И светлые песни Грига... 22 года спустя.

Глава 1

А Трубадур допел и вышел. И вдаль дорога позвала.

И высоко, над самой крышей

чиркнули воздух два крыла.

Какое счастье улетало от нас стремительным стрижом!

Я ничего не загадала. Я затворила двери в дом.

И сразу холодом дохнуло от жарко топленой печи

Я знала песню Трубадура,

что он споёт другой в ночи.

Но песней я была согрета, и день уже не станет хмур…

Опять на грани тьмы и света

Пой, Трубадур!..

Стихи Нины Некрасовой

И вдруг, посреди своей уже привычной жизни приходится узнавать и додумывать то, что ты не успел узнать и додумать тогда, давно - когда была юность...

Итак, действие происходит в том же подмосковном городе 22 года спустя.

Квартира главной героини. Начало осени. Раннее утро.

- Са-аань! Са-аня-а! Не слышит! Идёт и в ус не дует…

- Са-ня! Гри-иг! - Мама, ты что, позвонить не можешь? – в комнате за моей спиной нарисовывается возмущённая дочь в ночной сорочке.

- Ой, это долго, не успею… Уедет же!

Я перевешиваюсь через перила балкона и вижу, как Саня пересекает тротуар и приближается к машине. Сейчас уедет!

- Са-а-а-ань!

Не слышит. Чирикают птицы, визжат дети, шумят отъезжающие машины…Я безнадёжно машу рукой, но Саня, уже взявшийся за ручку дверцы, достаёт из кармана мобильник и подносит к уху.

- Папа, подними голову и посмотри на наш балкон! – командует за спиной дочь.

Саня послушно задирает голову, и я радостно машу ему обеими руками с балкона.

Какое-то время он смотрит на меня, потом хлопает себя по лбу и идёт обратно к подъезду.

- Вот! Можно и не орать на всю квартиру! - дочь с достоинством удаляется в свою комнату, а я хватаю приготовленные и забытые квитанции и лечу к дверям.

Мы сталкиваемся на лестничной площадке и оба одновременно смеёмся.

- Я тебе кричала-кричала… Я забыла, - я протягиваю ему документы. - Как всегда, - говорит Саня. - Но и я кое-что забыл. Вот, вчера из ящика вытащил и только вспомнил.

Он подаёт мне конверт.

- Это что? – я смотрю конверт на свет. Бумага плотная, похоже на открытку. - Письмо от любовника, - говорит Саня. – Пойдём, проводишь меня. - Местное… Какая-то открытка, может, с работы, - предполагаю я. - Не дай бог отменяют отпуск… О, нет, только не это… нет! Не буду читать!

Я кладу письмо в карман халатика, и мы, обнявшись, медленно спускаемся вниз.

- Ну, что будешь делать без меня сегодня? – спрашивает Саня. - Пойду на свидание к любовнику, - говорю я. - У меня второй день отпуска. Вчера я отсыпалась, а сегодня уйду в загул. - Ну, пойдём, я тебя подвезу на свидание, - смеётся Саня, - Ты как раз готова… декольте, кружавчики… - Нет, сначала ва-а-анну…

Я блаженно жмурюсь, я ещё толком не проснулась.

- Ну, что я буду делать-что я буду делать, - мурлычу я. – У меня неинтересная жизнь. Выпровожу Катьку, пойду куплю что-нибудь вкусненькое. - Помидорчиков и огурчиков, - подсказывает Саня. - Помидорчиков и огурчиков… Сделаю салат твой любимый. Хочешь, сварю борщ? Или лучше пирожков? - Давай борщ, - говорит Саня. – И пирожков. Я постараюсь пораньше. Может быть. - Ну и вот, - говорю я. – Муж уехал. Меня ждёт одинокая жизнь. Сплошное творчество. Гора посуды. Гора белья. Полы. Окна. Ну всё, иди. Целуй, давай, меня, понял? Раз меня ждёт одинокая жизнь… ну? – я поднимаю лицо. - А меня ждёт куча народу, - напоминает Саня, глядя на часы. - Тогда быстрей целуй! - Здесь, возле мусорной кучи? – он кивает на гору окурков под стеной. - А где ещё? На улице нельзя. Катька с балкона смотрит, ждёт, когда Рома за ней зайдёт. - Господи, никуда не денешься от этого молодого поколения...

Саня обнимает меня и нежно чмокает в нос, в губы и щекотно - в ухо. Мы выходим из подъезда, и я смотрю, как он сбегает по ступенькам, пересекает тротуар – такой всё ещё подтянутый со спины и прямой. А я… а я… не-ет, мне пирожков нельзя! Просто борщ…

Саня разворачивается, отъезжает и скрывается за соседними домами, а я глубоко вдыхаю свежий утренний воздух… Нежаркое солнце светит мне в глаза. Сентябрь начался теплым, летним, только запах осенний уже – крепкий запах подсыхающих листьев, георгинов и зрелых яблок…

Итак, Катьку в школу – и меня ждёт шикарная свобода, ура! Я ещё раз вдыхаю терпкий воздух, разворачиваюсь и весело скачу по лестнице вверх.

- Ты дарила мне ро-зы… розы пахли паа-лы-нью, - жизнерадостно напеваю я взбегая по ступенькам к своей двери. Мне весело, каблучки шлёпанцев самоуверенно цокают по бетону – нет, мы ещё поборемся с тобой, жизнь, мы ещё покажем тебе…

- Знала все мои пе-сни… ше-велила гу-ба-ми… - я вбегаю в квартиру, закрываю дверь, заглядываю в кухню. Ага, завтрак на столе стынет, а Катьки и в помине нет.

Но зато с нашего балкона несётся душераздирающее:

- Ро-о-о-м!

Я быстро иду по коридору - так и есть, единственная дочь при полном параде уже отирает свежей белой кофточкой грязные перила и орёт на весь квартал. Папино любимое чудо-чадо – всё в мать… А, может, потому и любимое?

- Ро-о-омк-а-а!

Я подхожу к двери на балкон и секунду смотрю на аккуратный Катькин задик, обтянутый новыми чёрными брючками и обрамлённый воланом кружевной блузки. Протягиваю руку и даю дружеский подзатыльник. Катерина гневно оборачивается – на меня через плечо, поверх пшеничной косы смотрят непримиримые светло-серые глаза Сани.

- Мам, ну чиво! - Чиво-чиво… Можно не орать на всю квартиру? – цитирую я. – Иди ешь, там тебе яйцо всмятку и какао. - Какао – вредный продукт! – летит в меня самонадеянный лозунг, но ребёнок идёт-таки к столу. - Это ты – вредный продукт, - парирую я и сменяю её на перилах. Внизу мается друг детства Рома – и, увидев вместо Катьки меня, пытается смыться. - Рома! – зову я громко. - Поднимись к нам, она ещё не позавтракала. - Мама! – возмущённо кричит ребёнок от стола. – Ты ещё расскажи всем, что я в туалет не сходила! - Кстати, да - не забудь, - напоминаю я. – А то Ольга Степановна жаловалась, что ты с первых уроков вечно отпрашиваешься… - Я уже! Между прочим! Чтобы ты знала… Это вообще… поклёп жалкий… вот поклёп… и это родная мать… - бурчит дочь, прихлёбывая какао, а я уже впускаю в прихожую Рому – сияющего, в новых джинсах с блестящими заклёпками, в новых кроссовках. Какие они всё-таки все свеженькие и нарядные в сентябре, приятно посмотреть, у всех штаны новые, шнурки белоснежные...

- Как жизнь? – я смахиваю с его макушки сухие листики. - Путём, - хрипло ответствует отрок.

- Побежали! Катька, дожёвывая, вылетает в прихожую. Мотая головой, обметая пространство косой и подпрыгивая, напяливает рюкзак. – Мам, пока! - Яблоки взяла? - Ой, нет!

Я выношу в прихожую два больших красивых яблока, склочно заставляю обоих запихать по рюкзакам и склочно наблюдаю за процессом запихивания. Наконец, парочка с шумом вываливается в дверь и с грохотом ссыпается по лестнице. Я традиционно машу с балкона и традиционно провожаю взглядом до угла. Всё. Воздушная тревога миновала… Я одна и принадлежу сама себе. Прекрасное время… Давненько у меня такого не было. Возвращаюсь в кухню и какое-то время бездумно сижу, заломив руки и прислонясь затылком к стене. Отдых…

От-дах… От-дах!!! – так кричал Кирка маленький, когда его щекотали в кроватке бабушки и дедушки – От-дах!!! А Катька так не кричала… Катька просто визжала и пиналась ногами…

Отдых… Жаль, конечно, что не вместе с Саней. И не летом, с детьми. Да… наверное, нужно привыкать к мысли, что дети больше не нуждаются в тебе летом. Да и вообще… не особо уже и нуждаются, не цепляются за тебя, не канючат, не висят обузами мелких жалоб, обид, слёз… Всё сами теперь – сами, своими силами, без тебя…

А ты уже успела привыкнуть к этому плену служения в мелочах, в пустяках, в никому не заметных деталях, а иногда никому и не нужных деталей, и уже скудно без них, бессмысленно без них, а надо приучать себя жить с самой собой. Жить с самой собой любимой - когда-то это было самым ценным, когда-то это было самым интересным, самым необходимым, самым пропеваемым в сердце…

Сейчас – всё это вспоминать. Сейчас – в это возвращаться. Возвращаться с восторгом. А восторга нет. Вместо него наплывает предательское пустынное чувство, что всё самое главное – прожито. И только стук твоих острых каблучков напоминает тебе иногда, что ты всё так же прекрасна, и так же сердце твоё полно любви и предчувствия чуда…

Я иду в ванную – там пена столбом, выключаю воду, сбрасываю халат и смотрю на себя в зеркало, стараясь быть беспристрастной. Смотрю через одно плечо, потом – через другое, словно стараясь вытащить из зеркального стекла двадцатилетнюю Коломбину в закатанных джинсиках, в зелёной кофточке с погончиками, лохматую и лёгкую. Но всё равно вижу лишь женщину на пороге своего соракапятилетия. Да, возможно, ещё красивую. Да, с хорошей, неиспорченной кожей. Да, с ещё отчётливой талией и ещё не заплывшими локтями и коленками. И с не обострившимися. Вполне себе цветущая, вполне себе интересная женщина. Но сорокачетырёхлетняя. И больше никакая… Потом глубоко вздыхаю, закалываю наверх волосы и шагаю в душистую пену с чувством отрешения и истомы.

Глава 2

Маникюр вышел прекрасный. Что значит творить, не спеша – ровненько, гладенько, приятно полюбоваться. Помахивая кистями рук, источая конфетный запах ацетона, я прошлась по дому, привычно сканируя домашние дела: посуду – в мойку, пылесосить – вчера пылесосила в азарте первого дня отпуска, можно сегодня пропустить. Окна – ну, тоже теперь не буду, раз такой маникюр, авось, весь сентябрь впереди. Стирка – запущено и урчит. Санька – убрать на антресоли вымытые летние белые туфли, иначе нарядится и пойдёт в них машину мыть. Катька – не застелила постель опять, кое-как сгребла всё в комок, поросюшка такая. Кирка – вот у одного Кирилла в комнате уже скоро год порядок и благолепие взгляду. Я полюбовалась на портрет сына в военной форме, раздвинула занавески и открыла форточку. А за окном-то нахмурилось. Надо быстрее в магазин, пока дождь не начался.

