на трамвае. Никаких больше парков. Надо же, вот дурак. В трамвае были духота, много народу и какое-то странное дело. Уже ко второй остановке Григорий заметил, что на него пялится подозрительный тип. Вызывающе пялится, не таясь. Несмотря на жару, тип был одет в драповый костюм, причём не просто зелёного, а истошно зелёного цвета. Ещё страннее было у него лицо. Гипертрофированное, если можно так сказать. Чрезмерное лицо с преувеличенными чертами и чрезвычайно выразительной мимикой, которая выражала так много всего сразу, что ничего конкретного нельзя было сказать.

Мало оказалось того, что тип продолжал пялиться все четыре остановки. Он вышел вместе с Григорием и теперь шёл за ним следом. «Что за ерунда» — подумал Григорий. Но впереди, на пересечении с проспектом Энтузиастов, его ждала еще большая ерунда — женщина в таком же вопиющем костюме. И тоже с гипертрофированным лицом. Григорий остановился, бегал он плохо. Женщина и тип подошли одновременно.

— Григорий Афанасьевич? — спросил тип голосом глубоким и проникновенным, точь-в-точь как у Радамеса из «Аиды», чего Григорий, впрочем, знать не знал.

— Что, если так?

— Пройдёмте.

— Куда? Зачем? Кто вы такие?

— В тень. За правильным толкованием ситуации. Мы соглядатаи, — последовательно ответил тип и мельком предъявил что-то прямоугольное, вероятно, удостоверение.

— Кто? Почему я? Что происходит?

— Мы друзья, — нежным, вкрадчивым, успокаивающим тоном произнесла женщина и сложила все черты своего гротескного лица в улыбку. — Вы всё поймёте правильно, не переживайте и не рыпайтесь.

— Я не могу, опаздываю на работу,

— Ничего страшного, в лес не убежит.

— Послушайте...

— На это нет времени. Как-нибудь в другой раз. Сейчас слушать будете Вы. Это в Ваших интересах. Идите за нами.

Они прошли во двор и там, под сенью сгорбленной плакучей ивы, сели на скамейку.

— Как поживаете, Григорий Афанасьевич?

— Как все, нормально.

— Ничто не беспокоит?

— Обстановка в мире беспокоит, грыжа межпозвонковая, но вас то это как...

— Больше ничего? В последнюю неделю не замечаете какого-нибудь дискомфорта?

— Вы про Ларису?

— Про того, кто называет себя Ларисой.

— Вы серьёзно? Кто же она, по-вашему, на самом деле?

— К этому мы ещё обязательно вернёмся. Сначала нужно расставить акценты. Сколько Вам лет?

— Сорок восемь.

— А вообще?

— В смысле?

— Сколько лет в целом? Сколько Вам осталось?

— Откуда же я знаю.

— Да, действительно. А хотели бы?

— Знать? Не знаю, — Григорий колебался. — Скорее нет, чем да.

— Как Вам угодно. Хотя, такое знание отрезвляет.

— Поэтому и не хочу.

— Ваше право. Тогда вернёмся к предыдущему вопросу. Та, кого Вы называете Ларисой, на самом деле имярек.

— Кто?

— Ваша эмерджентная сублимация.

— Моя что?

— Знаю, в это трудно поверить.

— Мне бы сначала понять.

— Вам знакомы фундаментальные законы термодинамики?

— Шапочно.

— Это немного усложняет дело. А психология, её механизмы и процессы Вам ясны?

— Смутно.

Среди всех выражений вычурного лица типа сейчас преобладали недоумение и снисходительность.

— В таком случае я буду прост и краток. Энергия, материя и информация. Взаимодействие этих сил — залог существования как такового. В этом взаимодействии важно сохранять баланс, для которого нужна как гравитация, так и энтропия. Вам это понятно?

— Вполне.

— За сохранением баланса следят наблюдатели, коллапсирующие волновую функцию, осуществляя таким образом миропорядок. Изредка, но в процессе взаимодействия сил происходит аномалия, как в случае с вами. Пока Вы работали и пили, Вы копили внутри себя энергию и информацию: психические, творческие, мыслительные, сексуальные и прочие импульсы, подавленные вами. Они аккумулировались и сгущались, но выхода не находили. Наконец, в вас накопился критический объём энергии и информации колоссальной плотности, произошёл коллапс. Сгусток энергии выделился и материализовался.

