Хроники Города-на-Болотах

Дождь

Дождь. Черное небо осеннего вечера, мерцающая зеленоватая подсветка Адмиралтейства и бесконечные, тонкие нити дождевых потоков, мерцающие в огнях и кажущиеся драгоценными украшениями, пологом шатра какой-нибудь восточной принцессы. Именно такой дождь заставляет одну ненормальную девушку убрать зонтик и, раскинув руки, стоять на остановке общественного транспорта, отдавая себя воле стихии, пропитываясь и наслаждаясь ею.

Темнота. Тусклый свет лампочки на письменном столе. Открытая форточка, к которой так и стремится неугомонная кошка. Тсс, пушистая, не мешай слушать. Мохнатая подруга недоуменно смотрит на меня, словно задавая вопрос: "А чего слушать-то?", видит задумчивую улыбку, фыркает и уходит прочь из комнаты. Ветер протяжным, шумным выдохом вплывает в форточку, заставляя прозрачную занавеску вздыматься и опускаться. Как привидение, на старости лет вспомнившее традиционные привычки кого-то пугать. Капли дождя стучат по тихим крышам погружающегося в ночь города. Засыпай, шепчут они, а мы расскажем тебе сказку...

Дождь... Оказывается, он может быть живым.

Через Неву

Зима в Петербурге, несмотря на холод и никуда не исчезающую промозглую сырость, нравится мне куда больше всех остальных времен года. Когда температура опускается ниже отметки в минус десять, на город неизменно спускается яркое, счастливое солнце, заставляющее все вокруг сиять и искрить. Горделивая Нева сковывается снегом и льдами, а "маркизова лужа" превращается в бескрайнюю белую пустыню, тянущуюся, кажется, до самого Северного полюса.

Я медленно прогуливаюсь по набережной Лейтенанта Шмидта, возле которой обязательно стоят корабли. В моем воображении они являют собой особую экспедицию, затерявшуюся во льдах, но выполнившую свою важную миссию ради блага человечества. Я останавливаюсь, раскидываю руки в сторону и долго смотрю белые просторы, борясь с искушением побродить по насту над водой.

Я переходила Неву дважды. Первый раз в пятнадцать, от пляжа Петропавловской крепости до Эрмитажа, вместе с приятельницей из класса во время зимних каникул. Двадцатиградусные морозы стояли аж с ноября месяца, поэтому мы не боялись. Вначале решили прогуляться чуть подальше, чем остальные смельчаки, потом, оказавшись на середине огромнейшего основного русла, постыдились возвращаться, решившись испытать судьбу. На самом последнем участке, уже у Дворцовой набережной, лед был талым, кое-где виднелись настоящие лужи. Неужели вот здесь, в паре минут до триумфального выхода на сушу, придется повернуть назад? Конечно, нет!

Мы, учащиеся физико-математического лицея, рассуждаем, что если пересечь проблемный участок бегом, то соприкосновение нашего веса с неустойчивой поверхностью будет меньше, а значит, есть шанс добраться целыми и невредимыми.

Так и вышло, и потом, возвращаясь пешком через Дворцовый мост, довольные и непередаваемо счастливые, мы видели огромную вереницу искателей приключений, устремившихся по проложенному нами пути. Мы переходили Неву не менее сорока минут, тогда как по мосту не удастся гулять больше десяти минут, даже если фотографироваться на каждом углу.

Так, впервые в жизни я по-настоящему осознала, как велика наша Нева, как громадна и необъятна - и как опасна, ибо там, посреди льдов, смерть подстерегала под каждой трещиной, могла стать ценой каждого неверного шага. В этот январский день Река пощадила девчонок-мечтательниц, вовсе не желавших испытывать судьбу и тем более бросать ей выбор.

Второй раз мне довелось пересечь водную артерию нашего города через три года, в первых числах апреля. Суровая зима, державшаяся почти полгода, медленно шла на убыль, в воздухе уже ощущалась весна, но всюду лежал снег и лед. Я пропустила лекции в университете, чтобы провести время с бывшим одноклассником, который вновь появился в моей жизни так же неожиданно и необъяснимо, как почти год назад из нее исчез.

В тот день было много алкоголя, странных разговоров, невозможно теплых объятий и даже песен, исполненных мной для этого слушателя в первый и последний раз. А потом мы вновь болтались по улицам, стремясь протрезветь прежде, чем показаться на глазах родителям. Незримая ниточка близости, связывавшая нас около шести часов подряд, готова была вот-вот разорваться, и ничто в нем не напоминало о человеке, слушавшем мой голос и игру со слезами на глазах.

Я останавливаюсь и курю, он оборачивается, какое-то время смотрит на меня и, не говоря ни слова, прыгает на неубедительный апрельский лед Малой Невки неподалеку от Тучкова моста. Я вскрикиваю, спрашиваю, что он творит, прошу вернуться, но он отрицательно качает головой и уверенно движется вперед.

Из моих уст вырывается его имя, и этот истошный вопль, кажется, мог бы выбить стекла соседних домов, не будь они заморожены.

Он оборачивается и ухмыляется, протягивая мне руку, и предлагает мне выбор: идти с ним или остаться здесь.

- Спрыгнешь ты - спрыгну я, - фраза из "Титаника" как нельзя кстати выстреливает в моей голове, и я бегу на лед, смиряясь с неизбежностью.

Лучше провалиться вместе с ним, чем смотреть, как он тонет, и столь страшным образом потерять его вновь, уже окончательно.

Мы идем вместе, крепко держась за руки, молча, напряженно всматриваясь в путь. Слава Богу, он не такой долгий, как в прошлый раз, но все-таки куда более страшный, потому что на дворе апрель, и весь лед в той или иной мере покрыт водой.

- А если мы провалимся? - робко интересуюсь я.

- Значит, утонем, - отрезает он, но этого не происходит.

Река пощадила меня вновь, и когда я еду в маршрутке через Тучков мост, не могу отделаться от стойкого ощущения, что это в последний раз. Первый переход дал мне счастье, свободу и адреналин, второй оставил после себя одно опустошение.

Третий переход Невы обязательно будет стоить мне жизни, поэтому я сделаю все, чтобы этого не произошло. Ведь даже в первую Блокадную зиму, когда стоял сорокаградусный мороз, моя прабабушка, торопившаяся домой к детям, провалилась под лед Реки и спаслась чудом, благодаря другому человеку, невесть откуда оказавшемуся неподалеку.

Я обещаю себе больше не искушать судьбу - по крайней мере, таким образом - и впредь любуюсь замороженными водами только с берега.

Зимой

Ехать по зимнему Невскому в выходной день приятно. Город в очередной раз празднично украшен, повсюду огни и витиеватые узоры гирлянд. В такие периоды Петербург сказочно красив, даже если нет солнца - лишь бы не шел мокрый снег с дождем.

Мы пересекаем Дворцовый мост, задумчиво рассматривая в окно панораму Невы.

Возможно, когда-нибудь моя отчаянная мечта навсегда оставить Город-на-Болотах все-таки сбудется.

- Как думаешь, мы будем по нему скучать? - спрашивает он, вторя моим мыслям. - Ну так, чтобы хотелось специально приехать, безо всяких дел, просто побродить по каким-нибудь местам?

Я смотрю на стрелку, Ростральные колонны, здание Кунсткамеры и заполненные транспортом мостовые, на горделивую, величественную воду, отражающую бесконечное серое небо.

- Конечно, будем, - отвечаю я, чувствуя, что отголоски будущей тоски слышны уже сейчас. - Мы же его дети.

Дети, всеми фибрами души ощущающие необходимость покинуть родной дом, чтобы двигаться дальше.

Мой Невский

Невский проспект, основная артерия Города-на-Болотах, больше всего напоминает огромный человеческий муравейник, где снуют толпы людей, проносится огромное количество машин, без устали мигают огни светофоров, вывесок различных кафе, ресторанов, бутиков и рекламных конструкций, и обязательно присутствует гул, напоминающий пчелиный рой.

Невский, столь манящий и притягательный для туристов, и абсолютно кошмарный для любого местного жителя, волею обстоятельств работающего или учащегося рядом с ним и вынужденного продираться по нему к метро или наземному транспорту в самые пиковые часы.

Кажется, он никогда не бывает спокойным. Будь то будний или выходной, утро, день или вечер, дождь, снег или летний зной - Невский обязательно бурлит, не останавливаясь ни ни секунду, полностью лишая возможности почувствовать хоть что-то, кроме этого безумного человеческого потока.

Но так только кажется.

Мой Невский начинается примерно в пять утра выходного дня зимой, когда уже холодно и сухо, когда всюду развешены новогодние гирлянды, и в воздухе витает праздник. В это удивительное время проспект практически пуст. Отгулявшая в клубах и барах молодежь уже разбрелась по спальным местам, тишину отдыхающего города нарушают, разве что, случайные автомобили - такси или личный транспорт тех, кто рано заступает на смену. Большинство популярных заведений давно потушило свои огни, исключение составляют круглосуточные кафе - и в них тоже никого, кроме уставших работников да пары молодых людей, дремлющих в ожидании открытия метрополитена.

В эти несколько часов Невский - полностью мой, безгранично открыт для познания, любования, прогулки и изучения каждого переулка, каждой фрески или скульптурного орнамента. Можно обойти его вдоль и поперек, сделать замечательные фото или даже снять атмосферный видеофильм о пустынном, замершем проспекте Петербурга. Можно присесть на совершенно пустых скамейках и выпить что-нибудь горячее из специально припасенного на такой случай термоса. Задержать дыхание, стоя на абсолютно пустом Дворцовом мосту, под которым распростерлась гордая, полноводная и суровая Нева.

Но придется поторопиться - времени не так много. Уже в семь утра магия тишины начнет стремительно таять, а ближе в восьми ее полностью сменит привычный гул большого города с его суетой и бесконечным движением. Волшебство растворится в воздухе, словно его и не было, чтобы остаться только в памяти, впечататься в сердце и никогда, никогда оттуда не исчезнуть.

Хочется

Хочется долгими часами гулять по летнему городу, этому безумному, безудержно, невозможно романтичному городу с морским ветром, гранитными мостовыми, о которые бьется тяжелая, сильная, неумолимая волна, не подвластная контролю стихия, влекущая за собой вопреки любым границам, дерзкая, жесткая, манящая и властная.

Как твои пальцы.

Этот город болен. Он пропитан обманчивым, неестественным туманом болот, поглотивших почвы Бог знает сколько веков назад. Это город-призрак, выстроенный на топях, город-мираж, в котором невозможно твёрдо стоять на ногах, только блуждать в лабиринтах исторических и человеческих иллюзий, размытых бесконечными серыми облаками.

Но именно здесь можно летать, как нигде и никогда, если светит солнце.

Когда солнечный свет разгоняет пелену серости и дарит миру ясное небо пронзительно-голубого цвета, когда тяжёлые свинцовые воды могучей реки окрашиваются морской синевой и золото каждого шпиля и купола искрится так, что болят глаза, на всей планете не найдётся места прекраснее.