Сейчас как наряжусь, как нафуфырюсь – и поскачу. Куплю торт, отметим мой отпуск вечером. А завтра, может быть, появится Эмка... Хотя, почему "может", она вполне определённо говорила по телефону, на какое число у неё билет на самолёт. И не вытерпит же, примчится, поди, сразу...

Я подобрала с пола Катькин кружевной носочек и машинально спрятала в карман. Пальцы наткнулись на острый конверт. А, да, письмо же какое-то абстрактное мне… Интересненько...

Я села на диван, хорошенько обглядела конверт. Нет, не с работы. Никаких официальных штемпелей, кроме почтовых. Хм, давно я писем не получала. Адрес правильный, фамилия девичья, да, интересно… А почерк незнакомый…

Должно быть, одноклассники ищут меня или однокурсники. Сколько-нибудь лет с окончания. Или юбилей школы. Или института. В общем, скорее всего именно эта ностальгическая тема. Если школа – надо будет Эмке сказать. Она обрадуется. Я оглянулась на календарь на стене - да, завтра она нарисуется на земле родной. Будет здорово! Будет опять встреча, будут опять у нас с ней посиделки, будем пить вино и есть вкусности, которых она, конечно, натащит из-за океана.

И после общего семейного застолья мы проводим сначала Катьку спать, потом попозже, проводим Саньку спать, а сами засидимся с ней в кухне. Зажжём свечу - и всё опять будет, как всегда, как когда-то, и будем опять мы с ней юными, и будем опять немножко сумасшедшими, и будут Эмкины захватывающие рассказы, и мои - рядом с нею совсем скромные. Но она будет, как всегда, таращить на меня свои волшебные глаза и иронизировать, и шуметь, и хохотать, отмахиваясь своими дивными белыми руками русалки…

Я вскрыла конверт, вытряхнула цветную открытку с каким-то цветком, побежала глазами по ровным строчкам.

Здравствуй, Фиалка.

И я с разбегу останавливаюсь и даже машинально кладу руку на грудь. Мне кажется, что сердце сделало лишний удар. Это что? Это кто? Это что же, он?..

Глубоко вздыхаю и берусь опять разбирать строчки, шевеля губами.

Здравствуй, Фиалка. Я понимаю, что в наши дни смешны идеалы молодости, но всё-таки помню, что когда-то пообещал тебе не выбрасывать свою архивную фонотеку. Она цела. Если это тебе ещё дорого – позвони по этому телефону. Это Дмитрий, мой друг, он в курсе, ты сможешь взять то, что тебе захочется. Если тебе ничего не нужно, звонить не обязательно. Я надеюсь, что у тебя всё хорошо. Слава.

Слава… Я, словно не веря своим глазам, перечитываю всю записку снова – сначала до конца. Потом кладу голову на руки и прикрываю глаза.

Сколько же прошло… двадцать… один или два… Боже мой, боже мой... Я встрепенулась, перевернула открытку. Фиалка. Такая самонадеянная, смешная, а вокруг – снег… Внезапно мне становится жарко. Я встаю, распахиваю дверь на балкон, становлюсь к перилам и замираю статуей, не замечая мелкой измороси.

Слава. Диалектика разрыва шаблона. Ничего не было. Ничего. Ну я же знаю это точно и достоверно. И тем не менее было всё - словно спрессованное в одной точке. Слава – это когда ты вдруг оказываешься где-то краю. Жила-жила понятно и просто - школа-институт-любовь-ссоры - да, ничего не ясно, но при этом всё ясно. Вот сейчас надо страдать, потом надо мириться. И вдруг является человек - и всё то, что ты самонадеянно знала - всё летит к чёрту, и оказывается, что ты и людей не знала, и себя не знала, а только напридумала, что ты умная и такая, чёрт возьми, независиимая...

И ни войны, ни перестройки, ни голода, никто не стреляет, всё мирно, так пленительно мирно, такие маленькие тихие, идиллические вечера в тишине маленькой библиотеки под звуки Шопена, под звуки Грига, под незамысловатые ужины – и вдруг это всё взрывается в один миг, и ты оказываешься на краю, а вся твоя ясно выстроенная жизнь рвётся в клочья, а ты на обрыве одна и не знаешь, что делать…

Я вздрагиваю на свежем воздухе. Ладно. О чём письмо? Эти пластинки… Я просила их не выбрасывать, да… Я помнила это. Он тогда пошутил: когда я умру, я завещаю их тебе…

Так. А почему вдруг Дмитрий?! При чём тут Дмитрий-то какой-то?!.. Охваченная страхом, бегу к дивану, хватаю открытку, читаю в третий раз, словно хочу вытащить из неё все, что могло случиться за все эти годы. Потом бегу к телефону и почти лихорадочно набираю номер.

- Здравствуйте, можно Дмитрия? Это Ия. Ия Александровна… - Ааа, - теплеет голос в трубке. - Слушаю вас. - Я… я получила письмо сегодня… вчера… В общем, писал Святослав Николаевич. А… а… - я усилием воли унимаю волнение и концентрируюсь на своей речи. – Я могу с ним поговорить? Это возможно? - Видите ли… - у меня опять всё падает в душе. Но голос-то вовсе не трагический, просто озабоченный, я напряжённо жду. – Встретиться, боюсь, не получится… – голос заметно гаснет, и я опять замираю, и обмираю, и опять закрываю глаза. - Что-то случилось? – я не выдерживаю паузы. - Ну как вам сказать… О, боже мой, этот Дмитрий ещё хуже, чем я. - Я вас слушаю, - твёрдо подбадриваю я. – Говорите. Я не японский шпион, я именно та, о которой вам рассказали. - Понимаете, - гнёт свою линию неведомый Дмитрий, - меня вообще-то попросили особенно не распространяться… Я у него вот только что был… Я перевожу дух. Самое плохое не подтвердилось. - Я так догадываюсь, он болен, он не дома? – понукаю я осторожного Дмитрия. - Ну да, догадываетесь правильно, там что-то вроде у него подозрения на инфаркт, и он пока… - Какая больница? – быстро спрашиваю я. - Да видите ли, он как раз просил… - Дмитрий, - как можно бархатнее говорю я, – вы мне, пожалуйста, назовите больницу, потому что я всё равно, поговорив с вами, сяду на телефон и через пять минут её раскопаю. Пожалуйста… - Вторая городская, - сдаётся Дмитрий. – Только вы меня не выдавайте, если что. К нему ограничено посещение. - Спасибо. Огромное вам спасибо. Я позвоню насчёт пластинок, обязательно. Всего доброго!

Я бросаю трубку и кидаюсь к справочникам. Вторая-то вторая, но надо проверять. Всё надо проверять-перепроверять. Жизнь в родной стране за последние 15 лет научила меня не доверять ни одному слову… Может быть, это вообще-то и не Дмитрий никакой… а какой-нибудь Лжедмитрий…

- Приёмный покой? Здрасьте. Я могу узнать?.. Кораблёв, Святослав Николаевич… - Кардиология, третий этаж. - А я могу узнать… - Девушка, все вопросы к лечащему врачу! - Но я по поводу посеще… - Все вопросы к лечащему врачу! - А когда у вас…

Отбой. Понятно. Несколько секунд я сижу неподвижно, в странной замороженной панике. Лёд сверху, паника внутри. Фиалка в снегу. Смотрю на часы - 11.11. Ангельское число. Встаю, распахиваю шкаф и методично начинаю кидать на диван вешалки с одеждой.

И не сразу понимаю, что за окном плещется дождь.

Глава 3

Дождь… Мне ехать через весь город. А сначала бежать под зонтом до остановки в обход, потому что по нашей улице перерыто. Я одолеваю скользкий дощатый мостик – и передо мной распахивается длинная кленовая аллея, огибающая наш микрорайон. Деревья красиво подзолочены, словно светом костра. На мокром асфальте здесь и там наклеены пятерни листьев. Дождь… Пока ещё совсем летний. Тихий и тёплый. Только мелкий уже по-осеннему. И тогда был почти дождь. Только не такой не мягкий и тёплый, а снежный и колкий. И я так же нервно шла под ним, не замечая, гонимая непонятным чувством, названия которому не было. И нет сейчас… Я иду быстро, и с каждым шагом тает привычный окружающий мир, сдвигается, как занавес, и я делаю шаги в своё прошлое, которое, оказывается, не забыто, не исчезло… Эта бесконечная аллея сейчас, словно портал во времени.

Странно это ощущать, странно видеть вдали - поверх редких пешеходов и цветных зонтиков - видеть, как сквозь дымку дождя, сквозь осень, проступает забытая далёкая зима, наплывает словно волна, словно музыка… Моя дурацкая ссора с Саней, мой гриппозный туман, Эмка в норковой шляпе, слушай, скажи ему, что я не приду… Вы Эмму ждёте? А она не придёт… В памяти всплывают всякие подробности, забытые мелочи... сгоревший утюг, и апельсины на столе, и вкус апельсина на языке, и даже мой длинный модный шарф, даже моя любимая клетчатая юбка… из неё потом я сшила Кирке комбинезончик…

Да это вообще-то я была? Невероятно… Неужели это я? Так страдала, так горевала, а потом поцеловала незнакомого человека. Ужасно глупо и непохоже на меня. Но это же я, это я… Это я целую его. Это я вдруг прихожу загадочная в тёмном платье с фиалками, непривычно красивая и отчаянно изображающая светскую даму. И это я прибегаю со смехом и с огромным кульком мороженых кальмаров. И это я перебираю старые пластинки, смотрю фотографии, листаю рукописи. Это я слушаю музыку, читаю стихи, иду по забору, дурачусь и пою. Это я валяюсь в сугробе, и мы оба смеёмся... Это он целует меня… Всё. Конец сказки.

В сказках тоже так всегда: поцелуй – и всё, новая жизнь, а старой конец. Поцелуй – и красавица просыпается. Поцелуй – и шкура чудовища спадает. Поцелуй – и юноша не превращается в медведя, зато обретает любовь… Поцелуй – это сакральный момент. Конец старого мира. Входишь в одном состоянии, выходишь в другом... Что же у меня-то тогда вышло с поцелуями, куда я попала тогда…

Я хочу его увидеть – внезапно понимаю я. Я хочу увидеть его - любого, всякого, изменившегося, седого, некрасивого, дряхлого – пусть. Мне всё равно, какой он сейчас. Я хочу его увидеть, шагнуть опять туда и успеть что-то сказать. Я же не сказала тогда ничего. Не позвонила. Испугалась. А потом пришла весна – и я нырнула в привычное своё море любви, и оно затопило меня, открыло небо… Я просто не захотела возвращаться в тесный мир. Да, тогда мне показалось, что он тесный. Он сказал: приеду через две недели. Я помнила. И я хотела встретиться. Думала, что приду опять, увижусь, но с новыми глазами, как советовала Эмка. Но за день то этого срока пришло письмо от Сани. Моя любимая… Почему-то самое главное понимаешь слишком поздно...