— Стоп. Вы же не хотите сказать....

— Именно так. Та, что зовёт себя Ларисой, олицетворяет ваши чаяния и отчаяния, желания и страхи, подавленную мозговую активность, сдержанные движения души, неподуманные мысли, нереализованный потенциал.

— Допустим, я сошёл с ума и вам поверил. В чём проблема? Чем плоха эта так называемая Лариса?

— Она не плоха и не хороша. Она опасна, поскольку своим существованием нарушает во Вселенной баланс. Ваш нерастраченный энергетический и информационный потенциал — это материя и энергия тёмные, но в силу катастрофического переизбытка их плотности и массы, который запустил экстремальные процессы инфляции и рекомбинации, они актуализировались в наблюдаемую Ларису. А несанкционированный переход тёмной материи в барионную увеличивает энтропию, приближает хаос.

— Что значит приближает? То есть в конечном счёте мы движемся к нему?

— Об этом беспокоится не стоит.

— Почему это?

— Потому, что нет никакого конечного счёта. Куда бы мы ни двигались, движение бесконечно. Однако для этого мера беспорядка в системе должна соответствовать законам взаимодействия фундаментальных сил, а такие флуктуации, как Лариса, эти законы нарушают.

Геннадий понимал, что верить этим персонажам у него нет ни сил, ни оснований, ни желания. Надо как-то мирно распрощаться, уйти так, чтобы больше с ними не встречаться.

— Я понял. Я согласен. Я могу идти?

— Конечно нет. Нам нужна ваша помощь.

— Э нет, извините, тут я пас.

— Вы же ещё не знаете, какая.

— Догадываюсь.

— О нет, что Вы, так это не работает.

— Что не работает?

— Законы сохранения.

— Чего?

— Всего: энергии, информации, материи. Не знаю, почему ваши учёные решили, что информация, в отличие от энергии, может исчезать в никуда, но это фундаментальная, фатальная ошибка. Поэтому, устранив Вашу Ларису как материальный носитель, Вы не уничтожите ту энергию и информацию, которые она в себе носит.

— Чего же вы от меня хотите?

— Теплообмена.

— Не понял.

— Задача непростая, мы понимаем, но во имя сохранения вселенского порядка Вы должны постараться. Вы должны провоцировать так называемую Ларису излучать в ваш адрес тепло.

— Что? То есть как?

— Как угодно. Как умеете. Главное, запустить у неё внутри такую душевную работу, в результате которой она будет вырабатывать тепло и отдавать его Вам. Только не забывайте про разницу температур. Вы всегда должны оставаться по отношению к ней прохладным.

— Не понимаю ничего. Вы хотите сделать из меня энергетического вампира?

— Отнюдь. Исходящую от неё энергию и информацию вам поглощать не надо, пусть она рассеивается. Она уже не вернётся в прежнее тёмное состояние и не исчезнет, но потеряет силу и уже не будет представлять опасности для Вселенной.

— Всё это очень, конечно, интересно, но я не понимаю главного — на кой это мне? Вы, может быть, не в курсе, но на вселенский баланс мне совершенно наплевать, я всё равно его не вижу.

— Очень жаль. Но вас наверняка интересует собственная судьба, которую я вам сейчас обрисую. В случае дальнейшего длительного существования имярек, истощая запасы энергии и информации, сжимается в комок такой плотности, что начинает всё всасывать, ничего уже не возвращая.

— Лариса превратиться в чёрную дыру?

— В каком-то смысле можно сказать и так.

— Ну хорошо, допустим. А что с ней станет, если я соглашусь вам помочь?

— Ничего страшного. Она деградирует и иссякнет.

Григорий молча тёр колени.

— Что вас так мучает и озадачивает?

— Вы просите по сути выжать из неё жизнь. Причём по вашим словам это вроде как бы жизнь моя.

— Нет, не ваша, и не её, она принадлежит Вселенной. Никто не может быть источником энергии и информации, мы лишь проводим и перерабатываем то, что нам даёт Вселенная.

— Тем более. Выходит, между нами с ней нет принципиальной разницы. В сущности, вы подстрекаете меня к убийству.

— Этическая сторона у этого вопроса есть, не спорю, но вы неправильно на нее смотрите. Вы забываете о главном законе бытия, о сохранении всего: и информации, и энергии, и материи. Они никуда не исчезнут, Вам нужно просто изменить их форму.