Этот город болен и заражает болезнью всех, кто хоть раз попадает в его сети. Он не даёт шанса на исцеление, он не удосужился запастись противоядием. Он - страшный, капризный собственник, коллекционер человеческих сердец и душ. Он своенравен, молод, ревнив, романтично порочен и совсем не приучен делиться.

Как я.

Но до поры об этом удаётся не думать. Хочется только гулять, гулять днями и ночами напролёт. Коварный город вторит моему желанию, подыгрывает белыми ночами, он останавливает время в миг, когда разводятся мосты.

Ветер развевает платье, треплет волосы, и больше всего хочется сидеть у причала, вытянув ноги, и соприкасаться коленями, делая вид, что ничего не происходит, балансируя на грани допустимого и неумолимо приближаясь к точке невозврата. Весь мир летит в тартарары, исчезает все, кроме ног, осторожно, но прочно прижатых друг к другу. От этой точки, точки отсчёта, где соединились наши колени, бесконечной сетью невидимых нитей расползается всепоглощающий жар, и я тебя хочу.

Хочу твои губы так, что во рту пересыхает от жажды. Хочу твои пальцы на моих щиколотках, бедрах и между ними - дерзко, настойчиво, без необходимости учитывать возможное сопротивление, без разрешения, как не спрашивает его волна реки, она движется к берегу выверенным курсом, не взирая ни на какие препятствия.

Хочу тебя прямо здесь, на этой гранитной набережной, под бледным небом этой бесстыжей белой ночи, в которой не существует ничего, кроме нас с тобой и необъяснимого, явно неизвестного науке вируса, в секунды поразившего наши тела. Возможно, виноват здешний воздух, но сейчас не до мыслей о причинах, мы всецело во власти следствия.

А город-призрак смотрит на нас и улыбается огнями подсвеченных зданий.

Гроза

Город задыхается. Его главная артерия переполнена, она превратилась в огромный, хаотичный, кошмарный человеческий муравейник без стройного течения, смысла и какой-либо системы. Мы пытаемся выжить в нем, как две щепки, волей обстоятельств угодившие в бурлящую своенравную реку.

Берега этой реки мелькают шпилями, куполами и потрясающими фасадами зданий, фресками, арками, скульптурными композициями и людьми. Их так много, будто все пять миллионов жителей города собрались сейчас именно здесь. Они повсюду, от них нет спасения. Те, кто не кружатся вокруг нас, несутся в автомобилях, шум которых подобен реву водопада.

Их слишком много. У меня кружится голова, и темнеет в глазах, я задыхаюсь и вот-вот потеряю сознание.

А может быть, это потому что, продираясь сквозь безумный человеческий поток, мы соприкасаемся плечами и кистями рук.

Сбежим отсюда! Не спрашивают, а приказывают твои глаза, и я подчиняюсь. Я не могу не подчиниться, и мы торопливо устремляемся прочь. Мы и правда почти бежим, еле касаясь асфальта ногами, до тех пор, пока не становится тихо. Я останавливаюсь и набираю в легкие как можно больше воздуха.

Он кажется свежим, но голова все равно кружится.

Ты на меня смотришь.

Внезапно я понимаю, что ноги меня больше не слушаются. Они подкашиваются, и я тщетно убеждаю себя, что причина в долгом беге по пересечённой местности бурлящего, сошедшего с ума от духоты города.

Но на самом деле это от твоего взгляда.

Спуск к набережной. Ни одной живой души, кроме тех, кто обозревает красоты с бортов прогулочных катеров. Мы опускаемся на горячие, обожженные солнцем ступени, и я выдыхаю.

Слишком шумно.

Не подобрать ни единого слова. В моей голове пусто, словно летний шквальный ветер выдул все мысли до единой. Я могу только улыбаться, внутренне, потому что на самом деле я смотрю на тебя большими глазами и быстро отвожу взгляд, когда понимаю, что губы непроизвольно приоткрылись.

Единственное спасение - говорить, и я начинаю полудетский лепет с какими-то бессмысленными, нелепыми шутками, понимая, что ты меня совершенно не слушаешь. Тебе просто нравится звук моего голоса, нравится, как я улыбаюсь, и я от этого совершенно теряюсь. Я чувствую себя маленькой девочкой, вмиг позабывшей навыки ведения взрослых игр. Если бы щеки уже не раскраснелись сами по себе от бегства под летним солнцем, к ним бы точно прилила краска.

А может, и прилила. По крайней мере, в тот момент, когда ты дотронулся до моих волос, растрепанных настойчивым ветром.

Быть грозе.

Женское, взрослое, глубинное то самое молниеносно прорывается наружу, лишь подогретое обманчивой детской непосредственностью. Я вновь знаю, чего хочу, я хотела этого с самого начала, я убегала от этого, пыталась заглушить ревом клокочущего, кипящего города, но все намерения летят в тартарары, когда мы с тобой оказываемся так близко.

Слишком близко. Настолько, что, кажется, у нас одно дыхание на двоих.

Было.

Потому что теперь, когда мы целуемся, воздуха катастрофически не хватает.

Исчезло все. Пропало. Нет ни мостов, ни гранитных набережных, ни проклятой всеми любительницами каблуков брусчатки, нет ярких, кричащих витрин, нет назойливых туристов со своими смешными селфи-палками, нет даже асфальта, на котором они стоят, нет рек, по которым они катаются на прогулочных катерах, и катеров тоже нет. Пропал Ершалаим — великий город, как будто не существовал на свете...

Нет, я не могу думать ни о каких Ершалаимах, не могу проводить в голове аллегорий, не могу больше ничего. Я растворилась в тебе, в твоем запахе, и если мне суждено попасть под грозовую бурю, это будет та, что в твоих глазах.

Платье, которое казалось мне тяжелым и давящим к земле еще полчаса назад, сейчас предательски истончилось до единственного куска ткани, который ни от чего не защищает и ничего не скрывает, не препятствует тебе исследовать мое дрожащее вовсе не от холода тело.

Мне плевать, видит ли нас кто-нибудь, плевать на весь окружающий мир, на границы и правила, я хочу только одного - быть твоей здесь и сейчас, впитать тебя полностью, запомнить вкус твоих губ и силу твоих объятий каждой клеточкой, всем своим существом, чтобы ты остался со мной навсегда, чтобы время остановилось, и происходящее длилось вечно.

Больше всего это напоминает танец, самый красивый и страстный, который можно себе вообразить, которому позавидовали бы самые ловкие трюкачи, если бы, конечно, видели. Подобно им, балансирующим на тонком брусе под потолком огромного зала, мы с тобой держимся на зыбкой грани, когда все известно, но главное еще не произошло, хотя тонкая ткань моего платья едва ли этому препятствует. Пока партию играют губы, руки и ноги, переплетающиеся друг с другом, пальцы, заставляющие меня изгибаться и вздрагивать, с трудом подавляя приглушенные, но все-таки вырывающиеся хрипы. И кажется, им вторит весь окружающий мир.

Гроза приближается с каждой секундой, стремительно, властно и неотвратимо. Небо наливается темнотой, как твои глаза, раскаты грома заглушают мои сдавленные возгласы, ветер треплет листву, выворачивая кроны деревьев наизнанку, как ты - мое платье.

И когда я понимаю, что больше не могу ждать, на нас обрушивается ливень.

Ливень

Ливень. Оглушительный, срывающий с деревьев целые ветви поток воды, разбивающий почву, отскакивающий от асфальта, уничтожающий и побеждающий все, что попадается ему под руку.

Его принято романтизировать. Его и нас - пять миллионов живых людей, добровольно пленённых одним из самых пасмурных и дождливых городов на свете.

Для всего мира мы - неисправимые романтики, лишенные рассудка странные существа, предпочитающие любое солнце дождю. В представлении общества мы гуляем, дышим, любим и живём исключительно под дождём, радуясь ему, как Манне небесной, в остальное же время впадая в тоскливый анабиоз.

Фантастическая чушь.

В дожде, хлещущем со всех сторон в сочетании с пронизывающим до костей ветром, кошмарно мало приятного. Хочется только одного - как можно скорее миновать все лужи, послать их в преисподнюю вместе с бесполезным, выворачивающимся на изнанку зонтом и оказаться дома под тёплым и, главное, сухим одеялом. Это правило работает практически без исключения в любое время года.

Только если речь не идёт о летнем ливне.

Обычно он обрушивается на мир в считанные секунды. Небо, ещё только что радовавшее глаз голубизной, затягивается свинцовыми тучами. Ветер из удушливого, влажного превращается в свежий, сильный, такой, что способен унести не одну Мэри Поппинс, вооружившуюся зонтом. Кажется, это единственное актуальное предназначение данного аксессуара, потому что от струй воды он не защитит, как ни старайся.

Опять же, у нас с тобой его нет.

Ливень застаёт нас в парке. Мы срываемся со скамейки с первыми каплями, ты смеёшься моей поспешности, не веря, что нас действительно ждёт буря. Но не проходит и пары минут, как к нашим ногам падает внушительная ветка с соседнего тополя. Ты вздрагиваешь, а я смеюсь, и вместе с моим смехом раздаётся оглушительный раскат грома.

Бежим! Подальше от деревьев - и мы оказываемся в аккурат под разверзнувшимся небом, несёмся вперёд, шлепая враз вымокшими ногами по лужам. Одежда задерживает движение, она прилипает к телу столь бесстыдно, что можно чувствовать себя обнаженными. Мы действительно обнажены - обнажены перед стихией, для которой не осталось преград, а также друг перед другом, как если бы стояли под душем, откровенно разглядывая свои тела.

Но разглядывать некогда - мы бежим, нам нужно найти любой навес, втиснуться, вжаться в толпу, собравшуюся на исчезающих островках сухости. Ливень все равно не оставит никому шанса, он крутит и хлещет так, как ему заблагорассудится, играет с людьми, как кошка с мышкой.

Я смеюсь, победоносно и несколько безумно глядя на тебя. Мне тысячу лет не было так хорошо и легко, как под этим летним ливнем, превратившем меня в русалку с помощью платья, облепившего бёдра бесконечным рыбьим хвостом. Световые всполохи, сопровождающие каждый раскат грома, отражаются бликами в моих глазах, и я чувствую себя воплощением, продолжением и избранницей этого сумасшедшего дождя, повергающего в ужас несчастных туристов.

Бушующие дождевые потоки смывают, стирают все напускное, оставляя только настоящее, истинное, искреннее, естественное. Под ливнем невозможно врать, играть и прятаться, можно только отчаянно, заливисто смеяться, прижимаясь друг к другу под протекающей крышей переполненной остановки общественного транспорта.

Смеяться и целоваться так, словно живём последний день или даже последний миг, словно после этого ливня что-то неуловимо, неизбежно изменится и никогда не повторится в реальности.

