И это все?

Глава 1

Он приехал утром, когда она ещё не проснулась. Это было очень характерно для него — являться в такие часы, когда человек не готов к встрече, когда в доме ещё пахнет сном, утюгом, вчерашними духами и чем-то беззащитным, почти детским.

Я открыла дверь в халате, мокрые волосы скрыла под белым полотенцем. Он стоял на площадке с букетом. Букет был такой, что его хотелось сразу похоронить вместе с бывшим мужем. Три розовые хризантемы в прозрачной обёртке, обвязанные лентой, которая уже успела устать от жизни и от Андрея.

— Я к дочери, — сказал он. — Можно?

Как будто могло быть иначе... Я измерила его презрительным взглядом.

Ему было сорок два, но в этот день он выглядел моложе, чем прежде. Так бывает с мужчинами, которые уходят к другим женщинам: они вдруг начинают молодиться, светиться, покупать себе белые кроссовки и говорить фразами, в которых нет ни вины, ни памяти.

Подонок, короче.

— Она спит, — сказала я.

— Разбуди. У неё же день рождения.

Он произнёс это так, будто день рождения его, будто его забыли поздравить.

Я впустила его, затем прошла в детскую. Алиса спала на боку, обняв край одеяла. В двенадцать лет дети спят уже не как младенцы, но ещё не как взрослые. Они как бы репетируют исчезновение детства, но пока не знают, с чем им предстоит столкнуться.

Например, с жалким отцом.

— Лисёнок, — сказала я. — Папа приехал.

Она открыла глаза сразу, без капризов, без обычного «ой, мама, ещё пять минут». В её лице мелькнула радость. Я успела её увидеть и уже за это снова возненавидела Андрея.

Бывший муж вошёл в комнату слишком уверенно. Вручил букет, поцеловал дочь в макушку.

— С днём рождения, принцесса.

Он всегда называл её принцессой в те дни, когда не знал, что сказать. Алиса взяла цветы осторожно, как берут что-то хрупкое и неловкое. Посмотрела на них. Потом на него. Потом опять на цветы.

— Спасибо, пап...

— Ты у меня уже совсем взрослая.

Эти слова взрослые говорят детям, когда хотят от них удобства — нужно, чтобы поведение соответствовало. "Больше нельзя капризничать"

Он сел в кресло, но не снял куртку. Это был знак: Андрей не пришёл, а заехал.

Я стояла у шкафа и смотрела, как он улыбается. Улыбался он прекрасно. Даже слишком. У некоторых людей улыбка — это способ ничего не объяснять. Все стало ясно.

— А подарок? — спросила Алиса тихо.

Я даже не успела вдохнуть.

Он повернулся ко мне. Одним быстрым движением. Как будто передавал мне зажжённый фитиль бомбы: "На, забирай, не хочу умирать".

— Подарок у мамы, — сказал Андрей все еще улыбаясь. — Она тебе сама его подарит. Сейчас я не готов остаться, у меня дела.

— Как это — не готов? — спросила Алиса.

— Ну, сюрприз же, — засмеялся он. — Нельзя всё сразу.

Он встал. Поцеловал её ещё раз, уже в воздух, почти не коснувшись, и вышел в коридор.

Там он сунул мне конверт.

— Здесь ровно на учебу. Тетрадки, ручки. Разберешься? Посчитай потом.

— А подарок?

Бывший раздражённо посмотрел на меня. Очень раздраженно. Так смотрят люди, которых несправедливо застали на месте преступления.

— Слушай, не начинай с утра. Вот пожалуйста.

— Она будет ждать.

— Ну придумай что-нибудь. Ты ж мать.

Это была его любимая фраза. «Ты ж мать». Читаем буквально: у тебя есть обязанность быть святой, у меня — право быть грешным человеком.

— Андрей, ты сказал, что подарок у меня.

— Я не мог ей сказать, что не успел.

— Не успел или не захотел? Это разные вещи.

