Храм Хорадри

Глава 1

Все люди, в сущности, похожи друг на друга подобно птицам, различаясь по изгибам судьбы, как переливы соловьиных трелей в предутренний час. Неумолимо движение песков Времени, которое оставляет нашей памяти лишь деяния, съедая подробности и детали. И сколько бы ни сменилось полнотелых лун, сколько бы раз ни поднималась с бездонных глубин слепая Рыба — Хранитель Закона, рассказ о человеке и его свершениях всегда свеж и неповторим, как жизнь цикады и капля росы.

Оставляя за воображением читателя право восстанавливать упущенные подробности по своему усмотрению, не будем уточнять ни дат, ни географических названий. Скажем лишь, что изложенная ниже история произошла в те времена, когда люди еще не разделяли слов и не заворачивали поступков в бумагу, годы приносили мудрость и силу, а Земля щедро дарила тайны и новые открытия. Именно в одну из таких эпох был рождён Хорадри ибн Тархан, сын рыбака ибн Хасима, чей отец, дед и прадед ловили рыбу у берегов Океана.

После того как его возлюбленная жена благополучно разрешилась от бремени, ибн Хасим вознёс хвалу Всевышнему и возблагодарил всех прочих богов и божеств. По обычаю того времени в ту же ночь он провел гадательный ритуал, позволявший узнать, куда обращен лик судьбы новорожденного и как помочь ему в пути, предначертанным Небом.

Оставив в тайне всё, о чём поведали ему карты из чешуи священных рыб, ибн Хасим воспитал сына в любви и строгости, стремясь научить всему понемногу и не выделяя среди прочих детей. Видя, что подрастающий сын не питает особой любви ни к волнам, ни к снастям и сетям, отец дождался того дня, когда вчерашний мальчик проснулся юношей, и выгнал его из дома, запретив когда-либо возвращаться назад.

Как только Хорадри собрал нехитрые пожитки и скрылся за ближайшим холмом, рыбак Тархан ибн Хасим сел на пороге и горько заплакал от счастья и боли. Близкие и соседи окружили его, спрашивая о произошедшем. А когда услышали из его уст истину, возрадовались и нарекли его одним из мудрейших людей.

В поисках места и дела, которые Хорадри назвал бы своими, он обошел множество городов и деревень, поменял множество занятий и ремесел, примеряясь к каждому, как примеряются к новой одежде на рынке. Ему довелось побывать пастухом и каменщиком, рубить лес и добывать смолу, выделывать кожу, возделывать землю и выпаривать соль из морской воды. За что бы ни брался Хорадри ибн Тархан, всё давалось ему легко, порой вызывая зависть и восхищение окружающих. Но чем бы ни были заняты его руки, разум его беспрестанно искал новых знаний. В очередной раз понимая, что выбранное ремесло не увлекает его ум и не наполняет сердце счастьем, Хорадри прощался с обжитыми местами и полюбившимися людьми, и вновь отправлялся в странствие. Ему приходилось жить впроголодь или добывать пропитание охотой, порой жизнь его висела на волоске, но рука Всевышнего неизменно отводила его с пути голодного зверя и лиходея.

Не ведая конечной цели, Хорадри искренне верил, что каждый шаг, в какую бы сторону света он сделан ни был, приближает в конечном счете к истине. По этой причине Хорадри не удивился, встретив на пересечении трёх торговых дорог ведьму-цыганку, носившую чужие возраст и лицо, словно ворованный плащ.

— Приветствую тебя, Хорадри, сын рыбака ибн Хасима! — сказала ведьма так, словно знала его с начала времён.

Учтиво поздоровавшись, ибн Тархан поделился с цыганкой последним куском козьего сыра и глотком вина. Закончив трапезу, ведьма показала ему своё истинное лицо и сказала:

— Мне ведомы тайны Земли и пути людей, я умею видеть нити судеб и трактовать знаки небесных светил. Я покажу тебе, куда обращен взор твоего предназначения. Но помни, Хорадри, сын рыбака, что все путники делятся на тех, кто забравшись на высокую гору, высматривают следующую, и на тех, кто достигнув пика, так и остаётся там, в восхищении обозревая пройденный путь.

Сказав так, она указала Хорадри рукой на одну из дорог.

— Вот твоя. Иди прямо, никуда не сворачивай и не оглядывайся.

Хорадри поступил, как велела ему цыганка, и миновав многие города и трудности, добрался до столицы — крупнейшего и древнейшего города Империи. Пройдя город до самого сердца, Хорадри оказался у стен Храма, столь же древнего и величественного, как сам камень, из которого были сложены его стены.

Тогда Хорадри понял, что нашел, что так долго искал. Храм захватил его целиком; увлек, пленил, заставив дни и ночи блуждать под сводами арок и теряться в лабиринтах колонн, подобно тому, как тысячи лет до этого блуждал взор первочеловека в лабиринтах колких точек на небе; подобно тому, как много веков спустя будет блуждать разум философа в сочинениях неизвестного мастера…

Впервые Хорадри почувствовал неутолимую жажду. В своих странствиях он уже выучился читать и писать. Теперь он принялся за поэзию и священные книги, изучил азы астрономии и философии, но подлинной его страстью стала математика и архитектура.