Оно и не повторится - до следующего ливня, под которым миллионы взятых в заложники стихии людей будут спешить, бежать, дышать, чувствовать, любить и жить по-настоящему, как и положено непроходимым, неизлечимым, беспробудным романтикам, добровольно пленённым одним из самых пасмурных и дождливых городов на земле.

Ветер

За окном бушует шторм. Старые крыши домов исторического центра города дрожат от ветра, от него же выбиваются форточки. Очень свежо.

Свежо так, что даже под двумя одеялами я никак не могу согреться. Это временно. Куда сложнее уснуть.

Слышишь ли ты порывы этого безумного, сметающего все на своём пути ветра? Ветра, который буквально сдувает с ног, срывает головные уборы, опрокидывает деревья и дорожные знаки, ветра, от которого нет спасения?

Это мой ветер, ветер моей души, моего сознания, моих глубинных стихийных эмоций, способных заполнить собой не только этот город, но и целую вселенную.

Ты слышишь? Слышишь этот ветер, там, за тридевять земель от меня, долетает ли он до тебя?

Он воет, бьет в окна, вздымает занавески. Точно так же от частого, глубокого и неровного дыхания вздымается моя грудь, когда я думаю о тебе.

Это мой ветер. Ветер моих мыслей, яростных, глубоких, спонтанных, стремительных, безудержных и безнадёжно весенних вне зависимости от времени года. Этот ветер может существовать только здесь, сейчас и насовсем, он порождён десятками мостов, рек и островов, навечно замёрзших посреди безжизненного болота. Мы исчезнем, а они останутся.

Я открываю окно настежь, я раскидываю руки в сторону, голая, свободная, горячая и сильная, я отдаю себя во власть стихии. Она наполняет меня, и я дышу. Я живая.

Слишком живая, чтобы быть однозначной, слишком страстная, чтобы быть спокойной, слишком неровная, чтобы быть предсказуемой. Я - ветер, приходящий, когда его не ждёшь, заполняющий собой весь мир без спроса и разрешения, уносящийся прочь, когда приходит одному ему ведомый час.

Ветер, который нельзя запереть, выключить щелчком пальцев, изучить, как объект с физической формой и конкретным химическим составом. Ветер, рождённый на болотистых берегах Финского залива. Ветер, порывы которого совершенно не дают спать, потому что созданы не для этого. Это ветер магии, ветер полёта, ветер жизни.

Про него доподлинно известно лишь одно - где его найти.

Он там, где я.

Петербург

Городское летнее утро встречает удушливым жаром. Сильные порывы ветра не несут прохлады. Главная артерия Города-на-Болотах удивительно малолюдна ранним субботним утром, но, кажется, что все окружающее пространство давит на меня, спавшую три часа прошлой ночью. Она была слишком белой, слишком неспокойной.

Я думала о тебе.

Ты напоминаешь свежий воздух, неуместный среди старых, невысоких, однообразно и разнообразно красивых домов, нависших над неширокими улицами, на которых триста с лишним лет назад зародилась жизнь. Зародилась, чтобы не развиваться, а замереть памятником самой себе, плавно переходя от состояния бытия к небытию, неспешно и романтично, еле осязаемо, так, что непонятно, была ли она по-настоящему или явилась плодом человеческих иллюзий, привычно воспевающих то, что сложно понять и охарактеризовать однозначно.

Как и мне не понять своё отношение к тебе.

Я брожу, отдаляясь от центра, пытаясь найти ответы на Советских улицах, отличающихся друг от друга только порядковым номером. Они ничем не напоминают о советских временах. Они такие же, как линии моего родного острова, проложенные значительно раньше. Они такой же Петербург.

Все здесь Петербург, как он есть, будь то цветы на балконах, спящие алкоголики на детских площадках, поребрики, превращающиеся в бордюры где-то возле Бологого.

И я - Петербург во всех его лучших и худших ипостасях, и это никогда не изменится.

Отсюда можно уехать на время, даже навсегда, но вылечиться, вытравить из души, из сознания невозможно. Все моё существо пропитано Городом-на-Болотах, какой живой бы ни была, как далеко ни улетала бы моя мысль. Петербург бежит по моим венам, вопреки сокрушительной, бурлящей, хронически не находящей выхода энергии. Петербургу не нужно удерживать меня в плену, потому что он с самого начала царствует внутри.

Зачем я тебе? Тебе, живому, свободному, горячему, сильному и твёрдо стоящему на ногах в бешеном ритме совсем другого города, иррационально любимого мной так, словно я прожила там несколько прошлых жизней?

Зачем тебе этот Петербург, от которого нет спасения, куда ссылают провинившихся грешников, чтобы они блуждали в призрачном романтизме до тех пор, пока отпущенные годы не будут сожжены дотла? Петербург неровный, переменчивый, прекрасный и печальный одновременно, непредсказуемый, в любой момент готовый спрятаться за невесть откуда появившимися облаками? Петербург нежный, открытый, надрывный, таящий в себе множество сюрпризов даже на самом обычном узком переулке, в который можно забрести случайно, а потом долго и безуспешно искать выход сквозь дворы-колодцы.

Я покидаю переплеты улиц и оказываюсь на набережной. Нева сегодня оделась синевой, а вчера напоминала жидкий свинец, пугающий и вместе с тем необъяснимо манящий под свою сень. Почему, глядя на эти воды, мне кажется, что я с ними прощаюсь?

Я бы попрощалась с тобой, если бы могла.

Я боюсь тебя. Боюсь себя. Боюсь не меньше, чем не успеть вернуться на свой безопасный остров до развода мостов. Боюсь и инстинктивно хочу убежать под старые крыши. Боюсь, потому что знаю: нет ничего соблазнительнее и притягательнее, чем остаться и смотреть. Смотреть, как освобождается скованная внушительными мостами Нева, как разрываются связи между частями города, как стираются прежние пути и границы, как ночное небо сливается с водой в отсветах огней, и как величественно плывут корабли.

Боюсь, потому что всем сердцем желаю плыть вместе с ними, и это желание сильнее привычных инстинктов.

А значит, и падение будет болезненнее, когда придёт время упасть. Город-на-Болотах, за триста с лишним лет своего существования повидавший множество падений, получит очередную дань и призрака вместо живого человека.

Таковы законы Петербурга, нерушимые правила, которым следует каждый его житель, из года в год смиренно принимая серое небо, дождь и ветер во имя шестидесяти дней, когда на болотистую землю спускается истинный Рай. Ради этого стоит жить, ждать и отдавать себя искренней радости, которой не суждено продлиться долго. Это - цена, которую платит каждый, это Петербург, как он есть - горделивый, величественный и прекрасный, холодный, отчуждённый и высокомерный, непостижимый, обидчивый и благодарный, молодой, яркий, божественный, чуткий, всегда близкий и далёкий одновременно.

И, глядя на волну, бьющуюся о монолитный, искрящийся на неожиданно появившемся солнце причал, я понимаю, что готова заплатить.

Ураган

За окном старого дома темно, готовые вот-вот растрескаться стекла покрыты струями воды. На высоте шестого этажа дома, построенного на ненадежных болотистых почвах, то и дело проносятся прочь полиэтиленовые пакеты. Они находят временный приют на выступах водосточных труб, чтобы вскоре сорваться по велению беспощадного урагана, вторые сутки владеющего городом.

Когда-нибудь в этом мире не станет людей, творений их рук и гения мысли, исчезнут любые положительные и отрицательные следствия нашего пребывания на планете, но останутся полиэтиленовые пакеты. Они будут сниматься с места на место от любого дуновения ветра, бесплотные призраки цивилизации, не способные обрести покой.

Часть меня улетела вместе с ними.

Нынче шутят, что Бог, задумав устроить конец света этим летом и избавить мир от полчищ грешников, никак не может определиться, сдуть нас, расплавить или утопить. Ураган и правда напоминает Вестника Апокалипсиса, призванного в город с единственной целью - вычищать. В нем нет ничего созидательного, он не несет ни свежести, ни прохлады в летний зной, он не дарит глотка воздуха, необходимого для того, чтобы двигаться вперед, в новый этап жизни. Он беспристрастен, лишен температуры и настроения. Он - Каратель, сурово отсекающий своим перстом все, чему больше нет места.

Здесь больше нет места теплу, солнечному свету, радости, надежде и распахнутым за спиной крыльям.

Крылья бессильны перед ураганом, как и любимые горожанами зонты - даже "трость" он с легкостью выворачивает на изнанку и ломает, как детскую игрушку. От него нет защиты, как и выбора - он проникнет в любой дом, в любое помещение, несмотря на крепко запертые ставни, он выгонит Невские воды из ее гранитных берегов и зальет асфальт проезжей части, несмотря на высокотехнологичную дамбу. Он напоминает нам, что когда пробивает час Судного Дня, ни одно человеческое изобретение не способно отвратить неизбежное.

Но это не сегодня. Сегодня ураган, завладевший Городом-на-Болотах, лишь напоминает о себе, как сборщик дани с порабощенных земель в древние времена. Как и всегда, он заберет свое и покинет владения до следующего раза.

Он обязательно вернется, как только мы вновь вырастим радость, улыбку, огонь в сердцах и зыбкие надежды на счастье.

Я встречаю его с улыбкой. В этот раз мне практически нечего терять, и ураган усмехается, рассыпая по кухонному столу пепел с моей сигареты. Неожиданно он кажется мне теплым, и я с трудом подавляю в себе желание выбежать во внешний мир, позволить ему унести и меня, как Мэри Поппинс. Я чувствую, что справилась бы и без зонта.

Потому что я совсем пустая. А ураган приходит за теми, кто еще жив.

Поэтому я заворачиваюсь в плед и, слушая, как за дребезжащими стеклами бушует Великий Очиститель, впервые за много лет обошедший меня стороной, понимаю, что наконец-то выучила урок и стала полноценной, неотъемлемой частью Города-на-Болотах.

Его пустой оболочкой.

Залив

Я иду к нему сияющая, легкая, стройная, почти вприпрыжку, с прямой спиной, развивающимися на ветру волосами. Ещё миг - и мы встретимся, и, как всегда, я буду часто дышать и хлопать глазами, а он ответит спокойной улыбкой и солнечными близкими, которые мгновенно даруют моей душе счастье и умиротворение.

Наш роман тянется очень долго, столько, сколько я себя помню.

Мы оба неизбежно меняемся, год от года. Мои волосы все короче, он все более стеснён внешними обстоятельствами, которые поначалу казались мне уродливыми и печальными, но теперь я восхищаюсь ими, понимая, что через несколько лет буду вспоминать их с такой же нежностью, как те стародавние, след которых можно найти только в своей памяти.

Раньше я больше любила говорить с ним, теперь - слушать.

Слушать неспешный, год от года все более спокойный плеск его волн, смирённых дамбой и западным скоростным диаметром, любоваться им, меняющим цвет от сотни оттенков серого до пронзительно-синего, останавливаться в его вечности, над которой не властно ни время, ни плоды рук человеческих.

