Игнатий.

Глава 1

Я ехал в поезде уже битые сутки. За это время кто-то другой мог бы выспаться на полжизни вперёд, но не я. Я маялся и не мог найти себе места, лёжа на нижней полке своего купе, пребывая в полудрёме. Что-то беспокоило меня, и я не мог позволить себе спать в полную силу: наполовину ухом, наполовину глазом, на одной ноге и на изготовку с чемоданом в руке. Когда мне надоедало лежать, я садился на полку и доставал из-под подушки журнал со сканвордами, который мне всучила перед отъездом моя дорогая тёща со словами: «На, пиСЧа для ума тебе в дорогу! Погрызёшь на досуге!». Правда, она не сказала, что эту «пиСЧу» она уже «надгрызла» сама, решив каждый сканворд до половины. Что скажешь, тёща — она такая мать, никогда не даст скучать!

Когда мне надоедал сканворд, я любовался мелькающей выставкой русского пейзажа за окном моего вагона. Было интересно наблюдать, как с севера на юг России на моих глазах меняется климат. Зима отступала с неохотой — снежные насыпи на полях и вдоль железной дороги постепенно становились всё меньше и реже, а реки и озёра освобождались от ледяной корки, и на смену всему так же медленно в свои права вступала Весна. Сначала редко проявляя себя в виде одинокой зелени на не до конца прогретой солнцем земле, а после раскинувшись изумрудной краской по бескрайним полям, расцветала на каждом дереве, на каждом кусточке, раскрывая к солнцу тысячи своих ладошек в виде зелёных листочков. Я проехал половину своего пути и, видя, что Весна всё гуще проявляет своё право, думал, что должен приехать в Лето!

Но пейзажем я тоже долго не мог любоваться; руки, ноги, голова — всё тело требовало движения. Я вставал, делал шаг и упирался в дверь своего купе, разворачивался и делал шаг обратно, затем разворачивался обратно и всё повторял, пока мне не надоедало. Выходить в тамбур без особой надобности я не хотел, да и там тоже особо не походишь. Есть я ничего не хотел, наполнив желудок до отказа минеральной водой, чем только добавил весомый повод почаще выходить наружу.

Как-то на большой остановке ко мне заглянула проводница, как раз когда я выполнял свой бестолковый променад по купе. Смерив меня любопытным взглядом, она бросила мне дежурную фразу:

— Чай, кофе, тёплое одеяло? Ничего не желаете? Может, кипяточку? — спросила она, широко улыбаясь своей ослепительно белой улыбкой, на секунду лишив меня зрения.

— Да не, спасибо, всё есть! А кипятком я и так хожу без остановки! — сказал я, недолго думая, и кисло улыбнувшись в ответ. И тут же добавил: — А у вас нет ничего, чтоб… ну, вы понимаете меня, — я подмигнул ей и ещё больше расщерился во весь рот, — ну чтобы поспать?

— Ой, простите, — она как-то по-доброму, по-свойски мне улыбнулась, что мне сразу не понравилось. — У нас в одном из плацкартных вагонов дембеля едут! Могу вас к ним или их к вам определить, чтобы вам не было одиноко!

У меня на лоб полезли брови, потянув за собой вверх всё моё лицо.

— Спасибо! Но я как-то о другом спрашивал! — махнув на проводницу рукой, невесело ответил я, не понимая, чего она взъелась. Сказала бы просто, что снотворного нет. Вроде как недвусмысленно же спросил?

— Так будете что-нибудь брать или нет? — продолжая фирменно улыбаться, спросила она.

— Да-да, — затараторил я, — может, кофе? — хотя зачем мне кофе, если я хочу спать, тут же подумал я.

— Не угадали! Остался только чай! — смерив меня взглядом с ног до головы, огрызнулась она, продолжая улыбаться.

— Странная какая-то! — подумал я вслух.

— Простите? — переспросила она меня.

— Было бы за что! — сказал я, не сразу поняв, что это был вопрос, а не утверждение.

Проводница, изменившись в лице и убрав подальше свою отточенную улыбку, сказала мне, что если что-то понадобится, из предложенного я сам смогу её найти. И на полустанках, чтобы я впредь был внимательнее, иногда купе по неизвестным причинам запираются сами собой!

— Эх, это же какая напасть для того, кто захочет выйти… — многозначно подметил я, выпятив нижнюю губу и покачивая головой, не отрывая взгляда от проводницы.

Видно было, что она что-то хотела сказать, набрав в лёгкие побольше воздуха, но, посмотрев в мои глаза и что-то там увидев для себя, просто вздохнула и вышла из купе, закрыв за собой дверь.

— Странный какой-то! — услышал я за дверью её голос. И мне стало немного любопытно, кого она там умудрилась встретить такого чудного, как только вышла от меня. — Вы проходите, пожалуйста! Это ваше купе.

— Пойдёт! — услышал я низкий голос с хрипотцой. — Спасибо тебе большое, красавица!

— Располагайтесь, а я принесу постельное бельё, и если захотите, то чай или кофе могу предложить.

— Я бы выпил крепкого…

— Кофе? — живо вставила за дверью проводница. — Так у нас любой найдётся!

— Ой, что ты! Какой кофе! От него у меня голова мутная!

Я услышал отдаляющиеся шаги и затухающий смех проводницы. А затем услышал, как замок двери щёлкнул, дверь распахнулась, и в моё купе зашёл Великан!

Нет, это был обычный человек, а не какое-нибудь сказочное существо. Но встретил я его, смотря снизу вверх из своего положения стоя. Этот мужчина был примерно под два метра ростом, на голову выше меня, добротно сложен, с длинными по плечи чёрными кудрявыми волосами и аккуратной окладистой бородой, местами тронутой первой сединой, как, собственно, и волосы на голове. В больших сильных руках он держал две большие, туго набитые спортивные сумки.

— Ну, здАрова! — хрипло поприветствовал он меня и улыбнулся. И я увидел, что, несмотря на свои габариты, этот великан с добрыми голубыми глазами был похож на человека, сошедшего с картин с изображением святых.

— Эм, а, ам, а… — вместо приветствия издал я какие-то звуки, не понимая, как теперь нам помещаться в этом купе. А если ему тоже приспичит ходить туда-сюда?

— Ты что, немой? — переспросил он меня, заставив вспомнить похожий эпизод из старого доброго советского фильма, и я невольно, но искренне улыбнулся, наверное, впервые за всё время пути.

— Нет! — ответил я, продолжая улыбаться сложившейся ситуации.