Я помнила это письмо наизусть. Оно было коротким, меньше страницы, сбивчивым. Я только поняла, что они с напарником попали в аварию на дороге. Всё обошлось, но он внезапно обнаружил, что жизнь не бесконечна. Что планы, которыми он жил и дышал всегда, могут просто не сбыться. Что всё может кончиться в один миг. И тогда он сел на колесо поваленной машины и написал на морозе это письмо. Он хотел в нескольких торопливых строчках уместить это своё открытие, объяснить, что вдруг стал другой теперь, что понял, как надо, как правильно. Но он, как всегда, не тратил слова. Он написал самое главное. И он ничего, ничего не пообещал. Он просто со мной попрощался.

Моя любимая. Почему-то самое главное понимаешь слишком поздно. Наверное, ты была права, и я действительно чего-то не понимал. Я дурак, прости. Да, сейчас это не имеет значения, раз ты ушла, но пусть ты знаешь, что я всё понял. Я хочу, чтобы ты это знала. И если я вернусь, я всё равно тебя найду. Хотя и знаю, что ты ушла.

Ну-ну, Единорог, Трубадур… - сказала тогда Эмка, когда я отрыдалась. – Он всё понял, видите ли… Хм, посмотрим-посмотрим. Последняя фраза оставляет тебе мало надежд, кстати. - Какая фраза? - спросила я тогда сквозь слёзы. - Да вот эта: Я всё равно тебя найду. - Почему? - Ну потому что звучит как "я всё равно всё сделаю по-своему". Может, конечно, он что-то и понял. Но упрямым и вредным остался таким же. Вообще, если бы ты его меньше любила, ты бы из него сделала человека. - А я что? Слишком люблю? Разве можно слишком любить? - Можно. К сожалению, у меня было то же самое. И я потеряла человека. И ты почти потеряла. - Это я виновата! Я предала его… Я от него отвернулась, забыла, и он попал в аварию! - Ну, ты опять? Ты его предала… он тебя предал... Вы ещё сто раз друг друга предадите, дай только ему вернуться. Уж сладкую жизнь он тебе точно обеспечит, твой Трубадур. - А что же делать? - А это ты у своего Славы спроси, он знает. - У твоего Славы. - Нет. У твоего… Слава… Вот только что он был невыразимо близко, только что его тихая уютная, далёкая от страстей квартира, была для меня прибежищем от бурь и гроз. И вот в один миг она словно сжалась, отодвинулась, покрылась патиной… Потому что пришло письмо. Всего несколько слов - и старый мир померк. А мой мир – ясный, стремительный и сияющий солнцем, встал передо мной. Всего несколько строк – и я снова увидела горизонт. Я снова увидела, куда идти. Я поняла, что топталась на месте. - Я топталась на месте, - сказала я тогда. - А что, надо лететь сломя голову? - Нет, ты не поняла. Когда я с Саней – мне хочется идти вперёд. Я вижу горизонт. - А со Славой? - А со Славой… мне хочется упасть… - Что-о? – закричала тогда Эмка, вытаращив весёлые глаза. – Что ты сказала? Слушай, ну я его и правда, недооценила. Вот дура недальновидная… - Да ну тебя! – сказала я тогда сердито. – Я совсем не про то. Я хотела сказать, что со Славой хочется отдыхать. Уснуть, лежать уютно, прятаться. Закрыть глаза, ничего не хотеть, потому что всё есть. А когда меня обнимает Саня... - я с подозрением взглянула на Эмку, но она прилично молчала, хотя и вздела свою соболиную бровь, - я вижу далеко-далеко, я вижу горизонт и рассвет. - А когда тебя обнимает Слава… - Да не обнимает он меня! Ну, всё! Хватит уже!.. - Молчу… - Ну в общем, если Слава, то я просто совершенно себя не вижу. - Кстати, очень и неплохо, - припечатала тогда Эмма. – Не видишь себя – и слава богу! Меньше себя видишь – особенно в зеркале - лучше спишь. И я, слушая её белозубый смех, подумала в очередной раз, что лучшей подруги мне в жизни не видать. Но так ничего мы с ней тогда и не придумали путного...

Я очнулась, протёрла запотевшее стекло автобуса, через одну мне выходить. А Эмка прилетает завтра из Торонто. Сказала по телефону, что везёт новость. Получается, я тоже преподнесу ей новость. А дождь кончается... пусть это будет хороший знак...

Глава 4

В воротах больницы я запоздало спохватываюсь, что через час начнётся обед и что вообще меня могут не пустить. Но я так окрылена воспоминаниями, что ноги несут меня вопреки сомнениям. Дождь кончился, выглянуло солнце, больничный двор выглядит сияющим и нарядным от белых оград, ярких листьев и зеркальных луж, и мне опять хочется думать, что это хороший знак... Если не получится свидание, я хотя бы поговорю с врачом.

Я внутренне собираюсь для преодоления всевозможных чиновнических преград, но дежурная девушка неожиданно легко провожает меня до палаты в конце коридора и уходит безо всяких угрожающих напутствий. И вот здесь, перед самой дверью у меня перехватывает дыхание. Я оказываюсь опять в настоящем, и в нём мне холодно и страшно. Только что целый час я была в прошлом, мне было уютно и легко, я была опять юной, дерзкой, ничего не боялась, носила ушанку, ходила лохматой, задирала нос… А сейчас, в настоящем, что я? Что от меня осталось? Узнают ли меня? Всё я растеряла за 20 лет, всё... У меня и причёска другая… Я подбираю под заколку рассыпавшиеся волосы. Перевожу дыхание. И тихо открываю дверь.

Свет бьёт мне в лицо, и я не сразу вижу человека, лежащего на кровати у окна. Вхожу еле слышно и стою возле двери. Думаю: если спит, не буду будить. Постою и уйду. В палате тихо, пустынно, бело. И только мы двое, больше никого. И стук моего сердца. И я мучительно привыкаю к настоящему – к этой комнате, к этим запахам печали, к этому человеку у окна, неподвижному и незнакомому. Наконец я решаюсь, сдвигаюсь с места и на цыпочках прохожу к окну. И человек под моим взглядом открывает глаза.

Я сразу узнала его. Как поразительно: он стал красивее. Значительнее черты, отчётливее выражение. Или это я не умела раньше смотреть на людей? Красивая проседь и почти прежние синие глаза. Я тихо прикладываю палец к губам. Достаю открытку из сумочки и поднимаю вверх, как мандат. Кладу открытку на одеяло и сажусь рядом. И мы долго и легко молчим, глядя друг на друга. - Пожалуй, я пока передумаю умирать, - наконец, говорит он еле слышно и улыбается глазами. - Передумай, - говорю я серьёзно. И мы снова молчим и привыкаем друг к другу. -Ты знал, что я приду? – я тоже почти шепчу. - Нет. Я и сейчас не верю, что это ты. - Это я. Только не говори, что я совсем не изменилась. - Изменилась, - он опускает веки. – Изменилась. Такая взрослая... и серьёзная… и… - И не Фиалка, - заканчиваю я. - И такая красивая причёска, я хотел сказать, - улыбается он. - Я лохматая... я просто спешила, - объясняю я сбивчиво и неловко. – Я… испугалась, почти бежала… и я… я очень хотела увидеть тебя… - Я тоже. Ну, тогда… здравствуй? - говорит он и протягивает мне раскрытую ладонь и поднимает к моей щеке. И я беру эту ладонь и неожиданно ныряю в неё лицом, словно лечу в то прошлое, как в освобождение от всех печалей… - Здравствуй… - шепчу я.

Предательские слёзы закипают и жгут, я глупо радуюсь, что накрасила ресницы водоотталкивающей тушью, а потом не выдерживаю, всхлипываю и лезу в сумку за платком. Всхлипываю и вздыхаю ещё, и ещё, и машу на себя кистями рук изо всех сил. Он улыбается, наблюдая за мной. - Как это хорошо, - говорит он, укладываясь поудобнее. – Фиалка пришла поплакать над моим изголовьем. Ради этого стоило попасть на больничную койку. - Слушай… - я старательно спасаю глаза от туши, - что с тобой стряслось? Я могу помочь? - Уже помогла. Тем, что пришла. Я передумал умирать. Я буду жить дальше. - Я серьёзно. Что у тебя? Что-нибудь нужно? - Всё штатное, успокойся. Рассказывай… Ты такая красивая. Значит, у тебя всё хорошо. Муж, дети. - Муж, дети, - послушно повторяю я, ещё не выйдя из ступора. – Сын в военном училище, дочка со мной. - Дочка – Фиалка? - Дочка – бандитка. - Ну ты ведь тоже была немножко бандитка, - смеётся он. – А твоя красавица подруга? - Моя красавица подруга Эмма завтра прилетает из Торонто, - говорю я. - Круто, - говорит Слава совсем по-молодому, и теперь смеюсь я. - У неё правда всё круто, но это отдельная история. Кстати, она может найти хороших врачей и медикаменты. - Не надо ничего, всё есть. Просто... просто расскажи, как ты жила с тех пор. С тех пор, как ушла от меня в тёмную ночь… Ты помнишь, как ты ушла от меня?..

Вот что там такое происходит в душе? Что за тектонические пласты сдвигаются в глубинах, когда вдруг торжественно и медленно всплывает прошлое, словно на блюде, неся все подробности твоей жизни, давно забытые… И я опять ухожу в этот портал, я опять стою возле дверей в синей прихожей, опять меня душат слёзы, и забытое чувство невозвратности и потери разрывает душу… - Я тогда хотела вернуться, – тихо говорю я. - И одновременно понимала, что нельзя. Я… так плакала на улице. Хорошо, что ты не пошёл меня провожать. Но мне так хотелось, чтобы ты пошёл… - Да я всё понял. Но я не мог пойти, иначе мы вернулись бы вместе. - Да, я знаю. Поэтому я просила, чтобы ты остался… Но мне так хотелось, чтобы ты догнал меня, вернул меня… Мне так хотелось вернуться, вместе… Прошлое, не пропавшее прошлое, словно в фантастическом фильме молниеносно вставало перед нами, оживая, поднималось, оттаивая из глубоких снежных сугробов, оттаивая моими слезами, солёными, сладкими… - Ну, опять слёзы…Ты сейчас-то зачем плачешь… - Я не знаю… - шепчу я в отчаянии. - Вошла в ту же воду… - Солёную, кстати, - он улыбается. - Ты плачешь морской водой. - Нет, реагентом… - Что-о? - весело удивляется он. - Саня так говорит… что я плачу противолёдным реагентом… Могу растопить лёд и даже металл…

Я произнесла «Саня» – и слёзы прошли. Я словно встала ногами на твёрдое дно. Я прерывисто вздохнула, посмотрела вокруг. Палата, всё белое, всё блестящее. Пустыня безмолвия. Где я?..