— Хитро как у вас получается.

— Григорий Афанасьевич, скажите, как Вы думаете, почему мы носим форму зелёного цвета?

— Не знаю. Чтобы прятаться в кустах?

— Нет. Это символ. Это цвет разрешенного движения, движения бесконечного, цвет перехода. Подумайте об этом.

— Да, мне надо подумать. Об этом обо всём.

— Конечно, мы понимаем. Завтра в то же время мы с Вами свяжемся.

Тип с женщиной встали со скамейки и разошлись в разные стороны. Григорий продолжал сидеть. Идти на работу было уже поздно, да и немыслимо в таком состоянии, когда все мысли, одна нелепее другой, смешались в кучу. «Кто я, выходит, если верить этим типам? Пигмалион? Франкенштейн? Да нет, скорее получается, что Адам. Надо же дожить до такого бреда».

Полуденное солнце питало ароматную сирень. Григорий никогда не пил алкоголь посреди дня, но если привести мысли в порядок невозможно, их нужно хотя бы сгладить, притупить. Но пить придётся дома, на людях в такое время неудобно. Взяв то ли три, то ли четыре бутылки, он направился домой, к Ларисе.

Открыв входную дверь, Геннадий застал совершенно голую Ларису, которая с криком «ой!» выскочила из ванной и скрылась в комнате. Белая, пышная, свежая. В голове Григория мелькнуло подозрение, что он вовсе не застал её врасплох, что она стояла так, нагая, с самого утра в ожидании его прихода. Глупость, конечно, ведь с работы он приходил обычно после шести, а сейчас только около часа.

Из комнаты вышла залитая стыдливым румянцем Лариса в фланелевом розовом халате.

— Вы сегодня рано. Обедать будете?

Лариса посмотрела на мешок с бутылками и добавила:

— Хотя вряд ли.

— Да, я не голоден, спасибо, — процедил Григорий и пошёл на кухню, думать.

III

Дождь шёл всю ночь, но так и не прошёл к утру. Трамвай, набитый до отказа мокрыми людьми, уже проехал площадь, а зелёные человечки так и не появились. Возможно ли, чтобы вчера по пути на работу у него вдруг затмило разум и он сутра пораньше, сам того не осознавая, допился до чёртиков в буквальном смысле? В таком случае пора действительно завязывать с этим делом.

Они поджидали за углом. Все трое снова прошли во двор и сели на скамейку.

— Вы приняли решение?

— Нет.

— Вы, похоже, не поняли всю критичность ситуации, которая к тому же обостряется.

— В каком смысле?

— Имярек начинает перехватывать инициативу. Она использует гравитацию, она начинает притягивать Вас.

— Это так плохо?

— Для вас — да. В конечном итоге она может вас полностью поглотить.

— Ладно, хорошо, я попробую делать то, что вы просили.

— Отлично. Мы в Вас не сомневались. И помните про разницу температур. И еще.... — тип помедлил, подбирая оптимальные слова. — Есть ещё одно условие, без которого процесс скорее всего не пойдёт. Оно небольшое, но Вам наверняка не понравится.

— Давайте уже выкладывайте своё условие, я снова опаздываю на работу.

— Вы должны перестать употреблять алкоголь. Он оказывает противоположное действие, охлаждая её и нагревая Вас.

— Да блин. Об этом вы не предупреждали.

— Не хотели вас спугнуть.

— Понятное дело. Ладно, я попробую. На этом всё?

— Позвольте ещё маленький совет… два.

— Хорошо, давайте, только побыстрее.

— Нарвите по пути домой сирени.

Григорий удивлённо посмотрел на типа: «Вот чёрт, он-то откуда знает?»

— Не знаю, я подумаю. Что ещё?

— И повесьте полочку в ванной.

Григорий снова, уже вслух, чертыхнулся и пошёл на работу.

IV

За весь путь домой Григорий так и не смог придумать, как обосновать или обыграть букет, поэтому, придя домой, молча вручил Ларисе веточки сирени.

— Cпасибо! Это очень приятно. Очень мило с вашей стороны, — опять этот румянец.

На обед был фаршированный кабачок, блюдо само по себе спорное, а в исполнении Ларисы неудобоваримое вовсе. Но Григорий заставил себя сказать:

— Очень вкусно.

— Спасибо, я старалась.

С минуту они молчали.

— А вы уже обедали? — с поддельным интересом спросил Григорий.