— Понятно! Так, где тут получается моя койка? — я показал ему на соседнюю, и великан без лишних церемоний кинул свои баулы на верхнюю полку. А затем протянул мне свою огромную лапищу и сказал: — Ну что, в тесноте, да не в обиде, да? Будем знакомы?! Игнатий!

Глава 2

Разговор с Игнатием как-то завязался сам собой с самого порога, и через час я не только знал о его необычайной и редкой фамилии — Сварожич, но и узнал, что этот человек интересной наружности был не менее интересного внутреннего склада — с многогранным внутренним миром и приличным списком талантов, о которых я раз за разом узнавал из каждой новой истории, рассказанной им самим в ходе наших дальнейших бесед.

В моменты же рассказов о себе, пока я со смехом вспоминал о подарке тёщи в дорогу, о том, как трудно мне спалось в поезде, и о других своих злоключениях, Игнатий, слушая меня, попивал сдобренный крепкий чай собственного сбора и попутно опаивал им меня. Со всей ответственностью скажу, что вкуснее, ароматнее и насыщеннее я ничего в жизни не пробовал. Я спросил Игнатия о составе, и он с большой охотой поделился со мной, что входит в этот чай, начав с большим энтузиазмом перечислять его составные. Но, начав с ромашки, ей же для меня список этих составных, похоже, и закончился. Я был далёк от всех этих непонятных мне названий цветов, растений и даже корешков и поэтому просто молча кивал головой, скрывая своё невежество. «Значит, главное — вода и ещё что-то там с ромашкой», — думал я про себя, бесполезно пытаясь запомнить их названия.

Затем приходила проводница и, как обещала, принесла постельное бельё, чай, кофе, кипяток, тёплое одеяло, а также музыкантов, запевал, дрессированного медведя и что-то ещё, как она сказала, из «крепкого». Видя такой расклад, Игнатий из вежливости не стал отказывать девушке и разлил горячительный напиток на двоих. Я же отказался, объяснив, что не пью от слова совсем. Так наша компания была разбавлена женским присутствием. Естественно, никаких музыкантов, запевал и медведей не было, но, когда проводница пришла со всем набором, я ещё долго ждал, когда она встанет, откроет купе и скажет: «А ещё я привела…». Но этого не происходило, и я вскоре забыл об этой нелепой мысли.

Время в пути незаметно перестало меня тяготить. Пропало и то чувство «сомнамбулы», в котором я до этого пребывал. Игнатий дальше травил свои истории, а я и Алина, так звали проводницу, неотрывно слушали каждое его слово. Иногда они прерывались и выходили покурить, пока однажды Игнатий не вернулся в купе один. На мой немой вопрос он ответил, что девчонке, дескать, работать надо, так-то! А потом сказал, что дико устал и хотел бы уже сам немного покимарить, да и мне не мешало бы! Я охотно согласился и, расположившись на своей купейной постели, почувствовал, впервые за всё время пути, удивительно, насколько она мягкая. А подушка и вовсе, как только я к ней прикоснулся, обняла мою голову со всех сторон.

Но хотя сон всё равно не шёл, меня это больше нисколько не расстраивало. В голове своей я прокручивал всё, что успел мне рассказать Игнатий, и не мог не восхититься им. Я ехал в одном купе с человеком-оркестром, горой, былинным богатырём, настоящим мужиком. Перед такими людьми женщины забывают о всех своих невзгодах, лишь бы быть рядом с ним, а мужчины знают, что этот человек никогда не предаст, не продаст, и на него всегда можно будет положиться. Но горе тому, кто пойдёт поперёк этого мужчины. Игнатий мне как раз рассказывал, как однажды, возвращаясь домой с работы поздно ночью, его окружила свора молодчиков, как стая волков окружает свою жертву. Он не стал ждать, когда они первыми сделают шаг, но и драться с ними он тоже не собирался, и поэтому сказал, что всё, что они надумали себе, лучше пусть так и оставят при себе. Но были бы эти отморозки слову послушны, то и не было бы их в тот вечер в том сквере. Просьбу его они, мягко говоря, проигнорировали и стали сжимать кольцо окружения. Улюлюкая, подтрунивая и смеясь Игнатию в лицо, говоря о том, что так или иначе они получат своё: найдут у него, чем поживиться, а нет, так всё равно позабавятся на славу. Быстро оценив ситуацию, Игнатий выделил из толпы самого крупного и повернулся к нему флангом. Дав ему к себе приблизиться, он одним мощным ударом в челюсть сбил того с ног, а затем быстро разобрался с двумя остальными, которые уже были дезориентированы тем, что их основной подельник так нелепо быстро вышел из строя. Сложив их подле друг друга, он наклонился к одному из них, что первым пришёл в чувства, и перед тем, как уйти, сказал, чтобы в следующий раз слушали, что им люди говорят. Я думаю, после такой взбучки из любого да повыбьется спесь!

Я посмотрел на лежащего на соседней полке великана, который хоть и лежал с закрытыми глазами, но, кажется, ещё не спал, поэтому я решил озвучить один маленький вопрос, который мне всё не давал покоя.

— Игнат, ты спишь? — осторожно поинтересовался я.

— Нет ещё, — пробурчал он, не открывая глаза. — Пока ещё пытаюсь! А что такое?

— Да вопрос один есть!

— Ну… — коротко дав мне понять, что он меня слушает, сказал он, продолжая так же лежать с закрытыми глазами.

— Мне показалось или вы с Алиной уже давно знакомы?

Он открыл глаза и, искренне и понимающе улыбнувшись мне, сказал:

— Вить, я эту девушку впервые встретил! Но я понимаю, о чём ты! Со мной и с женщинами, которые оказываются рядом, такое бывает! Это нормально! Наверное, всё дело в моей причёске! — сказав это, он подмигнул мне и снова закрыл глаза.

«Такое бывает! — повторил я про себя его слова. — Это нормально!»

Я ухмыльнулся собственной, придуманной только что, шутке, что ко всему прочему получается, Игнатий был ещё и человеком-магнитом.