Я глубоко и окончательно вздыхаю, достаю зеркальце и поправляю всё, что возможно. Ещё раз вздыхаю и пытаюсь улыбнуться. - Всё. Не буду больше, - обещаю я. - Просто ехала, вспоминала всё... Как шла пешком целую остановку, как страдала и плакала. Я ведь тогда загадала: если меня не нагонит автобус – я вернусь. И автобус взял и догнал. Я увидела знак судьбы и уехала. - Хорошо что уехала. Если бы ты вернулась, я бы не написал никакого доклада. - А он важный был, этот доклад? - Ты даже не представляешь себе, насколько. Кстати – он потянул тогда на приличную премию. - Да? Значит, тот автобус подослали, чтобы ты обогатился? - смеюсь я. - Ну, не обогатился, но.. было очень кстати.. для свадьбы… - Для свадьбы? – я смотрю несколько оторопело, и он усмехается. - Ну, не совсем свадьбы, но… свадебного путешествия. Он молчит и улыбается. Я тоже. - Не понимаю, - честно говорю я. – Я чего-то не знала? - Да ты ничего не знала, - говорит Слава. – Может, и к лучшему это было тогда. - Каюсь… - говорю я искренне, - прости запоздало. Я тогда, действительно, кроме своих забот, ничего не видела. Я как-то отогрелась с тобой, мне было так хорошо, тепло, как в детстве, как-то под защитой, легко, весело... А потом… потом однажды вдруг случилась одна вещь. На миг я замолкаю. Думаю: рассказывать или нет? Нужно ли? Это такой маленький эпизод, такой давнишний и случайный, и всё равно он ни на что не повлиял. Зачем он ему?

Но тут же голос разума тонет в волне ностальгии, в приступе доверия, в куче неорганизованных доводов: "нет, раз уж так всё вышло - пусть будет всё до конца, я расскажу, раз уж мы встретились, тем более, ничего особенного и не было" - и я не успеваю даже додумать, как уже говорю:

- Вдруг мне однажды представилась картинка: я стою одна, на каком-то большом пространстве, очень большом, как лётное поле. Вокруг ни души. И ко мне идут два человека с разных сторон – ты и Саня. И я вдруг понимаю, что кинуться хочу к тебе. Что мне с тобой важнее и интереснее. И... значительнее... и... роднее. И вот это было очень страшно. По-настоящему страшно. Я отбросила эту картинку, буквально отшвырнула, и она свернулась, растаяла и больше не появлялась. Но какие-то мгновения было невероятно страшно… Кстати… я ведь никому не могла это рассказать. Никому. И не рассказала. Только тебе вот сейчас... И, может быть - зря...

Глава 5

Он молчит, слушает спокойно. И я вдруг осознаю, что он мне очень нравится. Всё в нём нравится: его мало тронутое временем тонкое лицо, его худощавость, его закинутая за голову рука, его красивая проседь, даже его светло-серый пуловер, тщательно отглаженный, что не ускользает от моего глаза. Вдруг внезапно я ощущаю удобность и ухоженность всей атмосферы вокруг, и то, что на подоконнике лежит включенный ноутбук, и то, что в двухместной палате больше никого нет... И то, что меня пустили в неправильное время... И этот аккуратно отглаженный пуловер... Ну, вот да, кто сейчас гладит трикотажные мужские вещи? Я глажу, например. Но знаю, что не все. Встряхнули хорошенько, расправили на верёвке - и хорошо. Значит... значит, он не одинок и не заброшен. Почему я о самом главном всегда думаю в последний момент?.. - Ну ладно, - говорит, наконец Слава, насмотревшись на моё замешательство. - Откровенность за откровенность. Ты не знала самого главного. В тот момент, когда мы с тобой так романтично танцевали у меня в квартире, в Питере меня ждали. Старая подруга. Ещё с тех времён, когда я учился там. У неё был очень неудачный брак, который потом тоже распался. И мы думали о том, чтобы быть вместе. Она изыскала мне перспективы в Питере. Моя жизнь должна была серьёзно меняться в ближайшее время. И тут на меня обрушилась ты. Сначала мне было просто забавно. Ты была такая милая, живая, словно весна. От тебя веяло свежестью. Фиалка среди снега. Я тебя всегда про себя называл Фиалкой... Ты, конечно, изменила мою жизнь. Что-то ворвалось ко мне новое, а может, не новое, просто забытое, мне хотелось тебя ждать, хотелось тебя встречать, я думал о тебе… - А что ты думал? Что-нибудь глупое? - хмурюсь я. - Почему глупое? Я думал: вот сейчас Фиалочка прибежит, небось, голодная, надо ей салатик сделать. Вот книжка любопытная, надо ей показать, может, она читала. Вот музыку надо дать послушать, что Фиалка скажет, интересно… Ну, вот как-то так я думал о тебе.

Он машет своей лёгкой рукой и улыбается.

- В тебе была какая-то весёлая спонтанность, которую я редко встречал в женщинах, - говорит он, помолчав. - Когда-то такой была Нина в свои 16 лет. Удивлённо-распахнутая всему, отважная. А потом повзрослела. И я тоже повзрослел. А ты… ты так и осталась девчонкой. Ты дурачилась, смешила, ты мне словно возвращала юность. Которой, собственно, у меня и не было. Я ведь рос вундеркиндом, всё время учился. Нина меня как-то выпихнула из мира книг. А потом это сделала ты. А потом… потом я вдруг понял, что хочу утром просыпаться и видеть твоё лицо рядом. Каждое утро. И поскольку это было незапланированным, это заставляло задуматься. - И ты очень кстати уехал. - Нет… я тебе скажу ещё одну страшную тайну: я не должен был ехать. Моя работа была заявлена в другом сроке – осенью. Я поменялся. Это было лучшим выходом из всего. - То есть, ты уехал специально? Нарочно? - Получается, да. Если бы остался – могли бы разрушиться судьбы, планы... Мы с тобой были слишком близко. А наши половинки слишком далеко. И… я наступил на все прелестные чувства. Мне пришлось довольно сложно форсировать работу в сжатые сроки. Я работал ночами. И ты становилась реальной опасностью. - Я – опасностью? Ты правда так думаешь? - А ты так не думаешь? - Не знаю… Я и сейчас не знаю. - Я не сомневаюсь, что ты и сейчас не знаешь. Именно поэтому мне пришлось тогда одному решать за всю эту нашу кучу людей. Не могу сказать, что мне это было радостно. - Вот почему ты был такой грустный последние дни… Но… тогда… зачем тогда ты меня поцеловал? Так впечатляюще. Если всё решил? - Впечатляюще?

Он смеётся и какое-то время смотрит на меня с уморительным выражением. – Хороший вопрос. Действительно, зачем это её поцеловали... как это посмели? Слушай, только совершенно обворожительная женщина может спросить: зачем ты меня поцеловал? Да... ошибся я, ты и сейчас не изменилась. Это, наверное, просто я постарел. А ты осталась прежней, такой же девчонкой. В общем, отвечаю. Во-первых, потому что хотел тебя поцеловать. Во-вторых, я понял, что мы прощаемся. И в-третьих… в-третьих, у меня в душе всё-таки таились, видно, какие-то подспудные надежды, что после этого вдруг всё сдвинется. Что нарушится это равновесие, этот застой, в который мы оба попали. Видимо, я всё-таки предполагал вариант, что у нас получится быть вместе. Но когда я увидел твоё паническое бегство, я понял, что ты решительно не готова к переменам. - То есть, ты всё-таки хотел меня соблазнить? - веселюсь я. - Разбудить, - серьёзно говорит он. - Прекрасный сон не может быть долгим. Он либо кончается, либо превращается в кошмар.

И опять мы смотрим друг на друга, и я под его взглядом опускаю глаза. Потому что опять чувствую себя двадцатилетней, неустойчивой, почти глупой. Странно. Получается, что весь мой опыт, вся моя прожитая жизнь летит в клочья просто под взглядом мужских синих глаз?.. Что это?.. Я вздыхаю и не знаю, что сказать. А что тут скажешь, если ты теряешь способность быть взрослой и мудрой?

Его взгляд вдруг отрывается от меня и меняет выражение. Я скорее чувствую, чем слышу движение за спиной и холодок из коридора через открываемую дверь. Я оглядываюсь. Девушка в дверях нерешительно смотрит в нашу сторону, придерживая стол на колёсиках.

- Святослав Николаевич, пообедайте? – голос у неё извиняющийся. – А то совсем остынет же... - Спасибо, Маша, поставь, – он лёгким жестом руки указывает в угол палаты.

Маша послушно устанавливает тележку, а я вспоминаю, что его жесты были всегда такие - обманчиво-лёгкие, невесомые, но отточенные и повелительные. Жесты короля.

- Я, наверное, пойду, - говорю я и поднимаюсь. – Не буду тебе мешать застольничать. Но если ты хочешь, я тебя покормлю.

- Хочу, - говорит он и смеётся. – Но я сам ещё в силах. А ты можешь остаться. А хочешь позастольничаем вместе? Я сейчас распоряжусь, чтобы прислали второй обед.

Распоряжусь… И этот тон у раздатчицы…

- Послушай… а.. почему ты здесь? Ты чем занимаешься сейчас?

- Всё так же преподаю. В девяностых пережили сложное, как и все. Мои мифы никому не были нужны. И мы сами никому не были нужны. Хотели с Людой уехать, но… остались. Потом всё наладилось, сейчас я читаю лекции в двух университетах – в Питере и Москве.

- Значит, ты бываешь у нас часто?

- Скорее регулярно, чем часто.

- Но почему ты именно здесь лечишься?

- Да, это странно выглядит. На самом деле всё очень просто объясняется: главврач этой больницы – мой старый школьный друг. Когда-то он меня уже поштопал, и так хорошо поштопал, что я доверился ему снова.

- Это сложно? – встревоженно спрашиваю я.

- Жизнь вообще сложная, - уклончиво говорит он и юмористически поднимает брови.

Я не принимаю шутку, смотрю пытливо, но он опять уклоняется от прямого ответа.

- Не сложнее, чем в первый раз, - говорит он с прохладой в голосе, и мне становится немного неловко. Кто я всё-таки такая чтобы расспрашивать о таких почти интимных вещах? Он не один, он не брошен, за ним ухаживают, о нём заботятся. Его близкие, его жена. Может быть, дети. Но почему-то я не могу расспрашивать его по-дружески о жене и детях. Он меня спросил, а я не могу. Почему? Наверное, потому, что это неважно. Важно сейчас – он сам.

Я встаю, подкатываю столик к его постели, выпрямляюсь, забираю свою сумочку.

- А можно, я ещё приду? – спрашиваю с улыбкой

- Ну, конечно, приходи.

Интересно, он помнит, как когда-то именно этими словами всё и началось? Он улыбается так, что можно подумать – помнит… Нет, надо быстрей уходить. Я тихо касаюсь его руки прощальным жестом и иду к двери.

На пороге оглядываюсь: он смотрит мне вслед.

Глава 6

Я иду по коридору – но не к входной двери. Иду вдоль – из конца в конец коридора - и внимательно читаю таблички на дверях. Коридор бесконечный и безысходный, как тоска, как просека в лесу после пожара. А, впрочем, вот и полянка посреди просеки. И тут совсем другая атмосфера: уютные диванчики, тюлевые занавески на окнах, сквозь них брызжут солнечные лучи, рамы приоткрыты, тюль колышется, за окнами плещется золотистой листвой осенний день. Да, вот такими ещё могут быть больницы, это как-то по-домашнему, сердечно…

Я обхожу полянку по периметру – вот оно: «ординаторская».

