Хуч. Дорога в один конец

Глава 1

Моим верным собакам, Грейсу Дейси и Доротее Мак, посвящается. Покойся с миром лучшая часть моей жизни.

Я бы верно служил, и хранил, и берег - Просто так, за любовь – улыбнувшихся мне.. … Но не ждут, и по-прежнему путь одинок, И охота завыть, вскинув морду к луне.

(М.Семёнова)

До сегодняшнего дня жизнь маститого четвероного боксёра по прозвищу Хуч складывалась размеренно и предсказуемо. Дважды в день прогулки, сопровождаемые подвижными играми с хозяйкой, будь то беготня за палкой или мячиком, прыжки сквозь обруч или подъём по длинной деревянной лестнице на собачьей площадке — всё вызывало радостный восторг движения и удовлетворения собой, уверенность, что завтра и в последующие дни, месяцы, годы эта радость повторится — станет необходимой потребностью для хозяйки и самого Хуча. На завтрак и ужин питомец получал отменный собачий корм — лакомство, которое в миске никогда не задерживалось.

В свои пять лет Хуч так и не понял, откуда берётся еда, удобная и комфортная подстилка, полный поильник всегда свежей воды, тепло батарей в холодную пору, красивый и удобный кожаный ошейник с блестящими клёпками. Так было всегда, потому и стало привычным, а о привычках не задумываются — они или есть, или нет. Хуч знал своё место — личную территорию и дорожил ею. У хозяйки тоже были свои места: там, где журчала вода, а на стене красовалась полка с различными тюбиками и флакончиками, и широкое лежбище у стены, а так же маленький кухонный стол, где она употребляла свою еду и питьё. Всё это Хуч понимал и принимал, как некое правило, закон сосуществования– каждый достоин места, своего места — личного пространства, своей территории.

Они всегда жили вдвоём — Хуч и его хозяйка, тридцатилетняя Настя. И четвероногому жильцу было невдомёк, что в мире людей Настя до сих пор не обрела своего собственного места, и потому обрекла себя на одиночество. Хуч и представить себе не мог, что такое одиночество, счастье или несчастье, отсутствие единственно близкого человека, терзания, израненной ожиданием лучшего, души. Для пса она казалось одинаковой в любое время. Всё потому что Хучу Настя казалась идеалом человека: лёгкая, светловолосая, всегда источающая приятные запахи, и улыбчивая, и серьёзная, и всегда открытая для общения. Нет, она не знала собачьего языка, но её речь всегда была понятной и разумной.

Весенний лучистый свет и солнечное тепло надёжно поселились в окнах домов и на улицах города. Зелень ожила и наполнила воздух неповторимыми ароматами цветения. Хуч в них ничего не понимал, но к своему удивлению видел, как ими упивается хозяйка, как свет, цвет и запахи весны делают её лицо улыбчиво счастливым — загадочно радостным.

Окна домов распахнулись, чтобы впустить частицы буйства природы в жилища людей, сделать их светлее, просторнее, приветливее. Только вот звуки за окнами сделались другими — чуткие уши Хуча легко уловили эту разницу. Шум людского движения стал громким, долгим и тревожным — он не уменьшался, не успокаивался со временем, а только нарастал. Машины сигналили надрывно и требовательно, визжали разгневанные тормоза. Хуч давно научился понимать человеческую речь, и теперь мог разобрать в ней голоса тревоги и страха, смятения, горечи и возмущения, и ещё, ко всему этому звуковому потоку присоединилось бесконечное хлопание многочисленных дверей.

Лицо хозяйки тоже изменилось. Стало бледным и озабоченным, губы предательски дрожали, а в обеспокоенных глазах появились слезы. Хуч уже знал, что такое слёзы. Собаки тоже плачут — от боли, страха, смертельной опасности и безысходности. Он хорошо помнил этот выплеск собачьего горя, с тем пор, как глубоко поранил лапу и потерял много крови.

— Надо уезжать, Хуч. Соседи и знакомые покидают город… Власти говорят, что скоро сюда придёт беда. А я хочу тебя спасти, мой четвероногий член семьи. Нас всегда было двое — ты и я. Но я отвечаю за твою судьбу и жизнь… Я в ответе за нас обоих, — глотая солёную влагу, хозяйка известила любимца о внезапных переменах в их жизни. Но, даже собака смогла почувствовать, что она говорит не всё, что сказала бы человеку. По-прежнему считает, что Хуч не способен понять переменчивого каскада человеческих эмоций и выделить из них главный смысл?