Больше Игнатия я не беспокоил вопросами, дав ему поспать, в то время как я продолжал бодрствовать и перебирать в голове все его истории. Я думал о том, через какие удивительные, насыщенные события прошёл этот человек за свою жизнь до момента нашего знакомства и сколько же ему ещё предстоит пройти! Он рассказывал мне, что жизнь порядком помотала его, начиная с самого момента его рождения, закаляя его в детстве и юности, и после, когда его призвали в армию. В армии он многому научился, так как «любое слово доходило до него быстрее, если оно было вбито кулаком». После армии жизнь его была столь непредсказуемой, что в один день утром он мог ещё «морозиться» за полярным кругом, а к вечеру жариться под палящим солнцем пустыни. Но самыми примечательными из его историй мне показались те, что были связаны с его работой на стройках. Дело в том, что Игнатий не просто привечал ручной труд — он возводил любой такой труд в ранг искусства. Естественно, он не говорил об этом прямо, обладая необъяснимой способностью говорить о себе так, чтобы это ни в коем разе не выглядело хвастовством. За него эти выводы сделал я сам на примере рассказанных им историй…

Глава 3

Игнатий тогда работал на стройке в частном секторе. Он и его бригада уже возвели дом от основания до крыши и теперь занимались «внутрянкой».

Игнатий завершал шпаклёвку очередной комнаты. Стены были оштукатурены, и оставался только последний штрих перед отделкой, которая зависела от выбора заказчика. Это могла быть покраска, поклейка обоев или даже лепнина — в общем, что угодно. Иногда люди просили украсить стены имитацией кирпичной кладки, что порой означало возвращение к тому, как было до штукатурки.

«Хозяин — барин! — как говорят строители, — Любой каприз за чужие деньги!»

Игнатий же занимался тем, что наносил на стены финишную шпаклёвку. И как раз под это занятие на объект заявился сам заказчик с проверкой качества выполненной работы. Он справедливо считал, что, коль платит деньги, то отчитаться по сделанному работяги должны в любой момент, когда бы он ни нагрянул. Сам заказчик был из бизнесменов и деньги считать уж точно умел.

На стройку он явился в сопровождении двух молчаливых амбалов с непропорционально огромными телами и маленькими лысыми головами, словно это были не люди, а какие-то гуманоидные рептилоиды. Зайдя в дом, заказчик начал важно расхаживать из комнаты в комнату и осматривать, как он, пусть и чужими руками, но за свои деньги, делает ремонт в своём доме, довольный результатом и нахваливая себя. Пока не дошёл до места, где, собственно, работал сам Игнатий.

Завидев в дверном проёме тучную фигуру заказчика, Игнатий повернулся и, не отрываясь от дела, небрежно поприветствовал его.

— Ну что, Игнат, как идёт работа? — не уставая от собственной важности, спросил заказчик, которого, к слову, звали Лев Аверьянович.

— Спорится потихоньку! — ответил Игнатий, продолжая работу.

— Хорошо, хорошо! — сказал Лев, внимательно рассматривая стену, с которой как раз работал Игнатий, и потянул к ещё невысохшей стене свою руку.

— РУКУ! — крикнул Игнатий, заставив замереть Льва на месте.

— Что… что случилось? — испугался заказчик, смотря на Игнатия. В тот же момент, практически выбив собой недавно поставленную дверную коробку, в комнату попытались одновременно ввалиться яйцеголовые гуманоиды и, застряв в покосившейся дверной коробке, молча и не мигая уставились на замершего на месте Льва Аверьяновича с поднятой рукой и невозмутимо продолжающего работать строителя.

— Всё нормально, шеф? — спросили двое из ларца практически одновременно.

— Ну… да! — Лев Аверьянович был сам ошеломлён их фееричным появлением, не до конца понимая, что они натворили.

— Ну, нормально или нет, но за переустановку дверной коробки придётся теперь заплатить, Лев Аверьянович! — сказал Игнатий, оторвавшись от дела и посмотрев на заказчика, продолжающего стоять с поднятой рукой, как дирижёр-нарколепсик. — Вы-то руку опустите! Чего замерли-то?

Лев Аверьянович опустил свою руку и убрал её за спину, как будто держал в ней что-то постыдное.

— Я не понял, Игнат! — заказчик решил взять инициативу в свои руки. — С чего это ты тут вдруг… с потолка, если только… считаешь, что я буду платить за халтуру?

Игнатий невозмутимо посмотрел на заказчика и, оставив своё занятие, подошёл к двоим «Франкенштейнам», застрявшим в дверном проёме, и, раздвинув их, как двустворчатую дверь, дал понять заказчику, что дверную коробку выбили из анкеров его люди, сломав саму коробку.

— Аверьянович, когда сила есть, ума не надо! Знаешь такую поговорку? — подытожил он.

— Так, Игнат! Если хреново, значит хреново! Нечего тут придумывать! — продолжая гнуть своё, ответил Лев и, не давая вставить слово Игнату, подошёл вплотную к уже зашпаклёванной стене и, прежде чем продолжить свою мысль, на всякий случай спросил: — Это же готовая стена?

— Ну! — коротко и спокойно дав понять, что так и есть, сказал Игнатий, а заодно давая высказаться самому заказчику. А то мало ли, что-нибудь важное им забудется и не скажет.

— Хорошо, хорошо! — глядя прямо на Игнатия, словно пронизывая того своим взглядом, Лев Аверьянович сказал, хитро так улыбнувшись исподлобья: — Давай так, проверим твою работу здесь, на этой стене, и если всё нормально… — Лев достал из нагрудного кармана своего строгого костюма кошелёк и извлёк из него пятитысячную купюру и, держа её в одной руке, взял в другую ранее им подмеченное в этой же комнате длинное правило. — Если я сейчас проверю твою работу, Игнат, и здесь будет неровно, то пеняй сам на себя! Если эта стена готова, то по факту она будет ровной. Так же?

— Ну! — продолжал отвечать в своей манере Игнатий, с тем же непоколебимым спокойствием и красноречием.

— Отлично, отлично! Смотри, за язык тебя никто не дёргал! — сказал Лев Аверьянович, поймав Игнатия на слове. — Будешь переделывать всё отныне только за свой счёт, а стены будешь переделывать, пока не будет ровно, как ты и сказал!

— Хорошо, но что будет, если окажусь прав я, и стена после проверки окажется ровной, как я сказал? — теперь ход был за Игнатием.

— Правильно мыслишь! Что же тебе впустую, что ли, здесь стоять и ждать результатов проверки? — ухмыльнулся самоуверенно Лев Аверьянович. — Давай так, если твоя возьмёт, естественно, я соглашусь с тем, что ваша работа не халтура, и я оплачу переустановку этой дверной коробки.

— Как-то маловато будет! — сказал Игнатий.

— Ну ты не наглей! — возмутился Лев и тут же добавил: — Давай так, за проверку получишь сверху пять тысяч рублей. — Лев потряс пятитысячной купюрой практически прямо у лица Игнатия, вызвав у него лёгкую, еле заметную ухмылку.

Лев приставил в горизонтальном положении правило к готовой зашпаклёванной стене, демонстративно приготовил пятитысячную купюру и, смотря на Игнатия, медленно стал опускать её, скользя по стене, ожидая, что та обязательно провалится в щель между стеной и правилом.