- Можно? Подскажите, пожалуйста, как найти главного врача?

Мужчина за столом поднимает голову, смотрит на меня, снимает очки, у него утомлённые глаза.

- Я главврач, что вы хотели? – устало спрашивает он.

На секунду я застреваю, потому что совершенно не знаю, как представлять себя. Старая знакомая? Нелепо. Ну, какая я старая знакомая? Разве что совсем уже очень старая. Но даже и это неправда, потому что никакая я не знакомая. А даже если и старая знакомая – всё равно, мне не обязаны сообщать никакие подробности. Я не жена, не член семьи, не родственник. Представляться сестрой ещё более глупо – он же школьный друг, знает про всё... Ладно, деваться некуда. Я всё время сегодня глупо выгляжу, значит, такой мой день. И я не могу уйти, ничего не узнав.

Собираю всю решительность, но голос всё равно предательски рвётся:

- Я хотела бы узнать о Кораблёве Святославе Никола…

- Вы Ия Александровна?

Я на секунду теряю дар речи. Точно – сегодня немыслимый день.

- Да. Почему вы меня знаете?

Глупый вопрос, но я уже, кажется, привыкаю чувствовать себя сегодня глупо. А доктор начинает одной рукой тереть лоб, потом глаза – по-детски непосредственно, и по-детски отчаянно. Потом поднимает на меня взгляд.

- Извините, - говорит он. – Я только с операции. Я вас не знаю. Но Святослав говорил, что к нему придут. Назвал имя. И я подумал…

- Он так сказал обо мне? Что именно я приду? – изумляюсь я.

- Ну, если вы Ия Александровна, то, наверно, именно про вас, - слегка усмехается врач.

Ещё более дурацкий диалог. Я изо всех сил собираюсь.

- Я просто хотела узнать о его состоянии.

- Состояние стабильное, готовим к операции.

- А можно узнать, с каким диагнозом он поступил?

- Предынфарктное состояние. Ну, вы же, наверное, в курсе…

Он наскоро, привычно, произносит несколько фраз с дежурной интонацией, наверное, он всем сообщает одно и то же. Слова, в общем-то, знакомые, но всё, вместе взятое, ничего мне не объясняет. Шунтирование, коронарные артерии, митральный клапан… Мне ничего не остаётся делать, как кивать с умным видом, и я киваю, но совершенно не могу слепить из этих слов ничего вразумительного.

- День операции известен?

- А он вам не сказал? Послезавтра.

- Это очень опасно? – всё-таки, спрашиваю я и чувствую себя уже просто совсем дурацкой школьницей.

- Ну, вы же понимаете, это всё-таки сердце… - говорит врач спокойно. – А врачи - не боги. Не боги мы…

Он слегка разводит руками и потом опять начинает тереть своей крупной ладонью лоб и глаза, и я вижу, как ему хочется остаться одному, запереть дверь, растянуться на белой кушетке, закрыть глаза, забыть, что он не бог…

- Спасибо… - вежливо говорю я и аккуратно, стараясь не стучать каблуками, выхожу из кабинета.

И тихо иду опять по коридору мимо множества дверей. И думаю: за каждой этой дверью в этом бесконечном, безысходном коридоре – ожидание и надежда, ожидание и надежда…

На улице косое солнце вспыхивает в лужах, играет в листве, всё моё существо тянется к нему, словно я сама вдруг выздоровела после тяжёлой болезни, я иду торопливо через двор, обходя красиво засыпанные листьями лужи, и мне кажется, что из каждого окна мне смотрят вслед...

* * *

Дома всё спокойно. Мирно, привычно. Уютно, надёжно. Только ворох одежды на диване говорит о моём утреннем смятении и судорожном броске в прошлое.

Я убираю вешалки с платьями и блузками, расправляю их в шкафу аккуратно, тщательно, словно хочу стереть все намёки на сегодняшнее утро. Странно это. Странно, что мне хочется всё скрыть. Не было такого никогда. За всё время семейной жизни у меня не было желания скрыть что-то от Сани. А вот сейчас есть. Словно я – это не я…

Достаю из сумочки открытку, чтобы тоже её куда-то деть и опять думаю: нет, это не я. Не свойственно мне это – куда-то что-то прятать, девать, скрывать… Ну, лежала бы в сумке какая-то открытка и лежала. Кому она там нужна - да никому, никто из моих домашних по сумкам не шастает. Да я и не считала, что у меня в сумке может лежать что-то подозрительное. И никто не считал.

Да и не лежало там никогда ничего подозрительного! В том-то и дело! Только вот сейчас… Но почему, почему? Ну, ничего же там нет особенного, в этой короткой надписи…

Я перечитываю открытку. «Здравствуй, Фиалка». Нет, неправда – есть. Есть что-то в этом особенное, уже вот в этих двух словах что-то такое, что заставляет сердце жить по-другому…

Я представляю, что открытку читает Катька. «Мама! Это что ещё за Фиалка?» Катьке даже в голову не придёт, что это может быть для меня, обо мне. Что это могу быть я…

Ну и лучше, чтобы и не пришло совсем. Пока она в пике свои непримиримых тринадцати лет. Пусть лучше уроки учит, о школе пусть думает… Да, да, пусть лучше это к ней не попадётся. Пока. А может быть – никогда.

Я решительно становлюсь на колени перед шкафом, открываю нижнюю секцию, вытаскиваю старые школьные свои альбомы, запихиваю открытку в середину. Вот так хорошо - сюда уже точно никто не полезет. Хотя ужасно глупо, ужасно. Ничего же в ней нет особенного, в этой открытке - ни лирики, ни интимностей, ни даже какой-то ностальгии. Почти деловой текст.

Значит, всё, что я хочу спрятать – это не в открытке? Это во мне?

Значит, это я себя хочу спрятать от всех? Затиснуть себя в пожелтевший школьный альбом, чтобы забыть, затоптать?..

Сижу на полу в непонятных, дурацких чувствах. А бульон в кастрюле давно бурлит. Бульон, который я предусмотрительно поставила на газ, сразу как пришла…

Я поднимаюсь с колен, вхожу в кухню, убавляю огонь. Достаю овощи, раскладываю на столе аккуратно, я люблю готовить так, чтобы всё перед глазами было красиво. Во время медового месяца мы с Саней ездили в Грузию, и я увидела, как хозяйка дома там готовит. Она клала всё в хрустальные вазы – тёртую морковь, свёклу, промытый рис – всё в хрустальных вазах, весь стол был заставлен хрустальными вазами разных размеров и форм, а помидоры красовались в вазе на длинной ножке.

Я тогда подумала: хрустальные вазы – это всё-таки пошлость, мещанство, но каким же праздничным и величественным становится банальное приготовление плова или борща, когда перед тобой всё красиво. И я завела эту эстетскую традицию у себя. Не с хрустальными вазами, конечно, а просто повыкинула все облупленные миски, треснувшие тарелки, накупила красивой посуды, да и на свадьбу нам надарили всякой красоты в дом. И теперь мне нравится, когда красные помидоры лежат на синей гжельской тарелке, а зелёный лук – на терракотовом узорчатом блюде, а нашинкованная капуста – в старинной сиреневой супнице с витыми ручками, оставшейся от Саниной бабушки, а ей - от своей бабушки…

Руки мои привычно делают своё дело, а в голове, как заведённое, всё крутится и крутится: ничего особенного, просто старый знакомый... И вполне можно рассказать всем, и даже Катьке, про эти пластинки, про всю эту историю… Но я понимаю: не могу. И это всё крутится и крутится тупо, пока этот крутёж не прерывает телефон. Двумя мокрыми пальцами я поднимаю трубку.

- Хай! Привет из Торонто! – взрывается в трубке весёлый Эмкин голос.

- Господи! Ты где? Ты откуда? – удивлённо кричу я. Вот кому я несказанно рада, вот кто меня умеет вытряхнуть из всякой дурости.

- Здрасьте, откуда! От верблюда! Из соседнего дома, откуда ж ещё!

- Чудище! Ты ж завтра должна была прилететь!

- Здрасьте! Я же сказала: одиннадцатого!

- Ты сказала: встретимся в среду! - упираюсь я рогом.

- Ну, правильно я сказала, - совершенно не теряется Эмка. - Мы и встретимся в среду, завтра. А сегодня я буду отсыпаться, у меня акклиматизация. Я вот только с самолёта. Или мне обратно улетать, я не понимаю? – весело интересуется она. - А ты что такая опрокинутая?

От Эмки не укроешься. Она, как всегда, чует все оттенки моего настроения. Даже если она только с самолёта.

- Да нет, всё нормально, - говорю я невразумительно.

- Не-не, давай говори, - не верит Эмка. Я слышу, что она там что-то жуёт и захлёбывает, чаем, наверное. - Говори, а то не усну, буду мучиться. И завтра не приду, буду бояться. Может, у тебя намечается прибавление семейства?

- С ума ты сошла, типун тебе на язык! – возмущённо кричу я.

- О, то-то, уже лучше. А то притихла там, - веселится Эмка. – Ну, так что стряслось-то, я же чувствую!

От Эмки не отвертишься. Проще что-то соврать. Хотя она, конечно, не поверит. Но хоть до завтра оставит в покое. А завтра – целый вечер наш. Даже ночь.

- Да ерунда, - выкручиваюсь я, - просто книжку тут читала…

- Ну-ну! - подбадривает Эмка. – Что за книжка? Эротический роман?

- Да, - обрадованно подхватываю я. - Именно эротический. И вот думала, можно ли любить двоих?

- Книжку она читала, - проницательно иронизирует Эмка. - Ладно, завтра вечером разберёмся, что там за роман. Короче, это называется «полиамория».

- Как? "Поли" – что? – изумлённое переспрашиваю я? – Как ты сказала?

- Полиамория, темнота! Это когда любишь двоих или троих… Или там четверых… Одновременно, поняла? Да это нормально, не переживай! – успокаивает она меня.

- Ты смотри, Катьке не проболтайся про свою полиаморию, - предупреждаю я.

- Ой, вот кто-кто, а уж Катька-то твоя точно про это знает больше нас с тобой… Ладно, завтра всё расскажешь, я уже падаю…

…И опять тишина в моём доме, и опять руки мои привычно порхают вокруг кухонного стола: моют, режут, шинкуют, большая кастрюля на плите наполняется то одними овощами, то другими, цвет в ней меняется со светлого на тёмный, а кухня наполняется то одним прекрасным запахом, то другим… Борщ – это искусство, и я готовлю его по выходным, по праздникам. И Саня, и Кирка – любители моего борща. Борщ, пылающий и густой – мужское блюдо, оно и требует более фундаментального подхода, не то что куриная лапшичка, которую даже Катька может сварганить за полчаса. Борщ – это, на минуточку, симфония, это на весь день, хорошо, я бульон ещё вчера приготовила, главную увертюру. А сегодня – только отыграть саму овощную симфонию, а вся партитура уже годами семейной жизни разложена и отработана. Я выключаю газ и прикрываю кастрюлю крышкой - пусть томится теперь.