— Ой нет, я на диете.

— Но что-то же надо есть.

— Я практикую интервальное голодание.

— Звучит ужасно. Зачем это вам?

Григорий помешкал, но решился и добавил:

— У вас прекрасная фигура.

— Спасибо. Это как раз благодаря диете. Я, знаете ли, склонна к полноте.

— Это хорошо. Мне нравится полнота.

— Вы говорите честно?

— Конечно, она определённо лучше пустоты.

— А, Вы в этом смысле.

— Во всех.

Одним из многих тяжких последствий отказа от алкоголя была бессонница. До четырёх утра Григорий ворочался, просматривая всплывавшие из недр сознания картинки давно забытого прошлого: воспоминания детства, юности, малозначительные, повседневные, но удивительно яркие и живые кусочки прошлого. Зачем они ему сейчас? С чего бы?

Наутро Григорий обнаружил в своей тарелке с кашей две ягодки клубники, красовавшиеся в центре, поверх овсяной кучки. Ну, началось.

V

Лариса была женщиной вполне привлекательной, особенно анфас. Местами полновата, да, но теми, что нужно. Ей очевидно не хватало элегантности, но на это Григорию грех было бы жаловаться, у него самого её не было отродясь. Вообще можно сказать, они друг другу подходили. Не то, чтобы были похожи внешне, но сочетались хорошо.

Освободившиеся от спиртного вечера Григорий коротал теперь с Ларисой. Они играли в дурака, смотрели кинофильмы, пили чай. В карты Лариса играла плохо, но очень эмоционально. Григория это забавляло. Ещё она, как оказалось, отлично умеет делать массаж спины. И с каждым разом он был всё продолжительнее и нежнее. При этом в воздухе всё ещё висела напряжённость, разрядить которую Григорий не спешил. Во-первых, он забыл спросить у типа, можно ли с точки зрения физики вступать с имяреком в глубокий механический контакт. Бог её знает, может, она в какой-нибудь момент взорвётся. Во-вторых, пока, вроде бы, не было так чтобы уж совсем подходящего момента. Случилось это, наконец, в начале июля. Нельзя сказать, что бы само собой, скорее по обоюдной инициативе. Лариса была в меру стеснительна, отзывчива и терпелива. Чуть больше чуткости, меньше жеманства, и совсем было бы хорошо. Геннадий понимал, что дело движется, и не хотел думать, куда.

Процесс начался исподтишка, бессимптомно. Сначала у Ларисы на шее появилась припухлость. Размером с дольку апельсина. Озадаченность сменилась озабоченностью, когда припухлость начала уплотняться и расти. К тому времени, как они о ней узнали, лимфома переходила из первой стадии во вторую. Почти сразу стало понятно, что понадобятся деньги, большие, на заинтересованность врача и должное лечение. Недолго думая и ни минуты не сомневаясь, Григорий достал из обувной коробки свои сбережения, все, какие были. Как же бедную Ларису тошнило, буквально выворачивало после каждого сеанса химиотерапии. У Григория ныло сердце при виде её страданий. Потом она много и подолгу плакала, от страха и от жалости к себе. А Григорий её утешал, как умел, а умел он искренне, от всего сердца.

В субботу Григорий встал очень рано, непременно хотел успеть до того, как проснётся Лариса. Тихонько одевшись, он выскользнул на улицу и поспешил на площадь за свежими клубничными чизкейками, которые очень нравились Ларисе. Она так мучается, что маленькая радость ей совсем не помешает.

Он стоял на пешеходном переходе, когда почувствовал, что на плечо легла чья-то тяжёлая рука.

— Здравствуйте, Григорий Афанасьевич, — тип в зелёном был вежлив, но суров.

— Давненько.

— Нам нужно с Вами поговорить.

— Но я спешу,

— И очень напрасно. Об этом мы и хотели бы поговорить.

— Ладно, только побыстрее.

— Давайте присядем. Разговор серьёзный, — тип указал на автобусную остановку, безлюдную в такую рань.

— Что вы делаете, Григорий Афанасьевич?

— Сижу с вами на остановке.

— Вы вызываете у нас беспокойство.

— Не знаю, чем.

— Не валяйте дурака, Григорий Афанасьевич. Вы отлично начали, даже лучше, чем мы предполагали, но последнее время Вы нарушаете условия процесса.

— Что вы имеете в виду?