Он поправил воротник. От него пахло новым парфюмом. Не моим. Не нашим. Не из той жизни, где мы когда-то покупали Алисе пюре в баночках и спорили, какой комбинезон теплее.

— Я оплатил праздник, — сказал он.

— Ты оплатил половину месячной траты на художку, Андрей.

— Я сделал, что мог. У меня нет денег. Что ты привязалась вообще?

Нет, подумала я. Ты сделал ровно столько, чтобы потом сказать: «Ты ж мать».

Он ушёл быстро — я никогда не видела, чтобы так быстро надевали обувь. Алиса вышла в коридор в пижаме, с букетом в руке.

— Мам, а что он подарил?

Я посмотрела на неё и вдруг увидела: она уже всё понимает. Не до конца, но почти. Дети вообще всё понимают раньше, чем мы успеваем закончить ложь.

— На празднике, — сказала я. — Пора собираться.

И вот это «потом» стало жить в квартире отдельно от нас. Оно сидело на стуле, пока я гладила её платье, оно отражалось в зеркале, когда Алиса расчёсывала волосы, оно лежало в моей сумке рядом с конвертом, в котором были деньги не на подарок, а на то, чтобы праздник вообще не отменился.

Кафе называлось «Мармелад». Очень глупое название для места, где должно было произойти взросление. В кафе розовые шары, бумажные салфетки, детская музыка и официантка с лицом человека, который давно перестал верить в дни рождения и вообще какие-то праздники. Гости приходили с пакетами, коробками, мягкими игрушками, косметичками, книгами, кисточками и красками. Принесли новый мольберт из дорогого дерева. Алиса принимала всё благодарно, но каждый раз смотрела сначала на дверь.

Отец опаздывал.

— Он приедет? — спросила она.

— Приедет, лисёнок.

Я сказала это слишком быстро. Ложь бежала впереди моего языка.

Он приехал, когда уже вынесли десерт, приехал в белых кроссовках, свежий, красивый и совершенно пустой. В руках у него ничего не было. Букет, подаренный утром, тихо умирал в квартире.

Алиса заметила это первой. Конечно, первой. У детей есть особое зрение на отсутствие любви.

— Папа! — сказала она, но не побежала.

Андрей обнял её, оглядел стол, гостей, шары, поздоровался со всеми.

— Ну что, красота какая. Видишь, какой праздник я тебе устроил?

Он сел рядом с каким-то дядей из родни, которого видел второй раз в жизни, и сразу начал рассказывать, как трудно сейчас с работой, с валютным курсом, с безответственными людьми. У бывшего мужа всегда был великолепен навык разговора о трудностях, которые сам создавал другим.

Алиса сидела напротив меня. В новом голубом платье, торжественном для её тонких и белоснежных плеч. Она улыбалась подругам, пила сок, но всё время бросала взгляд на мою сумку — ту самую, чёрную с золотой застёжкой, в которой, по версии отца, лежало чудо.

Торт вынесли под музыку.

Он был не ужасный. Просто странный и пустой. И не тот, который хотела дочь. Не с тонкими сахарными цветами, не с зеркальной глазурью, не с маленькой фигуркой лисы на краю. Обычный белый торт с кривой надписью: «Алиса 12».

Свечи дрожали. Все хлопали. Кто-то снимал на телефон.

— Загадывай желание! — крикнула одна из девочек.

Алиса закрыла глаза.

Я вдруг поняла, что она загадывает подарок.

Она загадывает, чтобы отец оказался не таким. Чтобы он всё-таки достал из-за спины коробку. Чтобы взрослые не врали так гадко. Чтобы этот день не стал доказательством.

Она задула свечи.

Все закричали. Отец хлопал громче всех.

Потом началось вручение подарков.

Это была моя казнь.

Дети не умеют скрывать ожидание. Они могут быть вежливыми, они могут благодарить, но их глаза всегда выдают ожидаемое счастье. Алиса разворачивала упаковки, всех благодарила и улыбалась. Потом посмотрела на меня.