Наливаю себе кружку чаю и медленно хожу по комнатам. Задерживаю взгляд на всяких мелочах, привычных и милых, словно ищу спасательный круг. А дом и есть мой спасательный круг, мой якорь.

Я люблю свой дом. Я создавала его сама. Сюда мы пришли с Саней после свадьбы. Здесь были зачаты мои дети. Сюда мы привезли их из роддома. Сначала Кирку. Он ещё не родился, а был уже Киркой, так было решено дедушкой Кириллом Васильевичем, и мой папа согласился – пошутил, что в его честь уже назвали зятя Александром, и один папа укомплектован, а теперь для симметрии надо в честь другого папы назвать мужика Кириллом. И мама говорила: Кирилл, такое красивое имя, такое редкое и модное…

А когда настал черёд Катьки – тут я уже сказала твёрдо: теперь мы сами называем. И мы с Саней посмотрели друг на друга и поняли друг друга без слов.

Конечно же, Катя. Катя Татаринова, главная девочка в жизни Сани Григорьева, гордячка и задавала с косами в колечках, которая лупила мальчишек и взрывала гремучий газ, и говорила: «Григорьев – яркая индивидуальность, а Диккенса не читал». А потом и сама стала Григорьевой. А у нас уже сразу получалась Катя Григорьева – и поэтому быть сему. И опять все восхищались, и особенно Санины родители, почитатели «Двух капитанов», а моя мама опять говорила: Катенька, какое красивое имя, и такое редкое и модное…

А Катька получилась и правда похожа: задавала, командирша, и мальчишек лупила в детском саду и в начальной школе. Только глаза у неё не тёмные, а светлые, и косы светлые и без всяких колечек - просто льющиеся светлые ручьи…

Замираю в зале перед нашим семейным фото на стене. Здесь мы все четверо - и такие счастливые - маленькая Катька на коленях у Сани, Кирка, с уже пробивающимися чертами юноши рядом со мной... Вот так я жила, и была счастливой, и не надо мне было больше ничего... Мой дом, мой остров любви, где можно спрятаться от бурь, уткнувшись в надёжное плечо… Сколько же всего было здесь, в этих стенах за почти двадцать лет... На глаза мне уже готовы почему-то навернуться слезы, но за дверью раздаётся жизнеутверждающий топот, и я слышу, как проворачивается ключ в замочной скважине.

И я быстро шмыгаю и тороплюсь встречать своё чудо-чадо. Какое счастье, что мой дом сейчас не пуст. Сейчас распахнётся дверь, Катька ввалится – разгорячённая, пунцовая, взлохмаченная, затопает ногами, запрыгает, сваливая с плеч рюкзак - и опять я вернусь к себе, опять я буду нужна, опять я буду собой…

Глава 7

…И вот оно, вот оно долгожданное: весёлый звонок – и шум, шум в прихожей, возгласы, писки, визги, полные восторга – это моя Катька встречает гостью.

- Господа! - слышу я традиционное. – Я спешу вам сообщить пренеприятное известие!

Мы с Саней бросаем накрывание на стол и выбегаем из кухни - в прихожей становится тесно.

- К нам в гости приехала Эмма Адриани! – кричим мы все хором и счастливо обнимаемся с Эмкой – как всегда, весёлой, как всегда, нарядной, как всегда, блистательной и не победимой временем.

- Ой, похудела, помолодела… - растроганно замечаю я, с чувством прижимая её к себе.

- Помолодела лет на двадцать! – бесшабашно вторит Эмка, расцеловывая меня в обе щёки. От неё, как всегда, пахнет розой.

Когда я смотрю на Эмку, мне кажется, она осталась прежней, а я постарела. Эмке кажется то же самое, но только наоборот.

- Здорово, кэптен! - орёт она и по-боцмански хлопает Саню по плечу.

Когда-то по молодости лет моему жениху, а потом мужу, бесцеремонно доставалось от моей верной подруги. Но он с честью выдержал проверку временем, и через годы, пройдя стадии «упёртого Единорога» и «единорожистого Трубадура» навсегда остался «Капитаном».

В доме поднимается шумная суета. Кухня оккупирована, Катька, отчаянно грохоча, тащит табуретки.

Мы любим кухонные посиделки – как когда-то в юности. В кухне чувствуешь плечо друга, кухня – это уютно, это символично, и, чёрт возьми, это надо заслужить, этот наш тесный кухонный круг: не каждого мы с Саней будем принимать в кухне – только кровных своих, заслуженно любимых.

- Сейчас буду поить вас скотчем! – шумит Эмка. – Катерина, быстро тащи синие рюмки!

- Скотчем? Липучкой?? – у Катьки на лице квадратные глаза. Она в честь гостьи в новом длинном свитере и с распущенными волосами, совсем, как взрослая девица, а замашки всё детские, пацанские.

- Сама ты липучка! – немедленно парирует Эмка. – Рюмки давай родителям быстро! - И мне тоже? - Тебе для кока-колы! - Ой, фу, гадость! - Если гадость – сиди без рюмки!

Эмка не церемонится с моей Катькой, и вот чудо – Катька не ершится, не дерзит, не бодается, а хохочет и смотрит влюблённо. И Кирка всегда смотрел влюблённо. Мои дети обожают Эмку. Да все мы обожаем её, и я с каждым годом вынуждена признавать, что мне повезло не только с семьёй, но и с подругой.

С Саней на пару они аппетитно хлебают борщ - Санька по второму разу - а я сижу и любуюсь. Мой тёплый круг самых любимых людей со мной.

- Давайте выпьем за Кирилла, - предлагаю я, - пусть он сейчас вспомнит о нас и поверит, что он тоже с нами, а мы с ним.

Мы пьём за Кирилла. Пьём Эмкин шотландский дымный скотч и нашу пронзительную русскую водку. Говорим обо всём – это время общих разговоров, когда дочь ещё за столом, и все мы вместе. В основном, слушаем Эмку – о её заокеанских приключениях - приключениях, в которых не всегда понятно, где правда, где художественный домысел, но это и неважно – важно, что это Эмка, со своим азартом, артистизмом и неубиваемым жизнелюбием.

- И представляете, минус пятнадцать кэгэ!.. - Тётя Эм, как это делается, расскажи! – взволнованно просит Катька. - Да, - вмешивается Саня, - расскажи Катёнышу, может, она сбросит тоже сколько-нибудь кэгэ от своего цыплячьего веса… - Папа, ты ничего не понимаешь! – отмахивается Катька. - Вот здесь должны быть такие ямки, – она долбит отца по ключице. – А у меня нету! - И очень хорошо, - хором объявляем мы с Саней. - Вы ничего не понимаете в современной красоте!.. - Значит, так, - эпически прерывает Эмка наши подростковые проблемы. – Иду я со своими почти восемьюдесятью килограммами по Ванкуверу, а навстречу мне – инструктор по фитнесу… - Знакомый? – шумно удивляется Катька. – Прямо знакомый инструктор? - Какой там знакомый, впервые вижу… - А почему видно, что по фитнесу? – Катька опять с квадратными глазами. - По талии, - отвечает Эмка, не моргнув глазом. – Если вот такая талия, - она разводит руками, - значит, инструктор по фитнесу.

Мы с Саней хохочем, Катька, подумав, тоже закатывается. Несмотря на всякие позы и гордые взгляды, она жуткая хохотушка. В шесть лет она сказала: пусть тётя Эм родит сына, я за него выйду замуж. - Почему именно за него? – спросила я. - Она весёлая, значит, у неё и сын такой, мы бы с ним смеялись…

Я тогда посмеялась сама. Потому что это было мило и трогательно. И так далеко-далеко впереди это было – «выйду замуж». Но вот сейчас я смотрю на её разрумяненное лицо, уже не по-детски, а по-девичьи, почти по-женски обрамлённое волосами, и внезапный холод схватывает мне сердце. Я вдруг осознаю, что это скоро. И ЭТО – вовсе не замуж. ЭТО - просто она будет взрослой. И перестанет быть моей. И это уже совсем скоро – каких-нибудь четыре года пролетят стрелой – и вот такой Ромка будет уводить её навсегда…

Я передёргиваю плечами.

- …Вот так надо проводить отпуск, - тем временем подытоживает Эмка очередной свой рассказ. - А ты как отпуск проводишь? - обращается она ко мне негодующе. – Небось, драишь до упаду то окна, то полы. А вот в Америке среди приличных хозяек практикуется авангардный современный подход – называется, леди-флай.

- Как-как? – опять влезает неугомонная Катька. - Леди-муха! – припечатывает Эмка. - Что, правда? – Катька уже опять с квадратными глазами. - Леди-муха, клянусь мамой, - Эмка делает точь-в-точь такие же глаза. - Прилетает такая леди-муха в кухню - вжжжик, возится там десять минут, не больше - и улетает опять мухой в личную жизнь, полную интересных событий – вжжжик... И всё. Только десять минут. Вот ты, Екатерина Александровна, - Эмка торжественно нацеливает на неё палец с красным ногтем, - ты что сможешь сделать в кухне за десять минут? - Ну, я много чего сделаю, – дочь самонадеянно пожимает плечами. - Я… съем чего-нибудь, - под общий хохот начинает она… - Я пол могу подмести! – пытается она перекричать общее веселье. – Посуду могу помыть! Что вы смеётесь! - Посуду может побить, - встревает Саня. - Папа, ну папа! – возмущённое кричит дочь. – Я – посуду! Я – никогда!.. Тётя Эм, почему у меня такие тусклые предки? - Заслужила таких, - разводит руками Эмка, и обнимает её, и целует в обиженную мордочку. - Я лимон по биологии вырастила, - самолюбиво бурчит дочь. - Умница моя! – мирно гладит её по голове Эмка, и Катька затихает у неё под мышкой. - Кэптен, тащи гитару, - кивает Эмка Сане. – Время песен пришло.

Время песен пришло, наших песен. Мы - люди, у которых общее прошлое. Общее прошлое – общие песни. И когда они начинают звучать – мы опять молодые, опять бесстрашные, и всё можем, и весь мир у наших ног.

- Ну во-от, опять эти ваши песни Грига… - недовольно тянет Катька. Ей хочется ещё побултыхаться в рассказах о красивой заморской жизни, а тут какие-то старорежимные песни…

- Ты сначала дорасти до них, деловая колбаса, до этих песен Грига, - Эмка ерошит Катькины волосы.

- У неё будут свои песни, - говорю я, всё ещё загипнотизированная внезапным видением дочерней взрослости.

- У меня, конечно, будут другие песни, свои собственные, - заносчиво говорит дочь. – Пап, - кидается она к Сане, усевшемуся настраивать гитару. - Можно я за компьютером посижу?

- Полчаса, - хладнокровно назначает Саня.

- Почему так мало?!

Вопрос риторический, и Катька это знает, но страшно надеется на бонус в честь приезда любимой тёти Эм.

- Хочешь, на выставку поедем завтра? – заговорщицки шепчет ей Эмка. – Зарубежная фотография. И я нескольких авторов знаю лично.