— Ага! — воскликнул Лев, когда его рука с зажатой купюрой достигла правила, и тут же уставился на Игнатия. Видя, что он нисколько не смущён, не подавлен, не встревожен и вообще никак не изменился в лице, он повернул голову и увидел, что купюра изогнулась и сложилась гармошкой. Немного удивлённый, с выступившей испариной на лбу, Лев перевернул правило в вертикальное положение и быстро повторил движение с купюрой, и опять ничего. Зазора между стеной и правилом не оказалось на всём протяжении строительного инструмента, как бы он ни старался. Но заказчик был не из простых ребят, напористый, и решил проверить по диагоналям — и снова ничего. Снизу — и тоже ничего. Вверху — ничего! Вконец раздосадованный и понурив голову, он протянул Игнатию пять тысяч и сквозь зубы процедил:

— Не обманул — уважаю! На, бери, заслужил!

— Э, нет! — сказал Игнатий, не торопясь забирать свои честно заработанные деньги. — Складно стелешь, да только мы с тобой, как договаривались, так и плати.

— Так и плачу! — заказчик поднял голову и уставился на Игнатия, протягивая пять тысяч рублей. — Будешь брать или нет?

— Смотри, — начал объяснять Игнатий, подойдя ближе к заказчику, чтобы слышно было только ему, — тут мои люди стоят за мной, а за тобой — твои. И те, и другие всё слышали, что и как ты сказал, а теперь, мягко говоря, хочешь некрасиво отступить. И как ты думаешь, будешь выглядеть после такого в их глазах?

— Ты чё, офАнарел? — громко сказал Лев Аверьянович, выпятив на Игнатия глаза, оживив двух своих «Слэппи», застрявших в соседней комнате. — Да стойте вы уже на месте, пока ещё что-нибудь не сломали! — крикнул он на них.

— Погоди ты, не кипятись! Мужики-то тут при чём? — сказал Игнатий, возвращая внимание Льва к себе. — Ты посуди сам, какой у нас был договор?

— Слушай, Игнат! Ты ведь уже получил своё, чего ты мелешь? Договор есть договор, и я выполняю свою часть, отдавая тебе деньги!

— Э, нет! — повторил Игнат. — Не надейся на мою плохую память, Лев! Ты сказал, что за проверку я получу сверху пять тысяч рублей.

— И что не так?! — раскрасневшееся лицо Льва говорило о том, что он теряет терпение.

— А то, — спокойно улыбнулся Игнатий, — сколько раз ты в итоге пытался просунуть купюру между стеной и правилом, столько, получается, я и заработал. И если ты не считал, то я это сделал за нас двоих и насчитал, что ты мне должен теперь пятьдесят тысяч!

— Это как? — Лев Аверьянович начал быстро моргать, пытаясь запустить свой застарелый «макинтош». — Ты что это? Ты как это? Развёл меня, что ли?

— Почему же? — улыбаясь, сказал Игнатий. — Не я тебя, а ты себя сам! За язык же тебя никто не дёргал! А то, что было ровно и после первого раза, было понятно! Впредь будешь доверять людям!

Так Игнатий в споре доказал своё мастерство. Только в каком именно деле — вот в чём вопрос!

Глава 4

Она расхаживала по новенькой пустой трёхкомнатной квартире, перемещаясь из одного помещения в другое, оживлённо и вдохновенно рассказывая о том, где что будет стоять и как эта квартира будет выглядеть после ремонта. Звук её голоса смешивался в такт цоканью её каблучков по сухой, ничем не покрытой стяжке пола, а когда она заходила за стены, то звук практически пропадал, и были слышны только обрывки каких-то фраз.

— Смотри, не нарадуется! Как ребёнок! — обращаясь к Игнатию, с нордическим спокойствием вставил свой комментарий Аристарх, в который раз наблюдая за своей молодой женой, бегающей по только что приобретённой им новой квартире специально для неё. — Игнат, ты погоди немного, сейчас она набегается, устанет и подойдёт к нам.

— Да я никуда пока не спешу! Подожду, конечно! — улыбаясь, сказал Игнатий, смотря, как молодая девушка неугомонно скачет из комнаты в комнату. — Мы пока можем обсудить сопутствующие вопросы…

После недолгой беседы между мужчинами Альбина всё-таки подошла к ним, сбившаяся от собственных мыслей и уставшая от переполнявших её эмоций. Вся сияя изнутри, она подскочила к мужу и быстренько поцеловала его в щёку.

— Спасибо, спасибо, спасибо… — тараторила она.

— Солнце моё! — с неизменным спокойствием обратился к ней муж. — Всегда пожалуйста… я твой навеки… я тебя поведу к самому краю Вселенной, я подарю тебе звезду! Светом нетленным будет она озарять нам путь в бесконечность…! — так бы он сказал, если бы был героем советского мультфильма, но в реальности было проще: — Расскажи, пожалуйста, здесь и сейчас Игнатию, какой ты хочешь ремонт в этой квартире!

— Ой, вы знаете… — начала она говорить и перечислять скороговоркой всё, что до этого говорила, но, видя, что мужчины как-то одинаково безучастно на неё глядят, замолчала и полезла в свою сумочку, достав из неё журнал с решениями по дизайну и модными интерьерами. Пролистав до странички с фотографиями полностью отделанной трёхкомнатной квартиры, указала на них длинным, украшенным авангардной росписью ноготком указательного пальца. — Вот! Хочу такой ремонт!

— Сделаешь? — коротко и без лишних вопросов поинтересовался Аристарх у Игнатия.

— Сделаю! — коротко и без лишних объяснений ответил Игнатий.

Договорившись о сдаче через несколько месяцев, на том и разошлись.

Время прошло. Игнатий и его бригада подоспели с ремонтом в срок, и пришло время «смотрин».

Аристарх с женой под ручку зашли в отделанную «под ключ» квартиру, где не только были завершены все работы по отделке помещений, но и ждала их собранная мебель и подключённая техника. Что называется — заходи и живи!

— Хорошо! Хорошо! Замечательно! — медленно расхаживая из комнаты в комнату и по пути заглянув в ванную и туалетную комнаты, говорил Аристарх. — Мне всё нравится, Игнатий! Ну, а тебе как, солнце моё? — спросил он молчавшую всё это время жену.

— Знаешь, я тут подумала… — сказала она неуверенно и замолчала.

— Что ты подумала? — как всегда спокойно спросил Аристарх.