На Васильевском острове всегда останется кусочек Финского залива.

Пусть усеченный, пусть обманчиво спокойный, но меня не проведёшь, и ему это хорошо известно. Я помню его свободным - с песчаным берегом, огромными валунами. Помню, как прибегала к нему лечить свою душу.

О, как я была молода, как мало ценила его близость! Как изо всех сил стремилась делить его с другими, как будто важнее всего - притащить к его границам толпу людей, нарушающих вечную, неизбывную гармонию запахом жареного мяса, громким смехом и бесконечными песнями под нестройный гитарный лад. Тогда именно это казалось синонимом счастья.

Залив следил за нашими забавами, как мудрый родитель, и никогда не обижался на естественное желание юности заменить его тихую мудрость "настоящей, динамичной жизнью", которую мы пробовали на вкус, как изобретатели велосипеда.

Он-то знал, что пройдут годы, прежде чем мы будем приходить к нему именно за тем, что даже не принимали во внимание. Что именно это мы начнём ценить жадно и ревностно, стараясь ни с кем не делить, кроме, может быть, самых достойных и близких.

Это единственное место в городе, где я выключаю музыку и немного отрешенно впитываю каждый звук - плеск воды, крики чаек, детский смех, свист бессмысленных рыбацких удочек, нецензурные, восторженные возгласы подростков, прыгающих в воду, несмотря на официальный запрет.

Многие приходят сюда парами, но много и таких же, как я - умиротворенных одиночек, развалившихся на берегу с закрытыми глазами или с книгой в руках. Кажется, из уважения к нашему созерцанию проходящие мимо люди говорят тише обычного. Но скорее всего, это происходит невольно, как приглушают голос в храмах или священных местах без лишних напоминаний.

Залив - наше сакральное место, наш храм и божество, не требующее никаких жертв и обрядов, ибо кому, как ни ему, вечному, знать, как коротка человеческая жизнь со всеми её терзаниями, мечтами, свершениями, дерзновениями и падениями.

Поэтому на заливе находится место всему и всем. Только здесь мы, люди, такие разные и непохожие друг на друга, негласно объединяемся в том, что сложно выразить словами. Каждый из нас прикасается к чему-то большему, чем заботы повседневности, и как будто узнает нечто особенное, существующее только сейчас, здесь - и чтобы продлить это ощущение, всегда нужно вернуться.

Залив - хитрое божество, которому мы платим пожизненную ренту, сами того не замечая.

Если после смерти действительно есть некое загробное существование, в котором каждому даётся согласно его Вере, моим раем будет берег вечного Залива, где я буду сидеть, впитывая его мудрость и знание, и нам уже никто никогда не помешает.

ЦПКиО

Жаркое, удушливое лето с почти прозрачным небом, затянутым дымкой по обыкновению посещает Город-на-Болотах внезапно и ненадолго. Горожан охватывает смешанное чувство. Так бывает, когда то, чего очень сильно ждёшь и всей душой жаждешь, все никак не желает происходить, и понемногу тебя охватывает отчаяние. Но стоит практически примириться с неизбежным и отпустить это желанное, сокровенное - оно тут как тут, обрушивается на тебя со всем своим великолепием.

Так каждый пленник болота ежегодно ждет настоящего, Солнечного лета - и непременно получает желаемое, пусть и на несколько дней.

И вот здесь самое главное - успеть подержать мечту в руках, прочувствовать, продышать, пропитаться петербургским летом, строго ограниченным по времени, чтобы хватило на всю затяжную, беспробудную осень. Люди, не взирая на рабочий график и рутинные дела, заполняют собой любые пространства с намеком на уголок живой природы и особенно водоём. Город сбрасывает строгий вид и превращается в яркий калейдоскоп лоскутков одежды и оголенных частей тела. Каждый газон и набережная превращаются в площадку для загара, реки и пруды - в трассу для любителей лодок, гидроциклов и катамаранов, дорожки и аллеи парков привлекают велосипедистов, роллеров и обычных пешеходов, задумчиво и неспешно вышагивающих свои витиеватые маршруты.

В Центральном парке культуры и отдыха имени Кирова можно встретить всех. В том числе и меня.

На сей раз я не бегу от клубов пыли городских улиц, не ищу спасения в умиротворяющей тишине древесного шелеста. Елагин остров, несмотря на сосредоточение прекраснейшей природы и всегда свежего воздуха, место совершенно иного рода. Чтобы уединиться с книжкой или, чего доброго, учебником, надо очень постараться. Даже если выбрать самую тенистую аллею, окружённую почти лесной чащей, мимо обязательно будут сновать люди, будет доноситься их речь, звуки музыки, запах шашлыка, смех, гогот и топот бесчисленных детских ножек. ЦПКиО - сосредоточение жизни, современной, разной и прекрасной во всех её проявлениях и формах.

Особенно если эта форма принимает образ упитанных, пушистых белок, которые здесь чувствуют себя значительно комфортнее и свободнее людей.

Белки в этом парке - явление старинное, обычное и привычное, но все равно, стоит хвостатой шкоднице появиться в пределах видимости, как люди забывают о своих разговорах и замирают, восторженно наблюдая. Непременно и быстро собирается толпа, объединённая искренней радостью, на несколько минут вырвавшаяся из привычной оболочки повседневности. А белка, удовлетворённая вниманием, как нарочно показывает номера, достойные лучшей цирковой программы - причём без непременной надежды на дивиденд в виде орешков. Их этим уже давно не удивить.

Я довольно отмечаю, что некоторые явления все-таки не меняются с течением времени. Каких бы покемонов ни подбросил нам технический прогресс, и стар, и млад замирает, видя прыгающую по лужайке белку, как будто на свете нет ничего восхитительнее. Хочется верить, что так будет всегда.

По крайней мере, в центральном парке отдыха Города-на-Болотах всегда будут белки. И воспоминания.

Воспоминаниями пропитан каждый куст, каждая Дорожка, как асфальтированная, так и земляная. А может быть, это у меня слишком живая память.

Моё детство. Мы выбирались сюда редко, тогда мне казалось - очень далеко. Первое колесо обозрения. Первый, захватывающе страшный аттракцион, представлявший собой своего рода качели - ржавые и внушительные, как все в перестройку. Маму укачало, а Папа признался, что на высоте испытывает иного рода дискомфорт - при взгляде вниз. Мне не больше семи, и я с удивлением отмечаю, что у Родителей есть слабости.

Мне двадцать, и мы второй день подряд отмечаем день моего рождения - ему было суждено стать самым лучшим и навсегда таковым остаться. Большая часть гостей не разъехалась по домам, мы взяли все невыпитое и несъеденное и отправились сюда на целый день. Я впервые свела вместе всех своих друзей - из школы, института, испокон веков и совсем новых, как моя Московская интернет-подруга, впервые в жизни приехавшая познакомиться живьём ко мне на праздник. Ей предстояло занять особое, нерушимое место в моей жизни насовсем, а с некоторыми столь же окончательно вскоре разошлись дороги. Но тогда, прохладным апрельским воскресеньем, мы не знали этого и были просто счастливы.

Мне двадцать два, три, четыре, пять, шесть и семь. Мы гуляем с ним - вначале парнем, потом женихом, потом мужем. Мы часто проводим здесь время, то совершая длительный променад до места назначения пешком от дома, то приезжая на машине, то просто так, то на фестиваль очередных цветов или ночей. Мы даже отмечаем здесь первую годовщину свадьбы, простым, но замечательным катанием на лодочках. Больше у нас ни на что не было денег, но это не имело никакого значения. Мы в первый раз катались на лодочках вместе, как когда-то я это делала со студенческими друзьями. В первый - и в последний.

Весной пруды были покрыты льдами. Летом - зарастали ряской. Осенью во всем городе было не сыскать места прекраснее, мы гуляли по газонам, собирая листья, делая кучу однообразных фото и говоря, кажется, об одном и том же. Мы любили мечтать здесь - сидя на скамейках-качелях, поедая шашлык на берегу одного из прудов, фотографируясь. Мы мечтали обо всем - от велосипедов до квартиры, от собаки до троих малышей, у которых каждый раз менялись имена. Мы мечтали - с каждым годом все меньше и меньше, забывая, как верить им и друг другу. Мы приходили сюда, по привычке убегая из дома, не решаясь убежать от самих себя - если не друг к другу, то в разные стороны. Среди деревьев Елагина острова по-прежнему бродят наши печальные призраки с улыбками на лицах. Они останутся здесь навсегда.

Мне двадцать восемь, я гуляю по ЦПКиО и не знаю, в какую сторону свернуть, чтобы они не встретились по дороге. Город-на-Болотах неумолим, он не разрешает отворачиваться, и мы сталкиваемся лицом к лицу.

На ней небесно-голубое пальто, такого же цвета, как в весенний день моего рождения. Длинные белые волосы до самого пояса, в руках букет из кленовых листьев. Конечно, она в короткой юбке, замшевых сапогах и на каблуках, которые наполовину в грязи - они гуляли по влажным от вчерашнего дождя газонам. Он в бежево-желтом пуховике, который она ему выбрана, из-под него виднеется краешек темно-серого пиджака. Ей нравилось, когда он одевался по-деловому.

Он скоро сделает ей предложение, несмотря на уже наметившуюся трещину, пока не особенно заметно уменьшившую блеск в глазах обоих. Они держатся за руки, молодые, красивые, улыбающиеся. Я смотрю в их лица, но не нахожу смутной тревоги - только непонятную им самим примесь печали.

- Я никогда не была так счастлива, как в самый первый год наших отношений, - негласно шепчет она, поджимая губу, словно извиняясь передо мной.

- Я надорвался, - опускает глаза он. - Не понимаю, почему так произошло. Обстоятельства были против нас, мне надо было столько сделать иначе, но я не понимал. Я сломался, сорвался и причинил тебе боль.

- И мои глаза больше никогда не светились так, как в первый год.

- А потом потухли, и мои за тобой.

- Мы никогда не были так счастливы, как в первый год.

- Но мы были. Были счастливы. По-настоящему. Как оба мечтали.

- Были. Были.

Дует вечерний ветер, и призраки исчезают вместе в солнцем. В Город-на-Болотах на смену летнему дню скоро придёт летний сумрак. Жизнь в Центральном парке культуры и отдыха не только не останавливается, а, напротив, становится интенсивнее. Мамы с колясками движутся к выходу, а количество велосипедистов и роллеров увеличивается в геометрической прогрессии. Я вновь возвращаюсь в мир живых, посылая прошлому улыбку, столь же тёплую, как лучи летнего солнца.

Город-на-Болотах в ответ посылает к моим ногам сразу двух белок - рыжую и чёрную, и я радуюсь им, как маленький ребёнок, который когда-то катался здесь на ржавых крутящихся качелях, считая это самым захватывающим аттракционом.

За гранью реальности

- Он есть. Есть выход к заливу с твоего острова. За Приморской! Через дыру в заборе.

- Отлично, идём!