- Ой, хочу! Ура! А Ромку возьмём?

- Конечно, возьмём.

- Ой, ура!

- Вот поэтому полчаса, - говорит Эмка.

Катька закатывает глаза и бредёт из кухни, демонстративно изо всех сил загребая ногами.

- Ладно, сорок минут, - бросает Саня ей вслед.

- Ой, ура! – Катька с топотом уносится.

- Что же вы такие тусклые предки-то, - смеётся Эмка, - задавили девку совсем.

- Ну, ты подумай, - делюсь я горестно, - не успел учебный год начаться, нахватала троек и даже двойку по английскому. - А лимон по биологии? – поднимает палец Эмка. - Лимон за лето вырастила, - иронически кивает Саня, не отрываясь от гитары. - Я его перед работой поливал, прямо как в армии, по часам. - А я подкармливала, - говорю я. – И красиво печатала этикетку. «Дерево лимонное, Григорьева Екатерина, 7-й «А»

Эмка хохочет и машет на нас обоими своими белыми руками – они у неё по-прежнему русалочьи.

- Да ты ж такая же была обормотка, ты вспомни себя… - говорит она сквозь смех. - Ты вспомни, как мы мой дневник закапывали в парке! - Так дневник-то твой был, - парирую я. - Так придумала-то ты!

Саня на эти компрометирующие воспоминания весело крутит головой, а Эмка обнимает меня, приникая щекой.

- Как же я по вам соскучилась, ребята мои… - вздыхает она. - Полгода быстро пролетает, но как же это долго… И вдруг продираешь глаза - и ни одного знакомого лица, кто твою жизнь знает и помнит… и любит… Сань, давай нашу… Или нет, сначала вашу…

И стены нашей кухоньки волшебным образом раздвигаются, нас уже не обступают шкаф, холодильник и газовая плита – нас обступает тёплая осенняя ночь. Чёрное небо, полное звёзд, распахивается над нами вместо потолка. И пламя немудрящего дворового костерка пляшет, как живое, перед глазами, и вокруг - лица сгрудивших вокруг ребят и девчат, твоих соседей, друзей с детских лет, и гитарный волнующий перебор, и чувство, что всё только начинается…

…И с дымом сливаются песни, ребята отводят взгляды, и шепчет во сне бродяга кому-то: «Не позабудь»…

Я смотрю на Саню. Конечно, он всё это помнит. И эти песни, и эти взгляды, которые мы сначала отводили друг от друга, а потом только я одна отводила, а потом и я перестала отводить – и так уже все знали про нас всё…

Страдают в бродячих душах Бетховенские сонаты, и светлые песни Грига переполняют их…

И всё потом было – и сколько всего было – сколько мы ссорились-мирились, расставались-встречались, пока не началось всё всерьёз, пока мы не поняли, что поссориться и помириться – это едва ли не самое счастливое, что может быть у людей…

И опять нервно повожу плечами, стараясь отогнать пережитое: разборки с местными авторитетами, на которые даже мне приходилось пускаться, наезды, ночные звонки, угрозы поставить на счётчик, бледное лицо Сани, когда он, кусая губы, выговаривал мне прежде, чем уйди из дома: дверь никому не открывай – никому – даже родителям, сидите тихо, береги детей… И мой долгий страх легковых машин, даже такси, после того, как меня чуть не затащили прямо на ходу, когда я вечером шла из магазина, но я догадалась заорать на всю улицу, и какие-то прохожие оглянулись, и это меня и спасло – я примчалась и потом весь вечер колотилась и отпаивалась валокардином, пока Саня не пришёл наконец, поздно ночью, живой, здоровый…

Я всё это отгоняю, и вздыхаю облегчённо, а тогда ещё долго не могла спать спокойно, всё вздрагивала по ночам от каждого стука за стеной, хотя вся эта банда была уже упокоена на нашем кладбище на самых привилегированных местах…

И всё прожито, и всё в прошлом, и какое счастье, что в прошлом…

Счастлив, кому знакомо щемящее чувство дороги, ветер рвёт горизонты и раздувает рассвет…

- Ну, ладно, девчонки, я пошёл, - Саня встаёт, улыбается. - А то там Катерина Александровна явно свои сорок минут умножила на восемнадцать. Мне завтра на работу, а вы тут догуливайте.

Он уходит, забрав гитару, а я достаю из ящика толстую синюю витую свечу, зажигаю её и гашу свет. Наше с Эмкой кровное время...

окончание следует

Глава 8

- Сначала я, - интригующе объявляет Эмка и разливает заново скотч.

- Ты меня спаиваешь, чтобы я прониклась твоей новостью? - спрашиваю я, смеясь.

- Именно, - Эмка грозит мне пальцем. – Потому что на трезвую голову в это ни за что не поверишь. Короче. Ты помнишь моего мотогонщика?

- Ещё бы мне его не помнить, - киваю я. - Его даже моя мама не может забыть.

- Так вот, – Эмка делает эффектную паузу. - Я его нашла!

- Ты его нашла? – у меня, наверное, как у моей Катьки, делаются квадратные глаза. – Где?

- В интернете, - Эмка залпом допивает скотч и морщится. – В этой всемирной помойке. То есть, пардон, во всемирной паутине. Ты не поверишь. Совершенно невероятная история.

- Рассказывай, - требую я. – Только не ври - тогда поверю. Итак, шла ты по Ванкуверу.

- Нет, никуда я не шла, а сидела в номере. Но в Ванкувере, это ты правильно угадала. С заказчиками мы всё порешали, завтра мне возвращаться в Торонто, а сегодня я сижу одна, и такая меня тоска взяла – прямо застрелилась бы. Что-то всю молодость вспомнила, и вообще выть захотелось. Или напиться вусмерть. И это всё было не спроста. Накануне, можешь себе представить, он мне снился. Так хорошо снился, мы с ним в дверях столкнулись, и он мне дорогу уступил. И почему-то прихрамывает. Но весёлый и молодой. У меня потом весь день было суперское настроение. А к вечеру прямо скурвилось совершенно, и сон этот из головы не лезет. И ещё два моих брака великолепных не лезут из головы. Короче, сижу и горюю, почему свою жизнь так бездарно пустила под хвост. Личную, конечно. Общественная у меня на уровне, сама знаешь.

Да, это я знаю. В Торонто Эмку переманили тётушки, в надежде, что тамошние женихи лучше подмосковных. Но у Эмки как с подмосковными не ладилось, так и с торонтовскими не срослось. Вечно у неё начинались страсти, потом они сгорали, и Эмка оставалась на пепелище – со своей русалочьей красотой и со своими многочисленными талантами.

И вот именно таланты-то её и держали на плаву, не давая скурвиться, по её образному выражению. Эмка начала с уроков, которые давала богатым чадам, а кончилось это частной художественной школой, где Эмка теперь преподаёт русский стиль. Школа её процветает, Эмка сама процветает и постоянно, как и раньше, жалуется, что занимается чёрт знает чем, вместо того, чтобы писать шедевры.

- Короче, надо было забивать свой прохудившийся эфир, - продолжает Эмка, – и я подумала: дай-ка, поищу этого гада, который испортил всю мою молодость. Слушай, я борщ подогрею, а? Жрать хочется после этого скотча…

- Это у тебя ностальгия, - определяю я. – Ну, и дальше что?

- Ну, забиваю треклятое имя в поиск – и нахожу! Представляешь? И думаешь где?

- Ну, вряд ли где-нибудь в пекарне, но предположить могу всё, – честно говорю я.

- Точно! Не в пекарне! – гремит тарелками Эмка. - На байкерском форуме! И под своим именем. Я-то сначала не поверила, думаю, ну, не до того же у мужиков фантазии не хватает, чтобы под своими именами на форумы ходить. Короче, не верю своим глазам, пять минут копаю – это он! Он! Захожу в этот форум под дурацким ником и начинаю нарезать круги.

- И он тебя не узнал?

- Нет, конечно, как о меня узнает, мало ли народу там толчётся. Тут своя методика. Короче, на подходящем месте пишу одну нашу кодовую фразу, которую может забыть только последняя сволочь. И думаю: интересно, последняя он сволочь или нет? И представляешь – он вспоминает эту фразу! Значит – не последняя сволочь! Короче, подруга, это была ночь открытий. Я за эту ночь чего только ни пережила. Разве что виртуального секса.

- Но вот это ты зря, - смеюсь я. – Надо уж было всю программу испить. Ну, а что дальше? Было продолжение?

- Было, было… Дай ещё хлебушка... Всё было. Была чёртова уйма роз. Рассказов было на мильён часов. И его, и моих. Ну, это уже в реале. В общем, тогда, через несколько лет после нашего феерического романа он на своём байкере куда-то врезался, байкер к чертям переломал, сам к чертям переломался, год восстанавливался, потом тренером работал, потом учился, потом уехал... Но уже не выпендривался. Короче, всё, как у меня! Но ты представляешь, мы там почти одновременно оказались! – восклицает она шёпотом. - Слушай, я прямо все косы себе чуть не выдрала с горя – ну рядом же были, рядом, в соседних городах, а я, дура, замуж пошла чёрти за кого.

- А он, конечно, не женат? - предполагаю я осторожно.

- Ну, конечно, нет, – ставит на меня глаза Эмка. - Настоящие мужики гордые. Нет, есть у него какие-то дети. Не помню, сколько. Женат был на байкерше. Она от него потом ушла к музыканту, сыну бывших хиппи, представляешь? Слушай, я весь борщ пожрала, ужасно вкусно. Что значит, здоровая семейная жизнь, ты же раньше готовить ни фига не умела…

Я опять смеюсь. Нет, я почти всему верю, просто я знаю Эмку. Ей надо дать излиться эмоциями, сверкнуть фейерверком, осветить пустые углы скучной, обыденной жизни. Потом она иссякнет и будет способна на человеческий разговор. Но это будет уже вторая свеча.

- Поэтому минус пятнадцать кэгэ? – понимающе киваю я.

- Ну да. Вообще аппетит потеряла.

- Я вижу, - киваю я на пустую кастрюлю, и Эмка, тихо хохоча, машет на меня руками.

- А что твои? – улыбаюсь я.

- Ой, дома очередная паника-паника, - закатывает глаза Эмка, - тётя Милица заламывает руки, тётя Котя пьёт капли датского короля. Одна тётя Маша на высоте: курит сигареты без фильтра и говорит басом:

- «Отстаньте от девочки» - басит Эмка, очень похоже изображая тётю Машу, и я покатываюсь со смеху.

- Тебе сколько лет-то, девочка? - веселюсь я.

- Сорок четыре – а что? Между прочим, это у нас тут глубокая старость, а там – всё только у людей начинается.

- То есть, у тебя теперь опять всё начнётся?

- Не знаю, - понизив голос говорит Эмка. - Я поэтому и приехала. Отвлечься. И тебя послушать. Что ты скажешь. Ты женщина трезвая.

Да, когда-то всё было наоборот. Трезвой была Эмка, а запутавшейся я. Кто бы мог подумать…

- А Саня, значит, не гордый, - задумчиво говорю я.

- Что? – Эмка вздевает бровь.