— Я тут подумала, — повторила она, доставая из сумочки журнал с решениями по дизайну и моду абсолютно нового выпуска, и открыв на нужной ей странице, показывая мужчинам, сказала: — Что поспешила и хочу всё-таки вот такой ремонт!

— Сможешь? — спросил коротко Аристарх Игнатия, повернувшись к нему.

— Если одно смогли, то и другое осилим, — ответил Игнатий и тут же добавил: — Только, Аристарх, придётся заплатить за демонтаж всего, что мы здесь уже сделали.

— Хорошо, без проблем! — сказал Аристарх, тут же рассчитавшись с Игнатием за работу и заплатив авансом за демонтаж. Мужчины пожали друг другу руки и, условившись о встрече через несколько месяцев, разошлись.

Время прошло. Квартира была полностью переделана, всё было поменяно, перекрашено. Мебель заменена на другую. Туалет, ванная и даже кухня сверкали новой уложенной плиткой. Пора было принимать работу.

Аристарх, пропустив жену вперёд и зайдя за ней сам, с порога начал хвалить работу Игнатия:

— Да, просто великолепно! Игнатий, мастера сразу видно! Но отдельно хотелось бы похвалить свою супругу за её видение красоты! Её решение всё переделать того стоило. Этот ремонт мне нравится больше! А тебе, дорогая? — спросил он молчавшую всё это время жену.

— Я тут подумала! — выпятив нижнюю губу, как делают маленькие детки, сказала Альбина и извлекла из сумочки журнал с решениями по дизайну и моду свежего выпуска.

— Ну, давай посмотрим, что ты там подумала! — сказал Аристарх, вопросительно посмотрев на Игнатия.

— Сделаем. Только ты же понимаешь, оплати, что сделали, и затем за демонтаж, как в прошлый раз.

На том порешив все вопросы, разошлись.

А через какое-то время наступило время новой приёмки работы.

Аристарх зашёл первым в квартиру и, как всегда в своей обыденной манере, коротко, ясно начал говорить, что всё ему нравится. Альбина зашла сразу за мужем. По ней было видно, что новый ремонт, если и интересовал её, то постольку-поскольку. Обведя квартиру безразличными взглядами, она ждала, что в итоге скажет супруг, и по ней было видно, что она надеялась, что супруг хотя бы что-то скажет против проделанной работы.

— А тебе, дорогая, нравится новый вариант ремонта? — поинтересовался Аристарх, посмотрев на молчавшую жену. — Теперь ты всем довольна?

— Да, мой уси-пуси, но знаешь, я тут подумала… — начала она говорить, взмахнув своими длиннющими ресницами и выудив из своей сумочки журнал с решениями по дизайну и моде абсолютно нового выпуска.

— Надеюсь, хорошо подумала? — прервал её супруг, настолько строго посмотрев на неё, что где-то у соседей залаяла собачонка, у других раньше времени окотилась кошка, а у третьих лопнуло зеркало в ванной… После чего Альбина, убрав обратно журнал и сверкая белоснежной улыбкой, сказала:

— Знаешь, я тут просто подумала, какой же ты всё-таки у меня замечательный…

Глава 5

— Как-то довелось мне поработать столяром, — хитро улыбаясь, сказал Игнат, поглядывая из окна на виды движущегося поезда. Я сидел напротив него и тоже смотрел в окно, наблюдая, как мимо нас пролетали полустанки, леса, поля, оставаясь позади нас, словно размытые воспоминания.

— Это когда же ты успел, с твоей-то занятостью и работой на стройке? — спросил я хоть и с интересом, но с толикой недоверия.

— Да погоди ты! — отмахнулся он. — Не о том хочу рассказать, как я слесарем стал! Не о том… — он прервался на полуслове, повернувшись и посмотрев на меня внимательно своим проникновенным взглядом. — Ты слушай дальше! Вспомнилось мне просто тут пара забавных случаев. В общем, работал я как-то столяром, и вышло так, что, переделав все заказы, новых ещё не поступило. А сиднем долго не просидишь, сам знаешь. Но не в этом суть. Решил я навести порядок в цеху и лес перебрать. Дошло дело до берёзовой доски. Смотрю, а несколько штук с краёв отсырели, впитали влагу и стали небесно-синего цвета. Обрезал я эти края, и вижу — дерево-то целёхонькое, да только расплескалась синева до самой сердцевины. «Чего добру пропадать», — думаю. Обрезал, зачистил, лаком всё вскрыл, и вышла у меня добротная такая шкатулка. Внутри я её ещё бархатной тканью облагородил, под цвет синюшного дерева, вообще одно загляденье получилось. Поставил я её, значит, себе на стол, да не успел нарадоваться, как заходит ко мне заказчик. Поздоровался и застыл. Я на него смотрю, а глазаньки у него загорелись, забегали, рученьки задрожали и сами собой как-то так к шкатулке потянулись.

— Ну ты, конечно, мастак придумывать, — не выдержал я, улыбаясь.

— Да ты слушай дальше. Что я, по-твоему, придумывать буду, что ли? Знаешь же, как у детей бывает, если что-то захотели, некоторых аж трясёт. Так и у этого то же самое произошло. Стоит, молчит, облизывается. А как дар речи к нему вернулся, он и спрашивает, напрочь позабыв, зачем приходил изначально:

— Слушай, Игнат, а что это у тебя за вещица такая на столе? — сам говорит, и чуть ли не слюной давится.

— Да шкатулка это обычная. Себе сделал, для потехи, — отвечаю я ему непринуждённо.

— Для потехи, говоришь? Обычная, говоришь? А материал, небось, камень какой-нибудь?

— Ты что, какой камень? Редкое синее дерево с востока! — выпалил я, тут же найдя, что ответить.

— Слушай, Игнат, сделай мне такую же. За сколько и почём возьмёшь?

— Был бы материал, сделал бы, а так оставалось у меня трохи с заказа, всё использовал.

— Эх, жаль, жаль. Ну, а как продать эту? Давай, называй любую цену, не поскуплюсь.

— Слушай, материал был дорогой, редкое дерево с востока…

— Не томи, Игнат!

— Ну, тогда не обессудь — тыщу баксов…

— На том и порешили. Поворчал он, конечно, что всё же как-то дороговато, но торговаться не стал, уйдя от меня с улыбкой и держа в руках свою желанную вещицу. Виделись с ним после. Рассказывал, что выставил эту шкатулку у себя в кабинете и всем рассказывает, что второй такой в мире не сыскать. А что? И ведь ни разу не обманул — другой такой не сыскать, — улыбаясь, сказал Игнат.