— Мам, а папин подарок?

Тишина не наступила сразу. Сначала ещё звенела ложечка, кто-то смеялся, официантка ставила тарелки, но для меня всё уже остановилось.

Отец поднял глаза. Медленно и с раздражением. Бывший муж не был испуган, но был недоволен тем, что сценарий вышел из-под контроля.

— Ну, — сказал он. — Мы же договорились.

— С кем? — спросила Алиса очень спокойно.

Слишком спокойно для двенадцати лет.

Андрей хитро засмеялся.

— Алиска, ну что ты как маленькая. Подарок потом будет.

— Ты сказал, что он у мамы.

Теперь уже слышали все это вранье. Казнь медленно продолжалась. Я могла спасти его и сказать: «Да, у меня». Могла придумать доставку, задержку, ошибку магазина, что угодно. Женщины умеют чинить мужские разрушения так искусно, что потом никто даже не видит трещин.

Но Алиса смотрела не на него, а на меня, и я вдруг поняла: если сейчас совру, она останется ребёнком ещё на пять минут, но потом будет знать, что её предали оба.

— У меня нет папиного подарка, — сказала я.

Слова вышли ровно. Почти красиво. Как нож из коробки. Удар клинком.

Отец откинулся на стуле.

— Ну спасибо, Маш. Молодец ты, конечно.

И это было прекрасно. Он действительно сказал мне «спасибо» за то, что я не согласилась быть его ложью.

Алиса кивнула, один раз и аккуратно, как взрослая дочь на похоронах отца.

— Понятно, — сказала она.

Никто не знал, что делать. Гости стали смотреть в тарелки. Одна девочка попыталась предложить ей открыть ещё чей-то пакет. Официантка застыла у стены с пустым подносом.

Отец начал говорить:

— Слушай, ну я же не сказал, что совсем не будет. Просто сейчас…

— Не надо, — сказала Алиса.

И вот тут Андрей впервые замолчал.

Она взяла кусок торта. Тот самый, белый, неудачный, чужой. Отломила вилкой уголок и съела. Потом посмотрела на меня.

— Мам, он нормальный.

— Кто? — испугалась я.

— Торт.

И безрадостно улыбнулась мне.

Я чуть не расплакалась. Нельзя плакать в кафе «Мармелад», когда твоей дочери двенадцать и она только что стала старше тебя. Ведь у меня отец — сибиряк, работал так, что деньги были всегда.

После праздника Андрей подошёл к ней у гардероба.

— Алиса, ты же понимаешь…

Она надевала куртку. Рукав застрял, я помогла.

— Понимаю, — сказала она.

— Я потом куплю, что захочешь.

— Не надо.

— Почему?

Алиса посмотрела на него с каким-то жалким любопытством.

— Потому что потом — это не подарок, Андрей...

— Алиса! — возмутилась я. — Не называй отца по имени.

— Ладно, мам.

Он не нашёлся что ответить.

На улице было темно. Шары мы несли в руках, они бились о фонари, о ветки, о наши плечи. Один шар лопнул у метро, и я вздрогнула. Алиса — нет.

Дома она поставила хризантемы в банку.

— Пусть поживут еще, — сказала она.

Потом сняла голубое платье, сложила его на стул, достала из пакета подаренную книгу и легла на кровать.

— Мам?

— Да?

— А можно я завтра не буду ему отвечать?

Я сразу поняла, о ком идет речь.

— Можно.

Она отвернулась к стене.

Я еще долго стояла в дверях. Тело Алисы стало детским, кукольным, почти прежним. Только почти.

На кухне лежал пустой конверт. Я хотела выбросить его, но почему-то не смогла и положила в ящик, к батарейкам, старым чекам и ключам неизвестно от чьей машины.

Иногда в доме остаются вещи, которые лучше никогда не принимать.