Идём. Долго-долго через стройку на насыпи Васильевского и грязь, но мои бежевые туфли на каблуке ещё и не такое видели. Почему не пришло в голову надеть кроссовки? История, как всегда, умалчивает. Но так даже интереснее.

Асфальтированная дорога заканчивается, но "народных" тропинок на большом пустыре хоть отбавляй.

Идём, проваливаясь в песок, обходя мусор.

- Ой, смотри! Почему там столько птиц кружит?

- Может, там труп?

- Сколько счастья и живого интереса-то в голосе!

Приближаемся. Близорукость вкупе с творческим воображением на секунду делает скомканные старые куртки на песке похожими на странно скрючившееся человеческое тело, но лишь на секунду.

Мысль о настоящем трупе в тот миг в голову не пришла - скорее, о пьяном бродяге, решившем отдохнуть среди этого неестественного и одновременно органичного покоя.

Птицы разлетелись, словно их не было вовсе. Зато нас преследует небо - самое удивительное, какое можно увидеть. Кажется, что сталкиваются две противоположных погоды, два климата, два мира - в одном вот-вот разразится гроза, в другом светит летнее солнце. Свинцовые, плотные, низкие облака движутся навстречу легким, белым, пушистым, словно вышедшим со страниц детской книги с советскими иллюстрациями, а мы находимся ровно посередине.

Одно из облаков над морским терминалом испускает солнечные лучи - так летающие тарелки в кино осматривают пространство своими прожекторами.

- Кажется, мы нашли место, где делают погоду.

- Бери выше: там явно происходит 3D моделирование реальности.

Реальность меняется с каждым шагом, будто кто-то последовательно переключает кадры. На ум приходят границы измерений фильма "Тринадцатый этаж" и множество видов из постапокалиптических картин. Пустырь, тишина, давно забытый мусор, сломанные или недостроенные заграждения, нелепо замершие в своей хаотичности, и, конечно, залив, мгновенно прекратившийся в жидкий асфальт из небесной голубизны.

Я его вижу, и он видит меня. Нас разделает неубедительный забор из столь же символической колючей проволоки.

- Нам сюда?

- Ага, надо пролезть.

- Ты говорила, в заборе есть дыра!

- Ну да, вот, он же не плотно к песку прилегает!

Я понимаю, что рискую застрять, как Винни Пух в небезызвестном мультике, причём этим самым местом. И верно, приходится сделать пару усилий, проползая на животе по песку.

Желтый кардиган. Голубые джинсы. Бежевые кожаные туфли на каблуках. Очки Версаче. Благо, айфон 6S Plus находится в сумке, которая, слава богу, не Gucci.

Полминуты - и мы там, на границе миров, точнее, сразу за оной, в совершенно новой реальности.

- Господи, это он. Он - и не он одновременно. Он не лишён волн, но не свободен так, как в моем детстве и отрочестве, его отогнали слишком далеко. И вот эти куски гранита - не валуны, которые я помню, но они есть. И навалены так же хаотично, стихийно, без умысла. Знаешь, интересное чувство - будто встретила кого-то, кого хорошо знала в детстве, много лет спустя.

- Все, как ты любишь. Атмосфера постапокалипсиса в чистом виде.

- Далёкие неживые дома, тишина, отсутствие людей и колючая проволока. Как будто мы - заключённые изолированной тюрьмы на острове среди моря, которых выпустили погулять по пляжу. Или единственные уцелевшие человеки на планете! Кстати, хорошо, что по ограждению не пущено напряжение.

- Слушай, да! А я ведь об этом не подумала даже, пролезла и все! В голову не пришло! А ты подумала?

- Ага, ещё издали, сразу, как увидела - вспомнились "Голодные игры". Прислушалась - гудения нет. Ну и вообще, первой шла ты, так что...

- Ах вот оно как, значит!

Проходит не более десяти минут, и 3D моделирование реальности вновь меняет план. Разноцветные облака встречаются друг с другом, и начинается ливень. Мы наспех вылезаем в свой мир, и я уже не повторяю подвиг Винни Пуха. Поднимаясь на песчаную насыпь, мы попадаем в абсолютный монохром восьмидесятых - у тех, кто в этом измерении управляет визуальными эффектами, фантазия явно не уступает нашей. Вымокаем насквозь, не имея зонта, как все приличные коренные петербуржцы, укрываемся куртками поверх головы, напоминая настоящих жителей постапокалиптического мира. Особенно дополняют антураж мои затемняющиеся на свету очки - в альтернативном будущем они защищают глаза от радиоактивной пыли.

По мере возвращения в асфальтированную цивилизацию из песков времени ливень выключается, и над головой вновь плывут облака разной формы и плотности.

- Чувствуешь, почему-то рыбой пахнет?

- Ага. Так странно. Может, это от нас?

- Да нет, точно над головой. Это твои экзистенциальные киты плывут над нами в облаках. Их не видно, но запах выдаёт.

Она хитро улыбается и смотрит на меня. Киваю, не имея никаких возражений. Какие могут быть сомнения по поводу китов в небесах, если на самой дальней оконечности Васильевского острова спрятался постапокалиптический залив с постоянной сменой визуальных эффектов, доступ к которому лежит под колючей проволокой?

Абсолютно никаких.

Зима в городе

Зима - ненадежный, своенравный и абсолютно непредсказуемый гость для Города-на-Болотах. Это гость, которого с одной стороны очень ждёшь, ибо вместе с ним прилетает воздух, запах и вкус совершенно другой жизни, переносящий каждого горожанина в другой мир со своими непостижимыми законами. Более того, спонтанная, капризная и властная гостья часто обрушивается на город об руку с солнцем, которому здесь всегда рады, ибо его всегда мало. Зимний мороз, трескучий и скрипучий снег с яркими, слепящими солнечными бликами преображают суровый, мрачный болотный край до неузнаваемости, но всегда ненадолго. По этой причине тоска по зиме возвращается сразу после Ее скоропалительного "отъезда".

Тем не менее, желать этого самого "отьезда" жители начинают с первой секунды вступления зимы на Невские берега - столь же отчаянно и страстно, каким было ожидание. Зимы становится слишком много, она заполняет собой все, пробирает до костей, не оставляет возможности дышать, думать, чувствовать хоть что-то, кроме своей власти, сковывает мысли и движения, заботливо укрывая снегом каждую клеточку пространства, пряча надёжный, ровный асфальт подо льдом, заставляя людей медленно и с опаской семенить от одной тёплой точки к другой.

Поэтому как только зима покидает Город-на-Болотах, каждый испытывает колоссальное облегчение и умиротворение. Пожалуй, примерно так большинство мужчин воспринимает отъезд своих приезжавших погостить тёщ.

Когда ртуть термометра падает до отметки в минус двадцать, улицы пустынны. Горожан не выманить на прогулку даже редким в здешних краях солнцем, и потому нам с ним никто не мешает. Холодно настолько, что даже прорезиненные провода наушников превращаются в твёрдую структуру, того и гляди, сломаются, разобьются, треснут, лишив сумасшедшую любительницу гулять по морозу главного сопровождения - музыки.

И даже это меня не останавливает.

Я иду вперёд, чувствуя, как с каждой секундой мои пальцы на руках и ногах превращаются в ледышки. Скоро я перестану ощущать их и буду совсем свободной от физической оболочки, от слезящихся глаз и стремительно краснеющих щёк.

Скоро среди замерших, застывших под пронзительно-голубым зимним небом, освещённым лучами холодного, но яркого солнца останемся только мы - я и мой Город. Иррационально счастливая, горячая, полная жизни душа и Ее родная колыбель, прежний дом, место которого навсегда останется Особым.

Он скучал по мне. Город-на-Болотах, тяжёлый, мрачный, давяще-серый, претенциозный, манерный и сложный, настойчиво толкавший меня к выходу, проверявший на прочность много лет, отпустивший с миром, казалось, на все четыре стороны - скучал по мне, слишком солнечной, слишком живой, с огромным количеством других "слишком" для здешних северо-западных широт и нетвердых, туманных почв.

Он, неизменный, хронически медленный как в ремонте дорог и мостов, так и в самом ритме жизни, движении транспорта и течении мыслей, обслуживании посетителей и биении сердец, ждал меня в гости. Ждал и заботливо подготовил обжигающий, старинный мороз и ослепительное, живое, безудержное солнце.

Он знал, что первым делом я отправлюсь к заливу, пресноводному "осколку" тяжелого, северного, свинцового моря, которое я так люблю именно зимой. Моря, в котором совсем не тянет искупаться, моря, которым можно только любоваться, с трудом дыша в шерстяной шарф, покрывающийся инеем с каждым вдохом и выдохом.

В Городе-на-Болотах его нет и не было, от него остались только волны и просторы водной глади, кажущиеся бескрайними, бездонными и необъятными даже под толщей льда.

Льдом покрыта и Нева. Искрясь на солнце, она как будто напоминает мне о сумасбродных, решительных днях туманной юности, когда я переходила великую реку в такой же мороз.

Морозы с минус двадцать и солнцем были привычным явлением все мое детство и юность, а потом стали редким, неуловимым явлением, как и снег.

Наверно, поэтому я и уехала туда, где в нем нет недостатка.

"Ну что, смелая женщина, ты рискнёшь перейти меня ещё раз?" - лениво и чуть кокетливо интересуется Нева оглушительно треском ледяных пластов у самого края набережной.

Я улыбаюсь и лукаво прищуриваюсь. Мы обе знаем ответ. Я перейду в Неву в третий и последний раз, когда наступит время, потому что обещала, а обещания держу всегда.

Город-на-Болотах будет объят таким же суровым, пробирающим насквозь морозом, но ни я, ни Нева не будем его бояться. Напротив, мы обрадуемся ему, как дети радуются елке и новому году, и я сделаю первый шаг по толще льда, а Нева примет меня и разрешит пройти свой путь медленно, шаг за шагом, впитывая грудью, кожей, всей своей сутью атмосферу одного из самых прекрасных городов на земле.

Он никогда не бывает таким прекрасным, как с середины своей главной артерии, огромной, необъятной, колоссальной и обманчиво спокойной и непривычно белой Невы, бездонной, величественной и сильной, как синее, непременно северное море.

Время придёт, и Нева разрешит мне вновь совершить удивительное, ни с чем не сравнимое путешествие.

И мы все - я, Нева, зима и Город-на-Болотах - знаем, что если это время наступит, я пройду по льду не одна.

Шапка с помпончиком

"Сапсан" несётся вперёд. За окном светает. Пейзажи постепенно меняются: болотистые почвы отступают, остаются позади.

На экране добрый фильм "Паддингтон" о говорящем медведе из Дремучего Перу и странной, но доброй британской семье. Когда-то в прошлой жизни я видела эту сказку для детей, притворяющихся взрослыми, на большом экране.