— Да, Игнат, красивая история! — сказал я притворно серьёзно. — Знаешь, я думаю, это благо, что ты мне её бесплатно рассказал.

Оценив шутку, он рассмеялся и сказал:

— Так ты подожди, слушай дальше, я же ещё не закончил!

— Хочешь сказать, я рано радуюсь?

Он снова рассмеялся и продолжил:

— Не боись! Что с тебя взять? Один сканворд и тот надгрызанный, как ты сам выразился. Так что можешь быть спокоен! — я улыбнулся его шутке, а он тем временем продолжал. — Был же ещё один случай. У меня тогда заказали мебель из действительно дорогого материала — красного дерева, а его, как назло, нигде, ни на одной лесозаготовительной [базе], не найти. Договорился с клиентом, а сам думаю: «Что делать, не терять же теперь заказ из-за пустяка?! Есть же у меня в цеху берёза!» Да-да, та самая родимая. Её вообще везде было много и стоила она копейки. Купил я краски и давай экспериментировать, отваривая берёзу в красителе. Какое-то время отварю, достану, отпилю кусок. А на срезе видно, что ещё не до конца проварилось. Серединка ещё белая. Значит, надо подольше проварить. Подержал подольше. Отпилил. Всё окрасилось в ровный красный цвет, как будто так оно и было. Оставалось только добиться нужного оттенка и всё готово. В итоге, сделал я тогда шесть стульев заказчику, а на остатки — седьмой для себя. Пришёл заказчик, и я ему:

— Принимай работу. — А он мне в ответ, глаза прищурив:

— А где ты лес взял? Был я на базах — нет нигде красного дерева. — Ну тогда и я ему в ответ:

— Где взял, там уже нет. А то, что нигде не было, сам знаю, но я всё же нашёл. — А он мне, всё щуря свои глаза:

— А давай проверим!

— А давай! — говорю я ему преспокойно. — Как проверять будешь?

Он взял у меня ножовку, перевернул один из стульев, поставив на верстак, и только приготовился пилить, я ему говорю:

— Ты всё, что испортишь, за это заплатишь, договор?

— Если подтвердится, что не соврал, конечно, заплачу, — сказал заказчик и отпилил полностью ножку от стула. А там, смотрит, дерево и вправду красное. Он следом отпиливает тогда и вторую ножку, и там всё гладко. Я тогда уже говорю ему:

— Ты так все стулья поперепилишь, пока не убедишься?

— Ладно, ладно! — недовольно откладывая ножовку, сказал он. — Убедился! Только… — в этот момент он как-то весь изменился и так вкрадчиво говорит: — А у тебя случаем не осталось ещё материала, сделать новый стул, взамен этого?

— Материала не осталось, — умело скрывая своё ликование, говорю я, — Однако у меня есть готовый стул. Я его себе делал из остатков, но так уж и быть, тебе уступлю…

— В итоге забрал тогда заказчик шесть стульев, заплатив за все семь, оплатив испорченный. Я же его отремонтировал, посадил отпиленные ножки на клей, закрутил металлический шкант и поставил его себе в кабинет. И простоял он у меня до тех пор, пока я там работал, напоминая мне о том, как можно осчастливить любого человека, слегка приукрасив реальность.

Глава 6

— Жизненные у тебя истории, Игнат! Жизненные! Но на голодный желудок они как-то тяжело идут, — сказал я, застилая столик в купе газетой «Красное знамя» вместо скатерти. Затем на неё я начал выкладывать содержимое своей сумки с провиантом: ломоть солёного сала, чёрный хлеб, варёные яйца, копчёную колбасу нарезкой, свежий зелёный лук, редиску. — Ну что, перекусим? — спросил я своего попутчика, которого узнал за сутки как родного.

— О-о-о-о! Тут к этому столу кое-чего не хватает! — сказал Игнатий, потирая руки, и потянулся к своим сумкам, извлекая из одной двухлитровую пластиковую бутылку с мутной жидкостью внутри. — Раз ты угощаешь, я разливаю! — посмеялся он.

— О-о-о-о! — эхом повторил я, а затем, указывая на бутылку, сказал: — Только я же не пью.

— Ты что же это и от кваса домашнего откажешься? — хитро улыбаясь, спросил он. — На хлебных корочках и дрожжах?

— Ну, если квас, если на хлебных корочках, то не откажусь!

Мы сели за стол. Игнатий порезал сало, пока я разливал по кружкам квас, затем он нарезал хлеб, и мы приступили к трапезе.

— А знаешь, — начал я, смотря на кружку с квасом, — я сейчас один случай вспомнил, у меня на работе! Женщина одна, приезжая из Центральной Азии на заработки к нам, как-то обмолвилась, что никогда в жизни не пила кваса. «Нет, нет, Виктор, я не пью алкоголь. Харам», — наперебой твердила она мне, когда я предложил ей попробовать. «Дык какой же это алкоголь, у нас дети пьют его с самого детства», — стал я ей объяснять. «И я пил, когда ещё под стол ходил». Наверное, поэтому и ходил, что пил, ну неважно… Пошёл тогда я, купил бутылку кваса, а какого вот, не помню, а может, и неважно, и налил ей кружку. Сделала глоток и говорит с еле слышным акцентом: «Ой, как газировка, такой вкусный!» Допила всю кружку и через какое-то время: «Ой, а что это со мной происходит, что-то жарко стало, Виктор! Что это такое? И голова чего-то кружится начала! Это из-за кваса что ли? Вы меня обманули, да, Виктор?» «Да как я… — недоумевал я, — нет, конечно, я же сразу сказал, что его дети пьют!» Рядом стояли коллеги, и все они подтвердили мои слова. «Но всё же, — говорю я, — Вы меня извините, я не думал, что у Вас будет такая реакция! Скорее всего, это потому, что вы его никогда не пили!» Вот такая история.