А потом Настя спешно собрала чемодан и дорожную сумку Хуча. Гремя поклажей, они дошли до лифта, который Хуч долго, но терпеливо ждал, слушая гулкие перестуки человеческих шагов, наполнивших некогда спокойный подъезд.

Нет, их путь до места назначения не был похож на прогулку — хозяйка спешила, потому вызвала такси. Хучу пришлось нюхать до тошноты противный запах бензина и автомобильных выхлопов, но он опять стерпел, ожидая конца пробки, не обращая внимания на гроздья густой слюны, повисшей на бурлах и наморднике. Машина остановилось на парковке у большого здания, окруженного толпами людей, нагруженных чемоданами, сумками, рюкзаками и объемными пакетами.

— Железнодорожный вокзал. С тебя двойная оплата. Помнишь, так договаривались? — брезгливо пробурчал изрядно помятый и небритый, источающий стойкий чесночный запах, водитель, протягивая влажную ладонь за купюрами. — И убери, наконец, своего слюнявого пса, он мне загадит весь салон.

Поставив чемодан на вокзальный асфальт, хозяйка открыла шейную сумочку Хуча с надписью «Hooch», достала оттуда пакет бумажных салфеток, а потом сняла липкий намордники любовно вытерла морду питомца. Сам намордник, склоняясь над урной, вымыла из бутылки с питьевой водой и, вытерев насухо, водрузила на положенное место.

— Не хмурься, Хуч, — деланно строго произнесла хозяйка, а потом уже мягче, но также наставительно добавила, глядя в чёрные глаза любимца. — Такая собачья доля — терпеть, ждать, искать и защищать. Кроме меня тебя никто не приютит и не обласкает, а кроме тебя, Хучик, меня никто защищать не собирается.

И вдруг она уловила выражение понимания сказанного в глазах пса. Теперь хозяйка была уверена, что Хуч слышал и понимал всё и всегда. Пять лет девушка разговаривала с ним, как с человеком, а четвероногий, оказывается, полюбил слушать её голос. Нет, он не запоминал слова, а чётко улавливал последовательность звуков и речевую интонацию, подкрепляемую жестикуляцией. Так Хуч и научился разумно контактировать с хозяйкой. Но пес, не мог знать, что всё это время был для неё олицетворением легендарного Хуча из американского фильма «Тёрнер и Хуч» с Томом Хэнксом, полицейской собаки с трагичной судьбой, в честь которой и получил свою кличку, чтобы таких, как Тёрнеров Хуч, не забывали. И не в породе дело. Ну, не бордосский дог и что? Почему боксёр не может стать Хучем — мордой или телом не вышел?

Помещение, куда они вошли, показалось Хучу человеческим ульем. Длинными и плотными рядами люди стояли к окнам с надписью «Касса». Шумные, раздражённые толпы расплёскивали во все стороны острый запах злости и пота. Взрослые и дети не умолкали ни на секунду, а весь этот гвалт звуков способен был заложить любые уши. Душный и плотный воздух мешал Хучу дышать полной грудью, вновь заслезились глаза, а рот стал полон слюны.

— Жди здесь и веди себя смирно. Ни рычать, ни лаять здесь нельзя, — наказала Настя, привязывая поводок к радиатору батареи. — Потерпи еще… Ради меня. Ради нас.

И Хуч снова терпел. Оглядевшись, он обнаружил, что не единственный четвероногий пассажир в этом зале: разномастных кошек и разнопородных собак люди держали на руках, поводках и шлейках, в разноцветных переносках. Все животные обречённо молчали, воспринимая происходящее, как неминуемую участь, а не радостное путешествие по железной дороге. Ждать хозяйку пришлось долго, но вот она появилась и благодарно погладила Хуча по голове.

— Ну, вот и всё. Я взяла билеты в один конец. Сюда мы уже вряд ли вернёмся. Жаль, я очень привыкла к этому городу, с детства его полюбила, — грустно и как-то надломлено произнесла Настя.

Железнодорожная платформа обдала Хуча уличной свежестью и относительной свободой — здесь было меньше людей, и они вели себя спокойнее: толпились возле багажа, переговаривались, но не спорили и не пытались толкать друг друга. Настя вдоволь напоила Хуча, и они пристроились в теньке у стены вокзала, ожидая прихода поезда.