- Ты сказала, что настоящие мужики слишком гордые, чтобы быть женатыми.

- Саня… Саня – это другое дело. Саня - это любовь. У вас любовь. А я про нормальную жизнь, - отрезает Эмка. – Короче. Я тут недельку побуду, в себя приду, проверю чувства разлукой, Катьке английский подтяну, а ты пока думай, что мне делать.

Я смеюсь. Эмка влюбилась опять. Моя прекрасная, сумасшедшая Эмка…

- Слушай, на улице такая погода... - Эмка встаёт и одёргивает на своей шикарной фигуре шикарный джемпер. - Пойдём, я там покурю. Я прямо вся разволновалась…

- Ты же бросила!

- Бросила! Теперь опять начала. Видишь, что творится… Пошли! Ты же мне свою новость не рассказала. Как раз расскажешь. Мы на лавочке посидим, вокруг дома походим…

И мы на цыпочках выходим в прихожую, а потом – в ночь…

…Ночь. Тишина. Мои давно спят. Аккуратно, стараясь не звякать, я убираю посуду, рассовываю всё по привычным полкам. Вытираю стол, ставлю вазу с ветками рябины – Санька принёс, наломал где-то по дороге - и выхожу на балкон, накинув на плечи шарф. Ночь прекрасна – чёрная, бархатная, душистая.

Природа, как женщина – в разные свои времена пахнет по-разному.

Бурный весенний май пахнет, как юная девушка – свежо, легко и воздушно. А в конце июля, когда трава останавливается в росте, и колосится, и духмянится – это уже тридцатилетняя женщина во всём грозовом блеске своего расцвета. И этот густой запах перетекает потом в август и сентябрь, смешиваясь с ароматом яблок, груш, горечью рябины, сладостью креплёного вина – это, наверное, наш возраст, возраст поспевших плодов и спокойной зрелости. А потом терпкие фруктовые нотки исчезают, уступая изысканной утончённости увядающих листьев… Так пожилая леди вынимает из шкафа свои старые альбомы и дневники – и от её волос пахнет осенними листьями, и от альбомов пахнет осенними листьями, и сам шкаф пахнет осенними листьями… Она листает пожелтевшие страницы, шелестит, словно листьями, старыми фотографиями и открытками, «Здравствуй, Фиалка»…

Я так ничего и не рассказала Эмке, свела всё к шутке.

А нечего мне было рассказывать. На фоне феерической Эмкиной истории мой случай прост и тих. И ничего особенного в нём нет. «Здравствуй, Фиалка». И больше ничего…

Только почему я об этом всё время думаю?

Странно это вышло – мы обе встретились с прошлым. Может быть, в атмосфере что-то стряслось – и волна этого прошлого поднялась над миром? И подхватила меня здесь, под Москвой, а Эмку там, за океаном?.. А может, не нас одних? Может, множество женщин стоят сейчас на своих балконах, мысленно уплывая против течения времени?..

Но зачем? Почему нас вдруг кинуло в двадцать лет назад?

Правда, кинуло по-разному. Эмка опять влюбилась – и снова стала юной. А я? А меня просто так… «Здравствуй, Фиалка»…

Да, конечно. Я когда-то была фиалкой. Наверное. А сейчас... сейчас осень.

Я аккуратно закрываю балкон, словно дверь в Несбывшееся. Сажусь за стол, смотрю на живописный пламенеющий букет, трогаю красивую листву… Да, моя дорогая Фиалка, кончилась твоя весна, и ты теперь Рябина…

Ну, здравствуй, Рябина…

* * *

…Дождь. Окна плачут, и картинка за стёклами ломается, размывается, словно акварель. Утро. Мои разбежались, шурша и стреляя зонтами, Катька - завывая на весь дом, что, вот, срывается поездка с тётей Эм на выставку, и как теперь жить на свете, как жить, когда такая несправедливость!

Скоро девять, вся страна на своих местах, а я всё не знаю, как быть.

Вчера я всё придумала, сегодня всё передумала, а вот сейчас позвоню – и опять всё передумаю. Ну, и ладно. Набираю номер, здороваюсь.

- Я могу узнать… Кораблёв Святослав Николаевич…

- Операция в девять тридцать, позвоните в двенадцать часов дня.

- Спасибо.

Я кладу трубку и стою перед окном, перед дрожащей акварелью дождя. Ничего особенного. Просто три часа ходить по дому и жить своей жизнью.

Какое-то время я честно пытаюсь жить своей жизнью. Но в половине десятого, охваченная внезапной тревогой, понимаю: я должна быть ТАМ. Кидаюсь к окну - дождь утих. Вот и хорошо. Надо скорей.

Тревога подгоняет меня. Из автобуса я выбираюсь уже почти в панике. Останавливаюсь перед больничной оградой. Дождь кончился, но всё сыро и серо. Совсем не так было в прошлый раз – тогда вдруг вспыхнуло солнце, словно говоря: всё будет хорошо. Смотрю на часы. Половина одиннадцатого. Операция идёт уже час. А сколько она будет идти – и не узнала, и ни о чём не расспросила, идиотка… Хоть бы послушала внимательнее доктора, уточнила хоть что-то…

И можно было бы обсудить с Эмкой - и я так и хотела, и уже несколько раз практически открывала рот и… закрывала. Вдруг понимала: это только моя история.

Много лет у меня не было ничего своего, всегда всё с Саней было общим, и я бежала к нему со всякой новостью и с любой мыслью. И всегда считала, что так и надо жить вместе.

А вот сейчас душа вдруг захотела оставить всё себе. Может она лучше знает, душа? Может ей это нужно?

Ветка рябины свесилась через решётку бетонного забор почти мне в руки. Здравствуй, Рябина…

Машинально я отламываю её, влажную, слегка обдутую ветром. Машинально раскусываю горькую ягоду. Волнуясь, смотрю опять на часы. Десять сорок. Пожалуйста, не умирай, - прошу беззвучно. Ты мне ещё не сказал чего-то главного. Чего не может сказать Саня, чего не может сказать Эмка. Оказывается, я чего-то ещё не знаю. Оказывается, я прожила на свете столько лет, пережила столько всего, а всё равно чего-то не знаю – и поняла это, как только увидела тебя. Пожалуйста, не умирай, нам зачем-то нужна эта встреча!..

А если я зря приехала? Опять влезла в чужую жизнь, в чужую историю?

Дурацкие девчоночьи колебания. Он же прислал открытку.

Он же предупредил врача!

Он же сказал: приходи!

Господи, когда я в последний раз я была такой неуверенной, словно школьница?

Я решительно укладываю ветку на сумочку, торопливо прохожу двор, поднимаюсь на крыльцо. Я только постою возле двери. И, может быть, что-то узнаю.

В коридоре тихо, пустынно. Никому до меня нет дела, я быстро иду к операционной – в прошлой раз я запомнила эту дверь за углом, и перед ней ещё был диванчик – я стремительно сворачиваю за угол – и растерянно торможу. На диванчике сидят три женщины. И почему-то я сразу понимаю, кто это.

И чувствую мучительное смущение, потому что они поднимают глаза и видят меня. У них одинаково отсутствующий взгляд. Я готова провалиться сквозь землю. Ну, почему я об этом не подумала, почему?!

Надо как-то сделать вид, что я не сюда, что я посторонняя… А я и есть посторонняя... Как же неудобно... И я неловко разворачиваюсь к окну и делаю вид, что что-то ищу в сумочке. Ужасно глупо

Какое счастье, что им не до меня. Я для них чужая. Надо быстрее уходить и как-то сделать это непринуждённо…

А вот девушке в зелёном халатике явно до меня.

- Вы к кому?

- Я… я бы хотела встретиться с главврачом, - быстро нахожусь я.

- Он на операции.

- Да, я знаю… Думаете, не стоит ждать?

- Лучше придите после обеда.

- После обеда… Мне это неудобно, долго ехать, - выкручиваюсь я. - Я попробую подождать. Можно?

- Подождите, - легко соглашается девушка. Она привыкла к тому, что люди сюда приходят ждать и не удивляется.

Я облегчённо вздыхаю - всё устроилось. Можно никуда не сбегать, сесть на дальний диванчик, перевести дух. Конечно же, я теперь не побегу навстречу врачу с надеждой в глазах. . Здесь есть, кому бежать. Я здесь посторонняя. Но, может быть, так лучше. Я всё увижу издалека, я пойму издалека.

Украдкой кошусь на трёх женщин возле двери. Интересно, кто эта девушка в модных очках? Дочка? Падчерица? У старшей женщины аккуратная академическая причёска, строгий плащ с чёрным шарфиком. Это её зовут Людой, это, наверняка, она… А красивая элегантная блондинка с капельками серёжек в ушах – боже мой, так это же Нина! Я узнала её. У неё такие же ясные глаза, как на фото двадцатилетней давности. Нет, уже тридцатилетней… Значит, вот как, обе жены дружны. В общем-то не редкость, но мне приятно на это смотреть. Мне важно знать, что он не один. Но как они терпеливы, просто сидят, почти не переговариваясь. Просто напряжённо ждут. Но видно, что они вместе.

А я одна. И мне не сидится, мне хочется ходить, метаться, я снова рвусь к окну.

Опять дождь. Какой дождливый день… Опять перед моими глазами размывается зелёная и жёлтая акварель и покрывается зеркальными слезинками, и снова я шепчу: пожалуйста, не умирай, ну, пожалуйста, выживи, пожалуйста… целых четыре женщины стоят здесь за стеной и молят о тебе, пожалуйста, собери все силы, пожалуйста, выживи, пожалуйста, останься…

Стук двери. Я замираю и зажмуриваюсь. Вот сейчас я по голосам всё узнаю, по звукам… Я не должна спешить туда – я же тут посторонняя… Просто какая-то ничья Фиалка, которую когда-то давно целовали в комнате, полной книг и музыки. Когда-то давно-давно, когда была юность…

Боже мой, оживлённые голоса… почти весёлые голоса… и я улыбаюсь с закрытыми глазами, счастливое облегчение охватывает всё моё существо. Всё, теперь можно уходить…

Хотя нет, нет!

Пока люди возле операционной разговаривают, я почти бегу по коридору к знакомой палате, заглядываю – пусто. Быстро подхожу к кровати - она аккуратно заправлена, на тумбочке книга, я кладу на книгу свою рябиновую ветку и быстро ухожу.

Он всё поймёт.

Спускаюсь по ступенькам прямо в дождь. И иду сквозь дождь, не открывая зонта, иду через весь двор, в странном счастливом забытьи. В какой-то миг меня накрывает дежавю – двадцать лет назад я так же шла сквозь дождь, и так же глотала слёзы, и несла своё отчаяния, тогда я прощалась… А сейчас – встречаюсь?

А, может, быть, это я с собой прощалась тогда, а сейчас встречаюсь? С той, двадцатилетней, которую потеряла безвозвратно?

Может быть, может быть...

Дождь. Хорошо, что дождь. Он льёт мне прямо на лицо, стекает по щекам. И пусть. Так хорошо. Так не видно моих слёз – и горьких, и счастливых… рябиновых...

Саундтрек - Поль де Сенневиль, "Вальс дождя"