— Да уж, история! Напоил бедную женщину! — захохотал Игнат, откусывая сочный ломоть сала с хлебом и луком. — Видать, совсем непривычная к нашей кухне женщина. Слушай, а у меня тоже есть одна гастрономическая история. Как раз к столу. Эта история из моего детства. Жарко было. Лето. И мы с друзьями, большой разношёрстной компанией мальчишек и девчонок, провели полдня на речке, спасаясь от жары. Да, вот только об одном мы сразу не подумали, что когда есть захотим, одной воды, что мы с собой прихватили, будет мало. А голод не тётка, чем дальше, тем больше одолевал. И домой пойти не пойдёшь, это как раньше было: только зайдёшь водички попить или перекусить чего, так живо загонят и до следующего дня считай безвылазно сидишь дома. Что делать? Стали думать. И на наше счастье, смотрим: стая гусей домашних на речке пасётся. Ну, думаем, прямо как сами напросились. Поймали мы с мальчишками одного гуся, насобирали дров, разожгли огонь. Девчата гуся общипали, помыли в речке, обернули большими листьями лопуха и положили его в вырытую яму под костром. У нас пляж был у речки песочный. То, что надо. Засекли время. Раскопали гуся через пару часов. Съели мы его с удовольствием, что одни косточки остались, да перья. То ли голодные такие были, то ли действительно гусь в собственном соку удался. Сидим возле костра сытые, довольные, болтаем о своём, слушаем сверчков, треск костра и провожаем солнце к закату. И тут из наступающей темноты появляется мужик, к нам подходит и спрашивает:

— Слушайте, тут гуси мои паслись на речке, одного не хватает. Давайте признавайтесь, вы же взяли, больше некому.

— Мы все как один: нет, конечно. Какой гусь? Видели, паслись, но не трогали их. Попаслись себе и уплыли. А не верите, так проверьте. Найдёте следы вашего гуся, значит, ваша правда, а нет, значит, нет.

Стал он искать, рыскать, да ни одного пёрышка, ни одной косточки, ни следа не нашёл. Девчата каждое пёрышко, каждую косточку собрали, да завернули в листья, в которых собственно пропекался гусь, и всё обратно в яму под костром мы закопали. Вернулся мужик тогда ни с чем и говорит:

— Знаю, что вы взяли, вот знаю, но не могу доказать! Чёрт с вами! — и на этом ушёл.

Я аж присвистнул от такой истории:

— Ну, вы даёте! Вот это я понимаю, приключение! А если бы поймал?

— Да ничего серьёзного бы не было, — отмахнулся он. — Поругал бы, влетело бы от родителей, пришлось бы компенсировать этого гуся. А что с нас, с детей, взять? Вот чтобы не было неприятностей, мы заблаговременно обо всём позаботились. В итоге главное — вкусно поели. Надо сказать, гусь-то действительно знатный получился. Сочный, ароматный, с дымком. Эх, сейчас бы такого!

Я взял кусок хлеба, два куска колбасы и протянул Игнату, улыбаясь:

— Держи! Гуся, конечно, сейчас не достанем, но колбаска тоже ничего. Слушай, а ты как вообще относишься к еде? Я имею в виду, что для каждого из нас еда — бесспорно, источник питания, но кто-то находит в приёме пищи удовольствие, а другие устраивают из этого целый культ.

Игнат задумался, почесал затылок.

— Ты, конечно, загнул, но я тебя понял. Для меня еда — это как встреча со старым другом. Всегда приятно, всегда есть о чём поговорить. Особенно если друг этот — сало с лучком и квасом, — засмеялся он. — А вообще, еда — это жизнь. Без неё никуда. И, конечно, без воспоминаний тоже. Еда и воспоминания. Вот как сейчас, сидим мы с тобой, едим, и уже получаются воспоминания.

Глава 7

— Ну что, Игнатий, следующая остановка твоя! — констатировал я с грустью, обращаясь к соседу по купе, сидящему напротив меня «на чемоданах». Он молча кивнул мне в знак согласия, а затем, заметно оживившись, произнёс:

— Вить, а у меня же ещё одна история для тебя припасена!

— Я думал, ты поделился со мной уже всеми важными событиями из своей жизни, — улыбнувшись, сказал я. — Ну так давай, как там ты говорил, не томи — трави свою историю.

— О, это не я говорил, а… в общем, неважно! — махнув рукой, заключил Игнат. — Слушай историю. В школе я мог бы быть отличником, стоило только захотеть. Но для меня вся эта погоня за оценками, натаскивание хорошистов и отличников и связанные с ними эфемерный престиж и почёт были не нужны. Как любому здоровому молодому парню, мне хотелось другого. А школа, в частности моя успеваемость, от моего выбора и моих желаний не страдала. У меня всегда была хорошая память, и всё, что преподавали нам на уроках, я запоминал на лету. Именно из-за этого домашние задания я практически не выполнял. А если что и надо было написать или решить, то я это мог сделать ещё на уроках в самой школе. Я всегда руководствовался тем, что чем раньше выполню работу, тем больше свободного времени будет потом. А ведь как часто люди ошибочно откладывают дела? Это, Витя, неверно. Недаром есть такая пословица: «Сделал дело — гуляй смело!»