— Вы забыли про разницу температур. Вы нагреваетесь, Григорий.

— Глупости.

— Зачем вы дали ей деньги на врача?

— По-вашему я должен был смотреть, как она умирает?

— Зачем вы её утешаете?

— Слушайте, я живой человек, она страдает.

— Но зачем клубничный чизкейк? Вам не кажется, что это уже слишком?

Григорий на минуту задумался, но вдруг твёрдо ответил:

— Нет.

— Вы играете с огнём.

— Надеюсь, игра будет стоить свеч.

— Вы очень пожалеете, но будет поздно.

— Жалеть о чём-то всегда поздно. Я этим не занимаюсь.

— Не говорите потом, что мы Вас не предупреждали, — уже повышенным, угрожающим тоном произнёс тип.

— Не буду. Мне пора, прощайте.

К Новому году Лариса совсем оправилась, и они поехали встречать его в дом отдыха «Забава». На большее денег не хватало. Да, у Григория был стратегический запас, но стратегический настолько, что Григорий прятал даже мысль о нём даже от самого себя. Энное количество криптовалюты на криптокошельке, пароль от которого он мог бы воспроизвести, наверное, только под гипнозом. Это был запас на день настолько чёрный, когда впереди не будет видно ни единой зги. Там, в «Забаве», Григорий сделал Ларисе предложение. Она, само собой, согласилась. Свадьбу решили сыграть по весне.

VI

8 Марта Григорий не любил. Дурацкий праздник. Но цветы, как полагается, купил. Ещё купил клубничные чизкейки и шёл домой пораньше, полагая, что всего этого вкупе, наверное, хватит в качестве подарка. В квартире пахло чем-то подгоревшим. Лариса его не встретила. Она плакала на кухне.

Лариса, ты что, не чувствуешь, у тебя что-то горит!?Она молчала.

— Лариса, что с тобой? Что случилось?

Лариса подняла опухшее от слёз лицо и посмотрела на Григория глазами собаки, преданной, но виноватой.

— Я виновата, Гриша, я такая дура, я очень виновата, ты никогда меня не простишь.

— Да что стряслось то? Говори уже!

— Я не знаю, не знаю, как так вышло. Это какое-то наваждение, я не понимаю, как я так могла. Я раскатывала тесто, когда они позвонили.

— Кто они?

— Служба безопасности банка.

У Григория внутри всё замерло, похолодело, как будто его окатили ледяной водой, потом окоченело.

— Продолжай.

— Они сказали...

— Не важно, что они сказали. Что сказала им ты?

— Кажется, всё. Я точно не помню, это было как во сне, как будто под гипнозом. Я говорила им какие-то цифры, коды. А они всё приходили.

— Кто приходил? Куда?

— Коды. На телефон.

— Какие коды?

— Из банка. С Госуслуг.

— Что ты делала на Госуслугах?

— Какую-то электронную подпись.

— Мать твою, ты оформила кредит?

— Два, Гришенька, два кредита. Гриша, Гришенька, милый, мне нет прощения, я такая идиотка. Ты даже не представляешь себе, какая.

— Теперь представляю.

— Ещё не совсем.

— Не понял. Что ты сделала ещё? Что ты ещё им сказала?

Григорий как будто вышел из себя и теперь смотрел на происходящее и слушал сам себя со стороны. Он не мог поверить, что это происходит с ним. Не может быть. Она же не могла знать про… но она знала. Она же видела его насквозь, практически до подсознания.

Непомерная, ошеломляющая, убийственная мысль, которая никак не могла уместиться в голове, туда всё-таки влезла: «Это конец». Голова от неё пухла, трещала, готовая лопнуть в любой момент. И, кажется, действительно лопнула. Григорий весь обмяк и рухнул на стул. Просидел в оцепенении минут пятнадцать, встал и ушёл.

Вернулся скоро, водки купил столько, что б наверняка. Он пил три дня и три ночи. Первый в его жизни запой. Но отнюдь не последний. С работы его уволили в сентябре. В апреле, в состоянии сильного алкогольного опьянения он сломал челюсть сержанту полиции. За применение в отношении при исполнении по статье 318 ему дали шесть лет общего режима.

VII

Двадцатые числа мая. Это довольно странно, никаких свиданий по расписанию в ближайшее время не предполагалось. Лариса была только на прошлой неделе. А больше некому. И тем не менее. Впрочем, какая разница, даже если это Папа Римский.