— Не волнуйся, сейчас поезда часто задерживаются, — успокаивающе произнесла Настя, скорее для себя, чем для Хуча.

Внезапно громыхнуло так, что воздух содрогнулся и разорвался на мелкие лоскуты, эхом звуков ворвавшись на перрон, полный отъезжающих. Страшно, тревожно, угрожающе и смертоносно изменилась обстановка. Люди падали на землю, бросив багаж, отползали к стенам вокзала, прикрывая головы руками. Хуч ничего опасного не увидел, но остро ощутил — всё вокруг стало непривычным: воздух судорожно дрожал, незнакомый острый запах облаком окутал перрон, уши перестали слышать, а из носа закапала кровь. Он не слышал, как кричали напуганные и окровавленные люди, но их страх и обречённость пёс почувствовал кожей. Вдруг Настя упала набок, больно натянув поводок, а на её лице и теле появились глубокие багровые полосы-борозды, из которых заструилась кровь. Удивлённые глаза хозяйки осуждающе глядели на окружающий мир, а красивый рот окрасился кровавой пеной.

Снова воздух взорвался каскадом грохочущих звуков, и резко пахнуло зловонным ветром. Настя по-прежнему оставалась недвижимой, а внутри Хуча творилось невообразимое: волна противления жестокой реальности, зародившаяся на кончике хвоста, током двинулась к туловищу, груди, лапам, голове. Так не бывает! Так не должно быть… Так нельзя. А в собачьей голове прозвучали слова любимой хозяйки: «кроме тебя, Хучик, меня никто защищать не собирается». Дорогое, близкое, родное нужно защищать — заслонять от потока несчастий и горестей мира людей: не дать беде уничтожить единственного человека на всю короткую собачью жизнь. И Хуч, распластавшись калачиком вокруг головы хозяйки, уткнул нос в её волосы, восхищаясь запахом и запоминая его навсегда. Вовремя.

Округа зажужжала мириадами необычных ос — огромных, острокрылых, многоголосых. Своими страшными крыльями они терзали всё живое, что встречалось на пути, жалами впиваясь в податливую человеческую плоть. Они добрались и до Хуча. Злобные насекомые все глубже и глубже бороздили тело пса, рвали-резали уши, пробивали шею, спину, левый бок. И Хуч опять терпел, но настал момент, когда дышать стало невмоготу, а глаза заполонил густой красный туман, на краю которого появились два огромных жёлтых глаза. Поезд пришёл, а жизнь Хуча ушла и не вернётся. Тогда пёс взвыл — дико, по-животному, бередяще душу, вкладывая в этот крик остатки собачьей воли, веры и верности двуногим.

Внезапно наступила тишина, но длилась она совсем коротко. Эту звуковую паузу тут же разорвали призывные крики раненых и умирающих: — По-мо-ги-те! Спа-си-те! Ско-ру-ю-у-у! Вскоре пространство вокзала наполнилось воем сирен машин «Скорой помощи», а среди пострадавших замелькали люди с носилками и медицинскими чемоданчиками. Двое бережно подхватили Настю и положили на подвижные носилки- каталку.

— Ещё дышит! Наложи жгут на левое бедро и перевязывай особо кровоточащие раны, а я займусь обезболиванием и капельницей. Надо спешить, иначе потеряем её прямо здесь, — распорядился старший, тщётно пытаясь выдернуть остатки поводка из холодеющего женского кулачка.

— Глянь, Гриня, — отозвался второй. — Это не она его спасала, а он её прикрыл собой, уже раненую. Пса пошинковало осколками на шматы, а у девчонки на голове только порезы. Повезло с защитником. И откуда собаке знать, что у нас голова — главное место?

Привокзальная площадь и перрон быстро пустели. Люди спешили в вагоны, доставлялись в больницы или, плюнув на всё, возвращались домой. А на голом асфальте одиноко пестрело истерзанное, мёртвое и уже холодное тело пса, которого человек раньше звал Хучем. Маленькая, рассечённая во многих местах, насквозь пропитанная кровью, шейная сумка с надписью «Hooch» валялась у головы собаки, но никто не обратил внимания на этот грязный кусок кожи. Мир людей снова бурлил, продолжая жить своей шумной и суетной жизнью, в которой Хучу больше не было места. Ни живому, ни мёртвому. Сильный порыв восточного ветра подхватил пятнисто-бурый предмет, и тот малым гумёнником воспарил над краем платформы, а потом устало опустился на блестящие, горячие рельсы, уходящие на запад.