Так вот, я знал, на что был способен, однако образ, который вокруг меня создавался, для некоторых наставников был далёк от идеала. Мои предпочтения были больше отданы спортивным занятиям, в частности секциям по рукопашному бою и карате. Я начал ходить в них практически с первого класса, и к десяти годам, когда мой родной старший брат, пришедший из армии, вдруг решил меня воспитать буквально ремнём, столкнулся с тем, что я решительно дал ему отпор. Кто знает, как бы всё закончилось для него, если бы не вступился наш отец, украдкой наблюдавший за нами под сенью виноградника. Вот таким я был молодым человеком. Но в классе нашем была одна девчонка, которую тянули на медаль. Знаешь, как это бывает в школах, медали эти не столько ребёнку нужны, сколько учебному заведению. Ведь это, как я говорил, — престиж и почёт. Так вот, сидим мы как-то на уроке алгебры. Девочка-медалистка впереди меня, я — за ней. Идёт контрольная работа. Я всё выполнил и сижу, отдыхаю. Математика для меня была проще пареной репы. А девочка-медалистка сколько ни сидит, решить не может. А всё потому, как я сказал, что её «тянули». Слаба была девчонка в алгебре, сколько ни старалась. Она знала это, как и то, что я решаю все задачки как орешки. Повернулась она, значит, ко мне украдкой и так и так говорит: дай списать. А мне-то что? Не жалко. Дал ей своё решение, и был таков. После проверки контрольных получаем результаты, и у меня красным выведена оценка: «два» и приписка: «За списывание». Я к учительнице с претензией, спрашиваю, у кого же я списывал, по её мнению? Мне указывают на нашу медалистку. И я вижу, как девочка просто вжимается в своё место, боясь пошевелиться, издать звук или что-то возразить. Понимая, что она схлопочет «неуд», если я скажу как есть, я решил пропустить часть правды и сказать только то, что не списывал. То, что справился сам, почему-то педагог не могла в это поверить. «Тем более, как объяснишь схожие ошибки с её работой?» — аргументировала она мне. «Как-как, как хотите, так и объясняйте, а я не списывал!» Дошло до того, что учительница стала мне прямо говорить, что в жизни не поверит, что такой лоботряс, как я, знает алгебру лучше, чем наша отличница. Всё это время девочка, сидевшая впереди меня, кажется, разучилась вообще дышать. И было видно по её рукам, шее, как она стала сливаться с бледным цветом краски парты, за которой сидела. А в это время наш спор с учительницей дошёл до того, что я больше не стал терпеть принижения с её стороны и пустопорожней болтовни, и вышел из класса, смачно хлопнув дверью. Тогда я перестал посещать её уроки и для себя решил, что если педагог не умеет слушать и видит только то, что хочет видеть, то чему она меня научит? И, очевидно, она тоже не горела желанием видеть меня. О том, что пропускаю её уроки, она тогда не сказала ни директору, ни классному руководителю, ни моим родителям, которым должна была сказать в первую очередь, и поэтому я безнаказанно прогуливал её уроки почти месяц. Пока шёл урок, я бродил по территории школы, играл с другими ребятами на физкультуре в футбол. И всё это продолжалось, пока меня не поймал сам директор — Николай Васильевич. Увидел меня в окно из учительской и вышел ко мне. Стал расспрашивать, что да как, почему не со своим классом, почему прогуливаю, и я объяснил всё как было, не сказав только одного, кто у кого списывал. Директор спокойно всё выслушал и сказал: «Вижу, что не хочешь говорить всего как было, но знаешь, очень легко проверить, сам ты решил контрольную или нет!» Мы прошли с ним в учительскую, и он дал мне задачки по алгебре, чтобы я их решил. Я показал ему, по какой теме была контрольная, и он сам составил мне задачки. Мог себе позволить, ведь когда-то он тоже был учителем алгебры. Дал задание и до звонка время. Через пять минут подхожу и протягиваю ему решение. «Ты чего, Игнат, не получается что-то?» — смотря на меня и на лист с решением, спросил тогда он. «Я всё решил!» «О как!» Пробежавшись по решению, он дал мне ещё задания, сказав, что «это чтобы закрепить результат». Провозился я минут десять. Прозвенел звонок, прошла перемена. Учителя, вошедшие в учительскую, с интересом наблюдали, что я делаю, на что директор шёпотом давал знать, чтобы не отвлекали. «Экзаменую», — говорил он некоторым. Задания были решены, и я протянул их Николаю Васильевичу, сказав: «Всё готово». Он быстро пробежался по ним, а затем, посмотрев на меня, сказал: «Вижу, что знаешь и можешь решить, однако, Игнат, я тебе так скажу: на уроки ходить надо. Не положено так прогуливать, сам знаю». Я разразился тирадой, что в жизни не пойду к такому учителю, как она. «Чему она может научить? Знаю, что ходить на занятия надо, но не могу!» Директор был спокойным мужчиной и, выслушав все мои доводы, сказал: «Тогда сделаем так: будешь ходить ко мне во время алгебры и заниматься со мной. Прогуливать я тебе не позволю. А предмет будешь учить здесь. С учительницей же я тогда сам порешаю». Долго ждать не пришлось, очередная перемена, и учительница алгебры сама пришла в учительскую. Увидев меня в учительской, она победоносно измерила меня взглядом, фыркнула и направилась к директору. «Хотела с вами поговорить, как раз насчёт этого ученика, Николай Васильевич», — сказала она, подойдя к его столу. Он отвлёкся от своей работы и, смотря на меня, сказал, чтобы я вышел и подождал его за дверью. Я присел рядом с учительской и волей-неволей краем уха услышал часть их разговора. Да и как было не услышать, если учительница не пыталась скрыть своего недовольства в мой адрес, выражая всё, что думает обо мне и всех вокруг, на повышенных тонах. Но это только в начале. Что говорил директор, слышно не было. Однако голос учительницы с каждым разом становился всё тише и тише и не таким уверенным. А потом и вовсе замолчала, перед тем как выйти из кабинета вся красная и злющая, продолжая фырчать в мою сторону. Следом вышел директор и преспокойно сказал: «Слушай, как теперь всё будет: учить алгебру будешь у меня, как мы до этого и договорились. А ей будешь сдавать контрольные работы или промежуточные экзамены, всё равно как называй, но мне надо, чтобы она тебя таким образом сама аттестовала и поставила оценку». «А она меня не завалит?» — спросил я прямо то, что вертелось на языке. «Не завалит, — сказал он, улыбаясь, а затем, став серьёзным, добавил, — Я прослежу. Ей я тоже не дам отлынивать от своих обязанностей, как тебе не могу позволить прогуливать!»

Игнатий закончил свой рассказ и как-то загадочно улыбнулся, отстранённо смотря перед собой. Что-то беспокоило этого доброго великана, и возможно, это было одной из тех историй, которой он не может поделиться со мной, как бы ему того ни хотелось. Я удивился, когда в момент воцарившегося молчания вернулись окружающие звуки, словно до этого их кто-то намеренно приглушал. Стало слышно позвякивание пустых стаканов в подстаканниках и мерный стук колёс.

— Хорошая история! — сказал я, старательно нарушая это молчание. — Но я вижу, ты чем-то обеспокоен! Что случилось?

Игнатий посмотрел на меня, и в его глазах я увидел за отражением мелькающих за окном пейзажей покой. Поезд постепенно замедлял ход.

— Ну чего молчишь, Игнат? Неужели впервые нечего сказать? Давай тогда я скажу. Я рад был с тобой познакомиться! Из твоих рассказов я понял, что вся твоя жизнь — это история о том, как из ничего можно создать нечто. Как выжить, когда шансов нет. Как быть добрым, даже когда мир жесток. Родившись вопреки всему, когда врачи прочили твоим родителям, что им не суждено больше иметь детей. Ты оказался внезапным даром для них, находящихся далеко в возрасте. Оттого ты и силён духом и телом, что таким ты был с самого рождения.

— Витёк, ты как, прощаешься со мной?

— Ну, отчасти… Да, Игнат. Твоя же остановка следующая. Кто знает, когда ещё увидимся…

— Даст бог, свидимся! — он сказал это с такой уверенностью, словно точно знал, что нас ждёт.

Поезд остановился полностью. Мы поднялись и обнялись, как братья. Игнатий пошёл к выходу, лёгкий и свободный, словно сбросивший оковы.

— А сумки? — я взглянул на оставшиеся на его полке две спортивные сумки.

Он остановился на пороге вагона, посмотрел на меня и улыбнулся:

— Спасибо, родной, но они мне больше ни к чему. Туда, куда отправлюсь, я всё своё возьму с собой… — И скрылся в вечных сумерках перрона.