Почему-то вид красной шапочки на мохнатой голове вкупе с трогательной мордочкой, удивительно правдоподобно передающей эмоции, напоминает мне о шапке с помпончиком. Стоило только увидеть издали знакомую фигуру, увенчанную этим аксессуаром, как меня сразу охватило всепоглощающее трогательное умиление. Впрочем, когда было не так?

Я не знаю другого человека, который может вызывать столь глубокое профессиональное восхищение, настолько магнетизировать своим личностным наполнением, вызывать безусловное уважение, быть бесспорным авторитетом с точки зрения мнения и позиции - и при этом неописуемо умилительным, трогательным, уютным, тёплым и каким-то даже "вкусным", ароматным, мягким, как щёчка ребёнка.

В нем действительно много от ребёнка. Он совершенно не умеет скрывать эмоции. Когда он радуется, его глаза сияют, источая солнечные искры. Когда он смеётся, ясно, что нет на свете более быстродействующего вируса - его смех заразителен, мгновенно, неизбежно, необратимо. Его мысль постоянно жива, все, что он видит и слышит, рождает чувственный отклик, на который накладывается анализ, сопоставление причинно-следственных связей, и каждый вывод, к которому он приходит, каждый импульс, который его охватывает, моментально отражается в лице, в глазах, в интонации голоса. Кажется, нет ничего важнее, чем ловить, слышать, впитывать его эмоции, идеи и настроения, не пропуская ни единого колебания.

Но на самом деле для него самого ничуть не менее важно слушать - и слышать, и понимать, и осмысливать, и чувствовать.

В такие моменты его взгляд становится бездонно-глубоким, из него уходит абсолютно все детское, трогательное, естественным образом нуждающееся в нежной, чуткой заботе и в постоянном, но не давящем внимании. Когда он слушает и слышит, он - отдаёт, говоря и делая именно то, что едва ли можно понять разумом, но нельзя не почувствовать. В такие моменты его взгляд выдаёт его суть - в нем властный магнетизм, сила и твёрдость, воля, которой невозможно не повиноваться. Он не отдаёт приказ, в нем не чувствуется давления. Просто других вариантов не остаётся, есть только один путь - тот, который транслируют его глаза, тот, который исходит от его воли, и это невозможно не принять, потому что нет ничего правильнее.

В такие моменты желание прижать его голову к своей груди и бесконечно гладить по щекам, лбу, векам и губам сменяется желанием спрятать свою руку между его ладонями и идти следом туда, куда скажет, не оглядываясь, не глядя по сторонам и ни о чем не думая.

Как столько всего может переплетаться в одном человеке совершенно органично, естественно, неотделимо, ибо одно не представить без другого, третьего, четвёртого... и все это он, умный, абсолютно состоявшийся, зрелый, талантливый, глубокий, тонко ощущающий окружающий мир и людей, постоянно задающий себе вопросы, ищущий, сомневающийся - и как никто, умеющий сохранять детскую, искреннюю, ничем взрослым не испорченную радость от жизни, как таковой, умеющий быть счастливым и зажигать звезды на небе посредством яркого солнца, которое несёт внутри.

Замечательный, ни на кого не похожий, в своём роде даже великий человек в уютной шапке с помпончиком.

Человек, которого абсолютно невозможно не любить.

..."Сапсан" все ближе к Москве, вода на земле сменилась инеем, добрая семья британцев почти спасла Паддингтона от маниакальной Николь Кидман, обиженной на своего отца, а я по-прежнему вижу перед глазами фигуру в шапке с помпончиком и улыбаюсь.

Однажды в Бонче

За четыре года с момента моего выпуска Санкт-Петербургский Государственный Университет Телекоммуникаций имени профессора Михаила Александровича Бонч-бруевича превратился в настоящий рай, щедро одаренный из рога технологического изобилия, поражающий своей красотой и современностью. Метаморфоза началась еще при нас. Пятый курс прошел в стенах полностью обновленного корпуса, в котором не осталось памяти о былых днях.

Днях, когда в здании можно было смело снимать фильм о ядерном апокалипсисе. Днях, когда зимой в аудиториях первого этажа было холоднее, чем на улице. Днях, когда еще существовали кафе "Минутка" и "Аквариум", а еще ларек с самыми вкусными хот догами в мире, равных которым мы так нигде больше и не нашли.

На смену старым, пережившим не одно десятилетие доскам и мелу давно пришли проекторы и консоли. Но вместо того, чтобы вздохнуть о том, что безвозвратно кануло в лету, при виде нынешнего Бонча хочется только аплодировать, восторженно хлопать глазами и улыбаться непередаваемо счастливой улыбкой.

Кажется, именно так я и делаю, когда захожу на контрольно-пропускной пункт отстроенного второго корпуса. В наши дни его толком даже не начинали строить.

Найти вход на территорию ВУЗа удалось не сразу. Потребовалось "взять след" студентов, которых в три часа дня снаружи на удивление мало - видимо, вопрос со сменами в расписании наконец-то пришел к удобоваримому решению.

В один из семестров по пятницам у нас была единственная пара - лабораторные с 18.15 до 19.45.

Охранник, молодой, приятный мужчина, выписывает мне пропуск, улыбаясь - кажется, я моментально заражаю его своим настроением.

- Куда идти, знаете? - спрашивает он.

Качаю головой. Он провожает меня до выхода во внутренний двор. Наконец-то я вижу родные места, сросшиеся с подкоркой моего техническо-гуманитарного мозга.

- Дальше я знаю, - радостно сообщаю охраннику.

- Конечно, - кивает он и вновь улыбается - понимающе.

В моих горящих глазах нельзя не признать выпускника.

Отдел кадров отпускает меня быстро - восстановленное приложение к первому диплому давно меня заждалось. Несколько минут - и я остаюсь один на один со стенами, которые покинула как будто вчера. Недолго думая, иду в столовую - просторное и светлое помещение на втором этаже с неизменно бюджетным ценником и вкусной едой.

Сажусь у окна. Вон за тем столом по диагонали мы отмечали триумфальную защиту первого диплома. В тот июньский день шел проливной дождь, и нам пришлось распивать заслуженное шампанское прямо в стенах родного ВУЗа, под поздравления преподавателей и завистливо-восхищенные взгляды студентов. Сейчас за ним расположились мальчик и девочка, увлеченно дискутирующие о коаксиальных кабелях.

Почему, почему ты не осталась здесь дальше, как и планировала? Почему позволила работе затянуть себя и не пошла в аспирантуру? Почему не осуществила свою мечту и не стала преподавателем?

Эти вопросы крутятся в голове с того момента, как я вышла из метро на улице Дыбенко. Мысленный взор отчаянно несется в прошлое, жалея, что с собой не прихватить и бренное тело. Ах, если бы вернуться на четыре года назад!

Нет, лучше на пять. Или на шесть, чтобы уж наверняка разыскать студента другого факультета, окончившего Бонч на год раньше меня, и объяснить ему, что я - его будущая жена.

А как же друзья с той самой работы? - ехидно вмешивается внутренний голос.

Удрученно вздыхаю, признавая свое поражение. В двухтысячный год, когда из того же ВУЗа выпустился наш друг, мне уж точно не вернуться. В то время я заканчивала шестой класс, и вряд ли взрослый дипломированный специалист оценил бы заявления маленькой девочки об огромной дружбе семьями в дальнейшем. А с еще одной подругой, никак не связанной с Бончем, и вовсе не было шансов встретиться, кроме как на работе.

Допиваю сок и покидаю столовую. Некоторое время блуждаю по коридорам, в поисках знакомых лиц - но тщетно, дислокации кафедр слишком сильно изменились, как и названия факультетов.

Памятник Михаилу Александровичу Бонч-Бруевичу на выходе из первого комплекса заставляет меня на несколько мгновений остановиться в молчаливом почтении. Я искренне горжусь тем, что окончила именно этот университет и получила здесь два образования - именно эти.

Внутренний двор такой же, как в 2010м году, но теперь посторонним сюда не попасть - ограды и КПП прекрасно справляются со своим назначением. Выделена специальная зона для курения, чего не наблюдалось раньше. Скамеечки сосредоточены именно там, и я устраиваюсь на одной из них, чтобы сделать пару фотографий.

На выходе я прошу охранника выпустить меня. Он просит отдать пропуск, но спохватывается:

- Или Вы сегодня еще вернетесь?

- Нет, сегодня я все, - качаю головой я, и улыбка на мгновение становится грустной.

Лишь на мгновение, потому что я знаю, что найду повод вернуться еще.

- Тогда до свиданья, - отвечает охранник, вторя моим мыслям.

Я улыбаюсь ему в ответ, на этот раз - без тени грусти - и покидаю родной Бонч, в котором прошло пять замечательных лет моей жизни. Лет, которые никогда не забудутся.

2014 г.

Безысходность

...Они приходят каждый раз спустя определенный срок, и я уже этому не удивляюсь. Вначале несколько дней бессонницы и учащенного сердцебиения, а потом проваливаешься в тяжелый сон из воспоминаний.

Оттуда нет выхода, они потрясают своей реалистичностью и высасывают абсолютно все силы.

Я просыпаюсь с головной болью, световыми вспышками в глазах и ощущением, что весь мир только что обрушился на мои плечи. Видимо, неспроста в моих шейных позвонках нашли предлежание Атланта - того самого, который держит небосвод. Видимо, такова моя судьба.

Вслед за мигренями приходят они. Панические атаки. Они никогда не заставляют себя долго ждать. Прошлое, тягучее, болезненное и невообразимо горькое, вновь дает о себе знать со всей беспощадностью и жестокостью, на которое способно. Меня вновь предают и топчут ногами, предают и топчут, топчут и предают, без конца, миллионы раз. По щекам катятся слезы, я кричу в пустой квартире, призывая тех, кто меня бросил, и того, кого бросила я сама.

Когда становится совсем невыносимо, я оставляю дом, давно ставший мне то ли тюрьмой, то ли госпиталем, и брожу по улицам, пока на Петербург не опустится вечерний мрак.

Маршрут практически всегда один и тот же. По Среднему проспекту мимо школы, может быть, даже описав вокруг нее несколько кругов, потом прямо до Тучкова моста и в пропасть временного континуума под названием Петроградская сторона.

Вот здесь сидели на ступенях спуска к Неве то с пивом, то с шампанским. А вот этими переулками и проспектами бесконечное количество раз ходили и говорили. О, здесь я на всем ходу вылетела из маршрутки, хлопнув дверью, а он за мной не пошел.

А тут, наоборот, пошел, догнал, обнимал, легонько потрясывал и целовал, пока я не успокоилась.

Под аркой этого двора-колодца мы как-то прятались от мокрого снега - это такая особая форма погодного извращения в Городе-на-Болотах. Популярна и пользуется спросом в абсолютно любое время года, отлично идет в сочетании с пронизывающим до костей ветром. Полноту впечатлений можно получить, скажем, гуляя в такую погоду по Тучкову мосту или Ждановской набережной в районе станции метро Спортивная.

