Хронометр

Глава 1

В заветной шкатулке, где я храню разные важные для меня мелкие вещицы, лежат мужские часы «Победа», сделанные еще в СССР. Мы с папой звали их Хронометр, чаще, без всякого почтения к всепожирающему Хроносу, заменяя одну буковку. Полагаю, он лет на десять младше меня. Никелированный корпус изгрызен временем. На гранях желтовато светит латунная основа. Головка заводного ключа залапана до прозелени. На оборотной стороне и в механизме – целый культурный слой. По крайней мере, музейный реставратор, повозившись, сказал, что спасти Хронометр уже невозможно. Стекло когда-то меняли, но на нём успели появиться новые трещины. Только деловитый белый циферблат с чёткими арабскими цифрами девственно чист.

В том, что часы пребывают в столь плачевном состоянии – вина моя. С той поры, как в ночь с 11 на 12 апреля 1994 года Хронометр перешёл ко мне, где только, бедолага, ни побывал, чего ни изведал! Тяжело быть предметом первой необходимости человека небережливого, да ещё увлекающегося туризмом. Предыдущий хозяин тоже особой аккуратностью не отличался, но хотя бы нечаянные купания ему не устраивал. При отце это были самые точные часы в доме. Он проверял их каждое утро, сверяя с сигналами по радио, а если Хронометр пытался соврать – открывал заднюю крышку и шильцем подправлял что-то в маленькой живой утробе. Все мои часы всегда спешили, и я мечтала, чтобы папа подарил мне свои. Первое, что я сделала, вернувшись в четвёртом часу ночи из морга – надела Хронометр, чтобы теперь даже на ночь не снимать. И уже в день похорон заметила, что он убежал на целую минуту. Так и спешил двадцать с лишним лет, всегда давая мне немного форы. Только в последний месяц жизни совсем запалился и стал отставать. Я испугалась, пророча себе нежелательные перемены. Но нет, не случилось. Только вот Хронометр умер.

Я могла бы почистить то, что от него осталось. Но личная история серийного предмета – это как раз вся его грязь, потертости, трещины и щербинки. Тем более Хронометр – суровые мужские часы, зачем им красота?

Папа тоже обладал специфической внешностью. Шутник-сослуживец однажды изобразил его в виде динозавра. Хотя сравнение с гориллой было бы точнее: огроменный, мощный, со свирепым лицом и неистребимым запахом тучного, потеющего человека. Одноклассники как-то спросили: «А дедушка тебя не бьёт?» Я удивилась: папа, конечно, был йети, но самый добрый и веселый в мире. Мой вечный пособник в нарушении установленных мамой законов. А его силищей я по-детски хвасталась всем вокруг. Но мне не хотелось, чтобы люди замечали наше сходство, даже если речь шла о цвете волос и глаз. О том, сколько во мне отцовского, я начала понимать только после его смерти.

Он хотел стать историком. Провалил экзамены, и на следующий год престижный факультет штурмовать не решился. Поступил на химфак, и я точно знаю – работу эту не любил, хоть и исполнял честно. Историком стала я. Двадцать лет спустя после папиной смерти нашла его дневники. Так вот, кажется, рождению первенца он радовался меньше, чем моему поступлению на истфак. А ведь это правда – любовь к истории была во мне посеяна именно отцом. С чего всё начиналось? С рассказов про древнегреческие олимпиады, которые я пересказывала друзьям, как сказки. С посещений музеев. Умел ведь рассказать пятилетнему ребёнку о ржавых железяках и битых горшках так, что я потом месяцами играла «в древних людей» и «батыево нашествие»! С походов на лукояновское кладбище – обиходить могилки прабабушек. Как сейчас помню: солнышко, птички поют, мы с двоюродным братом красим оградку. Папа рассказывает, как школьником нашел тут заброшенный склеп с надписью: «Герой Отечественной войны 1812 года, полковник Аппельд. Умер от старых ран». Мы ржем на всё кладбище: полковник сражался с Наполеоном восемнадцатилетним юнцом, а умер почти в девяносто. Оказывается, места нашего последнего пристанища интересны и забавны.

Когда папу спрашивали, как он воспитывает детей, тот отшучивался: «Это всё жена!» И верно, целенаправленное формирование наших с братом личностей ему не давалось. Заядлый спортсмен-тяжелоатлет, отец пытался привить мне любовь к физкультуре. Приводил в секции. Ставил в пример маму-бегунью. Я покорно старалась соответствовать и… утратила симпатии к спорту на тридцать лет вперёд. Так папа и не узнал, что дочка теперь наматывает на колёса тяжеловесного туристического велосипеда по нескольку тысяч километров за лето. А к истории он меня не приучал – само вышло. Вот отчего так? Может, гены? Или правда, учат примером, а не наставлением? Ему было в радость, что я поступила на истфак. И мой красный диплом оказался ему даже важнее, чем мне. Папа дождался моего поступления в аспирантуру, а вот до защиты кандидатской года не дотянул, так и не узнал...

Наверняка не знаю, но догадываюсь, что папу развернуло к исторической науке, точнее – к генеалогии. Бабушка моя с его отцом развелась. Её третий муж папу усыновил, так что большую часть жизни отец прожил с чужим отчеством и фамилией: Назаренко Юрий Александрович. Но про первого отца, Николая Громова, знал. Любил рассказывать о финских корнях семьи. Всю жизнь пытался связать оборванные ниточки. Нашел своих тёток и сводную сестру. Всю жизнь искал могилу (дед погиб в сорок третьем под Старой Русой). Семьдесят лет спустя брат всё же нашёл место, где похоронен Николай Громов. А я сделала генетический анализ, подтвердивший легенду о карело-финском происхождении семьи. Жаль, папа не узнает. Он бы порадовался.

Хронометр мёртв уже три года. Если я захочу, то смогу перевести стрелки как пожелаю – вперёд, назад. Только толку от этого никакого. Можно было бы поставить время смерти отца, но я не помню точно, когда это случилось. Где-то между двумя и тремя ночи. Папин Хронометр был точен, как кремлёвские куранты. На моей руке - вечно спешил. Когда его время истекло - встал.

Но какое до этого дело Хроносу?