Тип в зелёном пришёл без женщины, один.

— Ну, здравствуйте.

— Приветствую. Как ваши наблюдения?

— Спасибо, штатно. Как вы?

— Да вы же знаете всё, к чему этот цирк?

— Знаю, но далеко не все. Поэтому и пришёл.

— И что же вы хотите у меня узнать?

— Хочу понять, жалеете ли вы о том, какой сделали выбор?

— Дурацкий вопрос.

— Почему же? Мне действительно интересно.

— Тем более.

Григорий помолчал.

— Я вам так скажу. Мы оба знаем, что моя жизнь пошла по одному месту, она разрушена, уничтожена, и ничего хорошего в ней меня уже не ждёт.

— А Вас предупреждали.

— Я не договорил. Я не сказал главного — я был таки счастлив. С Ларисой. Пусть недолго, моментами, но сильно, по-настоящему. За всю жизнь только с ней. Стоило ли оно того? Понятия не имею. Честно скажу, я не знаю, какой бы выбор сделал тогда, если бы знал, чем за него придётся заплатить. Но я его уже сделал. Какой смысл о нём жалеть?

— Но вы ведь понимаете, что и Лариса сейчас несчастлива, она страдает. Вы знаете, что она теперь делает?

— Дайте угадаю.

— Вот именно. Работает и пьёт.

— Пусть так, но и ей есть, что вспомнить. И я не знаю, какой бы выбор сделала она, если бы её тогда спросили. Я сделал его за нас обоих так, как сделал. Теперь мы оба платим за него.

— И ради чего? Воспоминаний о нескольких моментах?

— Это вопрос уже не ко мне. Не знаю, как там у вас в ваших эмпиреях, у нас тут дерьмо случается на каждом шагу, причём просто так, без причины. Так что я могу только радоваться, что своё получил в качестве платы за удовольствие, более того, счастье. А кто и на кой придумал этот бартер, я не знаю. Если в этом заключается ваш пресловутый баланс, за которым вы так пристально следите, то у меня для вас плохие новости — это хреновый баланс, когда на бочку говна у вас чайная ложечка мёда, а то и вовсе без неё. Нет милости, одни жертвы.

— Видите ли, Григорий, с точки зрения Вселенной что мёд, что говно — переработанный в процессе жизнедеятельности организма продукт, не более того. Ваша эмоциональная и эстетическая окраска мешает вам трезво смотреть на вещи и познать истину.

— Ну, раз уж мне выдали краски, отчего бы не пораскрашивать. Жаль, чёрной многовато. А что до вашей вселенной, то с её точки зрения, я помню, и между жизнью и смертью особой разницы как бы нет.

Тип не стал возражать. Вместо этого он вдруг сменил тему разговора и, соответственно, свой тон, перейдя с задушевного на деловитый:

— На самом деле, Григорий Афанасьевич, я пришёл не для пустых разговоров. У меня к вам предложение.

— Да вы издеваетесь.

— Отнюдь. Проблема имярека в наблюдаемой Вселенной по-прежнему не устранена. И Вы по-прежнему единственный, кто может её решить. Мы готовы вытащить Вас отсюда на свободу, это в нашей компетенции, если Вы обязуетесь незамедлительно приступить к начатому когда-то процессу теплообмена и на этот раз выполнить нашу просьбу так, как надо, до конца.

Григорий нервно рассмеялся, потом резко помрачнел.

— Идиоты, — сказал он.

Встал, сложил руки за спину и под конвоем младшего инспектора отправился к себе, в камеру, писать письмо Ларисе. Он писал ей каждый божий день, сообщая обо всём, что происходит с ним и у него внутри. Зачем? Затем, что в заключении много размышлял и понял: энтропия — это мера незнания. И коль скоро они с Ларисой — две запутанные частички одной системы, он должен не давать ей забыть о нём, должен информировать её о своём состоянии, чтобы не допускать никакой неопределённости, не увеличивать во Вселенной проклятую энтропию. Единственное, что беспокоило Григория — как ему отсюда, из тюрьмы, не допустить, чтобы Лариса запуталась с кем-то ещё, ведь это разорвёт связь между ними, нарушит хрупкую систему. Поэтому из письма в письмо он не уставал напоминать ей о том, как сильно её любит и как нуждается в её к нему любви, что движет солнце и светила.