А возле Биржевого моста, помню, он как-то по весне любовался чайками, то взмывающими над водами нашей суровой Реки, то бросающимися в них камнем, а я - тем, какое у него совершенно красивое белокожее лицо, обрамленное светлыми “солнечными” волосами, и удивительные глаза, прозрачно-серые, цвета петербургского неба.

Если вернуться по мосту на набережную Макарова и свернуть по ней чуть влево, к Стрелке, можно дойти до места, где мы переходили Неву - то есть, конечно же, один из ее “рукавов”, Малую Невку. Кажется, там до сих пор можно услышать мой истошный вопль, когда он прыгает на лед и просто идет вперед, чтобы остановиться только на середине и обернуться, протягивая руку и предлагая мне очень простой выбор. Если постоять еще пару мгновений, можно увидеть, как мой призрак несется за ним следом, потому что если умирать под мокрым снегом и на льду, покрытом рыхлой хлябью почти по щиколотку, то только вместе.

Вот уже второй год подряд я вновь и вновь хожу теми же маршрутами по Васильевскому и Петроградской, часами нарезаю круги в парке вокруг Князь-Владимирского собора, где меня когда-то крестили, и молю только об одном: увидеть его. Пусть мельком, пусть на выходе из метро, как неоднократно видели его мои друзья в течение этого времени.

Я молю то Господа Бога, то его самого, но стены мироздания непробиваемо прочны. Кажется, я могу расшибить о них лоб до крови, но даже тогда они не дрогнут.

Когда я возвращаюсь обратно по Тучкову мосту, меня душат слезы, я останавливаюсь на середине, опираюсь на кованую ограду, смотрю на толщу Невских вод и думаю, не завершить ли всю эту беспросветную, ошибочную, неправильную и какую-то бесконечно чужую жизнь одним прыжком.

Но в эту воду я никогда не прыгну, как бы она меня ни манила.

Как не прыгнула и в “воду” моей первой любви.

Я обращаюсь к нему по имени и прошу меня простить. Прошу простить меня за то, что совершила самую страшную ошибку в своей жизни, за то, что своими руками вырвала с корнем наши чувства, предала их и растоптала, вместо того, чтобы прожить. Говорю в миллионный раз, что если бы могла себе представить, во что превратится мое существование без него, без нас, поняла бы, что это гораздо страшнее, чем попробовать быть вместе и разойтись со скандалом и нервотрепкой.

Я думала, что погибну с ним, но в итоге погибаю без него, день за днём, проваливаясь в бездну безысходности рядом с этим идеально хорошим, ласковым, верным и заботящимся обо мне человеком, от которого нет никакого спасения - как нет спасения и из склепа-госпиталя, в который превратился мой дом.

Я зову его по имени вновь и вновь, беззвучным шепотом рассказываю о том, как хожу по нашим местам, о том, что на набережной Смоленки мне как-то раз померещились мы, сидящие там с неизменным шампанским и сигаретами, и на мне было то бледно-розовое трикотажное платье, а он насмешливо поинтересовался, и чего это я так нарядно разоделась на эту прогулку.

В ушах, как назло, звучит одна из “наших” песен, и я вспоминаю, как последний раз держала его за руку, а также следы его пальцев на своих плечах и локтях. Его пальцы всегда были цепкими, жесткими и почему-то холодными, зато если он держал, то держал по-настоящему. Так, как никто. Так, как не забыть.

Как не забыть и то, сколько раз за эти годы он часами стоял в моей парадной, а я практически никогда не выходила.

Вот потому в ответ на все мои слезные мольбы, я слышу глухой и непреклонный голос Вселенной, говорящий, что у меня было более чем достаточно лет жизни и возможностей, чтобы поступить правильно. А теперь этот путь закрыт.

Любимый им стадион “Петровский” смотрит на меня и как будто ухмыляется его фирменной ухмылкой. Я практически слышу в ушах годами любимый баритон с ехидными вопросами. А что, разве ты не сама так всё решила? Разве не гордилась изобретенной тобой формулой счастья? “Отношения могут быть долгими, надежными и прочными, только если не базируются на слишком сильных неконтролируемых чувствах” - напомни, пожалуйста, чьи это слова, не твои ли?

Мне нечего ответить ни Петровскому стадиону, ни Петроградской стороне, ни Тучкову мосту. Мне нечего ответить даже себе самой.

Я стою еще несколько минут, кажущихся вечностью, и иду в дом-тюрьму, дом-госпиталь, дом, повидавший столько страниц моей жизни, в котором теперь живет мой брак с хорошим, любящим меня человеком. И это, черт побери, правильно. Панические атаки пройдут. Всё пройдет. Любовь вылечит все - правильная, созидательная, надежная. Просто нужно чуть больше времени.

А слезы, мольбы и призраков прошлого из давно похороненных, исчезнувших дней Петербург сохранит в тайне.

Мой остров

Западный скоростной диаметр отдает откровенным сюрреализмом. Нет, не так. Это выходец из киберпанка, портал в другую вселенную, следуя по которому хочется ущипнуть себя, чтобы убедиться, что не спишь. Фантастично в нем все: и классические постапокалиптические трущобы Канонерки перед въездом с полным отсутствием признаков жизни вокруг, и внезапная трансгрессия в мир “Пятого элемента”, “Бегущего по лезвию 2049” или хотя бы “Судьи Дредда”. Не хватает только огромных черных небоскребов, светящихся бесконечным количеством загадочных и холодных огней - но если едешь по ЗСД в вечернее время, картинку вполне можно достроить в мире своего воображения.

Особенно при наличии газпромовской “свечки”, которая видна везде и всюду, даже с причала в Петергофе. Оттуда она кажется исполинским колоссом, стражем города, горделиво облаченным в туман, неусыпно и бдительно охраняющим покой петербуржцев и гостей Северной столицы.

Мой покой. Ведь отныне я уже не совсем петербуржец, но при этом не то, чтобы гость. Разве можно стать гостем там, где родился и прожил двадцать восемь лет?

Есть удивительная и символичная ирония в том, что изменение в Городе-на-Болотах, явление редкое, неохотное, медленное и часто незавершенное, произошло именно когда я отсюда уехала. И ладно бы одно - так нет, целая серия, как нарочно! Помимо уже упомянутой сюрреалистичной трассы ЗСД и наконец-то достроенного грандиозного стадиона в Петербурге открылось несколько новых станций метро, разом, друг за другом! Событие века, без преувеличения, хотя бы по той причине, что относительно недавняя станция Адмиралтейская строилась 15 лет... Мир изменился! Ушла эпоха - между побережьями Финского залива на Приморской и Приморским отныне лежит не весь город с долгими пробками, а две короткие станции метро с красивыми двойными стеклянными дверями… И самое главное - мой родной Васильевский остров, неспроста прозванный народным фольклором “островом невезения”, который не только “весь покрытый пробками, абсолютно весь”, но и полностью отрезан от “большой земли” при разведении мостов, больше не автономен. Здесь уже канула в Лету не эпоха - целая эра. Теперь есть мост Бетанкура.

Возле этого моста прошло мое детство. Всю мою сознательную жизнь я провела в Василеостровском районе, начиная с роддома, но не всегда это был именно Васильевский остров. Первые десять лет мы жили на острове Декабристов, рабочей окраине центра города, спокойном и тогда довольно захолустном местечке, окруженном кладбищами и брошенными после советских времен заводами. Моя семья мечтала оттуда вырваться и искала варианты переезда, я же, будучи ребенком и со свойственным мне образным мышлением, была в полном восторге. Все будоражило мое воображение, манило и интриговало: аварийные полуразрушенные дома с зияющими дырами окон без стекол, стен и даже крыш, заброшенные, тихие кладбища с упавшими деревьями и надгробиями могил, с которых стерлись имена. Одной из самых ухоженных могилок на Смоленском лютеранском кладбище была та, что принадлежала моему прадеду, погибшему в блокадном Ленинграде в 1942 году… Каждую весну кладбище затапливало вместе со всеми близлежащими проулками, а ближе к лету там начинали петь соловьи. Их пение доносилось до наших окон, выходивших во двор, общий с сиротским домом “Малютка”...

Когда мы переехали в знаменитую, можно сказать, статусную “Гавань” к Морскому Вокзалу и ЛенЭкспо, я частенько ходила гулять в “старые места” и даже поднималась на прежнюю лестничную площадку, пока в доме не исчез черный ход, а парадная дверь не стала закрываться на кодовый замок. Район с каждым годом становился все более заброшенным, а вечерами и вовсе жутковатым в этой уже не апокалиптической, но какой-то все еще неживой пустынности, и гулять там было неприятно. Но я все равно возвращалась, и сквозь пелену времен видела те заброшенные аварийные дома, от которых после сноса не осталось даже воспоминаний.

Я думала, так будет всегда. Но в 2018 году все изменилось.

Вместо завода Калинина появился красивый, современный, яркий жилой комплекс, рядом с которым возвели мемориальную стелу. Мост Бетанкура, современный, динамичный, стремительный, летящий и какой-то футуристический, как и ЗСД, не просто связал остров Декабристов с “большой землей”, но и вдохнул жизнь в его побережье. Стремительно несущиеся машины, постоянное движение и этот шквальный, фантастический, сумасшедший и яростный в любое время года ветер Финского залива - все это сосредоточилось там, где давным-давно не хватало воздуха и полета. Моему острову это пошло. На простор, возможность дышать после уничтожения потухших заводов, он откликнулся красотой, светом и биением сердца, блеском солнца, отражающегося от оконных стекол зданий, учреждениями, заведениями и, конечно, магазинами и, конечно, людьми. Мой остров перестал быть уголком постапокалипсиса, притягивающих смелых “сталкеров”. Мой остров стал долгожданным гостем из будущего.

Я медленно шла по набережной возле моста Бетанкура, ослепленная солнцем, опьяненная, захлебывающаяся ветром и воздухом, и понимала, что сейчас исполняется моя детская мечта: я вижу крошечный островок Серный и даже иду к нему по тому самому мостику. Он пока закрыт, но стоять на мостике никто не мешает. Разве что рабочие, расчищающие крошечный, в развалинах и неподстриженных деревьях клочок земли в устье Невы, странно поглядывают на девушку, которая что-то фотографирует со счастливой улыбкой на лице. Им не понять.

Им не понять, почему Серный вызывает такие сильные чувства у каждого петербуржца, который хоть раз в жизни, но ошибался в школьном тесте по истории города именно в вопросе о количестве островов Василеостровского района. Три, черт побери, их три - есть еще крошечный, таинственный, похожий на пятнышко, островок, к которому ведет деревянный мост, не имеющий названия. И этот остров был совсем рядом с моим прежним домом, но из-за заводов нельзя было даже приблизиться к нему. Стоит ли объяснять, что этот “запретный плод” манил мою творческую и пробуждал самые разные фантазии? И вот, в 30 лет он стал реальностью. Я смотрела на него и улыбалась.

Возможно, когда-нибудь на Серном построят элитнейший жилой комплекс, и я, разбогатев, куплю там квартиру. А если не там, то в одном из уже построенных домов вместо снесенных заводских помещений. Но обязательно там, только там, в устье, на Моем Острове, ближе к мосту Бетанкура. Именно там будет мой Дом, потому что он был там всегда.

Вот так, с удивлением для себя, я, потерявшая чувство “дома” очень много лет назад, потерявшая глобально, не только на уровне квартиры и семьи, но даже города, вдруг обрела его заново.

Спустя два года жизни в совсем другом месте.

Да, была какая-то ирония в том, что Город-на-Болотах замер, покрываясь ряской, и не торопился долгие десятилетия, но воспрял, разогнулся, извергся переменами практически сразу после моего переезда.

Как будто бы это я ему мешала.

Или ты так шутишь со мной, мой холодный город-призрак?

Похожие мысли посетили меня и год спустя, в похожем доме, с похожим видом из панорамного окна на лоджии, где в лицо, сердце и душу врывался тот же неукротимый, всеобъемлющий Невский воздух, заполняющий собой весь мир, не оставляя обделенным ни единой клеточки.

Я сижу, прижимаясь к живому, теплому, родному, такому близкому и вместе с тем такому же далекому воплощению Петербурга со всей его неровностью, ироничностью и переменчивостью, и слушаю его голос, говорящий о том, что уже четыре года, четыре! И это не случайно, и это что-то значит…

- Ты первая, кто побывал здесь. Вообще первая. Понимаешь? Здесь не было даже моей дочери. Я захотел разделить это все с тобой - ты же знаешь меня, это для меня очень серьезный шаг.

- Знаю. И ценю.

- И ты знаешь, что мне тяжело даются такие шаги, и что кролики очень быстро и хорошо упрыгивают и хорошо прячутся…

- И это знаю. Но это всего лишь миг. А потом придет еще миг - и мы встретимся. Как всегда.

- То есть ты действительно вернешься, если я позову? Вернешься без сожалений?

- Конечно. Потому что я никогда никуда и не уезжала.

Да, все так, думаю я, глядя на ночное небо - “белой”, но все-таки ночи, под которым раскинулась полноводная, великая, гордая Нева, с тяжелыми, своевольными, властными водами, которые сейчас казались такими спокойными, такими ласковыми и такими “моими”, как ни одни другие воды на этом свете.

Да, все так. Я никогда никуда не уезжала, потому что, перефразируя известную поговорку, можно уехать из Петербурга, но Петербург точно не увезти из меня, потому что я и есть Петербург, неровный, капризный, своенравный, коварный, игривый, чередующий тепло отчего дома и холодностью чужих, враждебных берегов, город взлетов и падений, способный затаиться на годы, а потом разразиться потоками лавы хлеще любого спящего вулкана, и горе тем, кто не готов наполниться его энергией, волей и дарами - волна накроет, опрокинет, сметет и погубит его, как при наводнении, которые здесь - не стихийное бедствие, а неотъемлемая часть жизни, ежегодное природное явление.

Петербург - это город-герой, выстоявший в революции, гражданскую войну и Блокаду, город-призрак, живущий вне времени, где на улицах можно встретить тени поэтов и писателей, музыкантов и художников, властителей судеб и пешек в руках судьбы. Это город метущихся, ищущих, неисправимо романтических душ, творцов, искателей, завоевателей и завоеванных, преданных и предавших, “мастеров” и “Маргарит”, мрачных ангелов с отрубленными крыльями и демонов с сияющими нимбами над головами, это его город и мой город, где находится сердце, и так будет всегда. Мой Дом. Мой Остров. Мой Город-на-Болотах.

Хорошо

Хорошо наедине с собой сегодня. Хороший вечер - мокрый, серый, ветреный, как и всегда в Городе-на-Болотах, но все равно хороший. Как порой просто хочется, чтобы было тепло, легко, радостно и хорошо. Слушать музыку. Чувствовать ночь. Позволять мыслям течь плавно и легко, как морская волна набегает на берег.

Хотя, конечно, у нас не море - только его залив. Финский залив Балтийского моря.

Петь хорошо. И особенно хорошо, что в соседних квартирах то ли к этому давно привыкли, то ли мой нежный голос им приятен ночами. Я очень люблю петь - одна, потому что это самое личное.

И если я по-настоящему пела для вас, вот в этом доме, в этом петербургском старом фонде 1904-го года постройки, на этом старинном инструменте фирмы Ritter с вензелями мастера на деревянных клавишах, под сводами этих высоких потолков, при молчаливом взоре ржавых крыш Васильевского острова, подглядывающих сквозь окна... Если я пела для вас в таких условиях, то... Наверно, я вас люблю, вы мне очень дороги, и я решила вам это доверить. Это всё.

Иногда кажется, что мы здесь все такие, что Петербург населен самодостаточными индивидуалистами, которым ни с кем не хочется делить ни свою глубинную радость, ни горесть, ни что на свете. Особенно радость. Почему? Исключительно из эгоистичных соображений.

Потому что она моя, эта радость, и должна быть моей от начала и до конца.

Зато когда людям, которым лучше всего наедине с собой, хочется что-то разделить, то это уж точно по-настоящему. Потому что речь не об интернете, постах, фотографиях. Когда что-то выносишь всему миру, это значит, что не выносишь никому конкретно. Всё и ничего - суть одного и того же, абстракция, крик в пустоту, вопль в никуда, круги по воде.

Есть ли в этом правда? Едва ли. Ведь легче всего оставаться совершенно закрытым, давая миру иллюзию открытой книги, в которой пишешь именно то, что хочешь, чтобы прочитали.

Или слыть на весь мир культурными, вежливыми и отзывчивыми, пряча под улыбкой, хорошим воспитанием и образованием снобизм и высокомерие. Сколько приезжих разбилось об эту черту, о нутро коренных петербуржцев. А сколько еще разобьется - добровольно, под влиянием собственных иллюзий и сформированных стереотипов.

Биться, особенно иллюзиями, больно - они от этого трещат и раскалываются на мелкие кусочки. А уж если бьются о петербургский гранит - тем более. Граниту все нипочем. Гранит устоит. Он даже Неве не по зубам - не по волнам, не по воле, а уж с ней, суровой красавицей, лучше не шутить.

Ночью она особенно красива. Ночью всё красивее. Особенно в то время года, когда тучи отступают, и черное небо над Петербургом усыпано звездами.

Сегодня не так. Сегодня тучи, и, скорее всего, из них падает морось. Но - хорошо. Всё равно хорошо.

Жить - хорошо.

До востребования

Почему-то больше всего я люблю его с воды.

Сама не знаю, почему - с воды всегда холоднее, хуже пахнет и почти 100% вероятность, что продует уши, как ни кутайся, в какое время года ни плавай, но вот так. Люблю - и все.

Впрочем, когда это для любви требовались особые причины?..

Кто-то может считать, что с воды он особенно похож на Венецию. Чушь. Полная чушь. Мне всегда казалось, что все эти аналогии проводят люди, которые в Венеции никогда не были. Не ходили по ней своими ногами. Не плавали по ее каналам на гондолах.

Петербург совсем не похож на Венецию - они совершенно разные. И там, и там вода, а где вода, там мосты - по такому принципу можно сравнить практически любые города, выросшие не в горах и не на равнинах. Ах да, еще барокко. Да, барокко присутствует.

В Петербурге вообще присутствует много от Италии, потому что его строили итальянцы - не одни они, конечно. Но Петербург свой собственный. Как и Венеция. И каждый другой город.

Речные прогулки у нас не необходимость, не вид транспорта, не неотъемлемая часть жизни. Это развлечение - преимущественно для туристов. Свои обычно не любят, потому что - ну что мы там не видели, правда?

А я люблю. Всю жизнь. Все годы. Какие бы псевдоисторические глупости ни рассказывали на экскурсии. Ее все равно никто не слушает - едут ради фотографий, преимущественно.

Я тоже их делаю, но мало и неохотно. Я просто смотрю. Смотрю на свой город с воды.

Мои ноги знают улицы центра Петербурга лучше, а для глаз каналы и мосты - те же улицы. Те же пути. Те же дороги и перекрестки.

На одном из них - под Красным мостом через Мойку - похоронено мое сердце. По крайней мере, мне так чувствуется.

Странная ирония судьбы: родилась и выросла на Васильевском острове, все эмоциональные страницы петербургской жизни связаны с ним и Петроградской стороной, а вот сердце почему-то похоронено возле Красного моста. По пути к университету и самой первой работе.

Ну хорошо, может быть, и не похоронено - просто осталось до востребования. Как и многое другое, что не потребовалось при переезде.

На самом деле, так значительно проще. В бизнесе, в бешеном ритме другого города и другой жизни без сердца жить легче - спокойнее, ровнее, рассудительнее, выносливее, стабильнее. Лишний орган, одни помехи. Не дает о себе знать, не болит - и никаких проблем.

А вот стоит приехать на родину, оно опять дает о себе знать, это сердце. Стоит только пройти ногами по знакомым маршрутам, пройти чуть ли не с закрытыми глазами, потому что настолько они хорошо известны, и потому что настолько же неизменен Город-на-Болотах. Времена проносятся и тают в небытие, как призраки - город неизменен. Его дух неизменен.

Конечно, речь идет исключительно о центре - но для меня никогда не было, нет и не будет другого Петербурга. Я родилась, росла и училась на Васильевском и Петроградке, а потом и на Мойке, в студенческие времена. Работала на Сенатской площади, а потом на Пироговской набережной, всего через мост от Петроградки - и то мне казалось, что очень далеко забралась, и хотелось как можно скорее перебежать мост, чтобы оказаться на "привычной" земле. На моих маленьких островах, далеких от спальников, человейников и тамошних обитателей, людей, которые искренне считают, что живут в Петербурге, хотя настоящий Петербург заканчивается Обводным каналом, как это было с царских времен.

Да, стоит только приехать домой, во мне вновь оживает не только сердце, но и сноб. Он тоже остается в Петербурге, не покидает его границы и даже не переступает порог "Сапсана".

Но если сердце покоится у Красного моста до востребования, то сноба я никогда не вызываю - он встречает меня сам, обнимает, берет тяжести, принимает пальто чужой жизни и улыбается, говоря, что здесь я могу не носить эту чужую одёжку и вести себя, как дома, как положено тому, чья бабушка пережила Блокаду и была далеко не первой, кто родился в Петербурге среди многих поколений семьи.

Я никуда не могу деться от этого сноба, когда приезжаю в Петербург. Таскается и таскается следом, говорит быстрее, чем я успеваю его одернуть, а держит-то себя как! Как царь. Мне остается только поспевать за ним следом и не сопротивляться. Никогда по нему не скучаю и совершенно не хочу забирать его из Петербурга - слава богу, он и сам не хочет.

А вот сердце я все-таки надеюсь когда-нибудь забрать из гранитного уголка под Красным мостом над рекой Мойкой.

Надеюсь, оно еще потребуется.

_______________________

2020 г.