Перебиваясь с хлеба на воду, он нередко отказывался и от них в пользу учения, порой — от учения в пользу хлеба и крова, но только лишь ради того, чтобы с новой силой бросаться в водовороты знания. Влекомый страстью понять и разгадать загадку Храма, он неумолимо сам становился его частью.

Усердие Хорадри не могло быть не замечено, и вскоре ибн Тархан, устроившийся на стройку простым каменотесом, стал мастером каменщиков, а потом и помощником главного архитектора.

Переходя от мастера к мастеру, от стройки к стройке, Хорадри участвовал в возведении домов, библиотек, торговых площадей, фонтанов, акведуков, общественных бань, крепостных стен, башен, темниц, храмов и обсерваторий. Он стал одним из выдающихся математиков, его знали, как знатока шахмат и философских диспутов, но он продолжал жить в нищете, — ничто мирское, казалось, его не интересовало. Шаг за шагом, он открывал для себя Храм, пока однажды Храм не раскрылся перед Хорадри, словно шкатулка с хитроумным замком, ослепив и оглушив его гармонией форм и гениальностью простоты. Храм больше не был для него загадкой, как и любое другое здание, сколь сложным и грандиозным оно бы ни было. Вместо расчётов и линий, Хорадри видел вздымающиеся стены и изгибающиеся арки, без труда облекая замысел плотью, различая в возведенном первичную мысль, сильные и слабые места, погрешности и уязвимые узлы.

Понимая, что и это только начало, ибн Тархан принялся за задачу еще более трудную. Стремясь обобщить весь полученный опыт и вывести универсальные принципы, он искал способ переложить увиденное на язык математики. Хорадри безуспешно бился над этой задачей несколько лет, лишь ещё более запутываясь в противоречивых выводах и гипотезах. Впав в глубокое отчаяние, он решил было вовсе отказаться от своего замысла, но волею судьбы был выбран помощником Верховного Архитектора для участия в строительстве Церемониального Дворца.

Дворец был величав и совершенен. Огромные залы и колонны, смыкающиеся своды куполов. Террасы и балконы, укромные каморки и плавно изгибающиеся лестничные пролёты… Бассейны, фонтаны, парки… Проект Верховного Архитектора увлёк Хорадри, позволив отвлечься от неутолимого жжения в груди. Ибн Тархан работал над расчетами день и ночь, смутно осознавая, что эта работа, так или иначе, приближает его к желанной цели.

Прошло несколько столетий. Сменились устои и традиции, в центральном Зале торжеств Церемониального Дворца, следуя течению переменчивого времени, было решено не только проводить таинства и обряды, но и справлять праздники. В один из светлых солнечных дней, когда ветры пустыни пахнут новорожденной листвой, молодой Император, взойдя на трон, провозгласил всеобщий Праздник Весны. В Зал торжеств открыли вход всем желающим, но, как бы ни был он велик, его стены всё равно не вмещали всех собравшихся. Сотни труб и барабанов, пение тысяч ликующих затопили своды Дворца, словно пробуждая его к жизни. Стены завибрировали в унисон музыке, вобрали её в себя, передали сводам и колоннам. Отразившись от фундамента, звук всей силой хлынул в купол, накрывавший большую часть Дворца. Его своды расчертили трещины, камень не выдержал и устремился вниз, погребая под собой Императора и его подданных…

Ужасающий грохот разбудил Хорадри, уснувшего в окружении схем и расчетов. Опомнившись от пелены сна, ибн Тархан посмотрел на лежавшие перед ним бумаги и увидел их новыми глазами. Рассмеявшись, он собрал свои заметки, устилавшие его скромное жилище, сжег их в жаровне. А потом взял чистый лист и выписал на него итоговую систему формул и уравнений.

— Мой господин, — обратился Хорадри к Верховному Архитектору на следующее утро. — Дворец, что вы вознамерились воздвигнуть, таит в основе своей конструкции большую опасность…

Увидев расчёты и узнав способ, которым Хорадри смог учесть вибрации звука, Верховный Архитектор внес в проект Дворца необходимые исправления и обратился к Правителю с просьбой передать ибн Тархану титул Верховного Архитектора.

Завершив строительство Церемониального Дворца, Хорадри основал Школу архитектуры и математики, пригласив самых видных мастеров и ученых со всего мира. Им овладели спокойствие и мудрость прозревшего; каждое его слово было верным, а поступок законченным.

Современники удивлялись и восхищались творениями Хорадри, ученые мужи писали толстые тома комментариев и трактовок его формул, которые позволяли с одинаковым успехом вычислять прочность крепостных стен, подбирать требуемую конфигурацию музыкальных залов и высекать в камне сложные витиеватые узоры, порождающие сами себя и причудливую игру света и тени. Один из ярчайших поэтов того времени сравнивал творения ибн Тархана с идеальными зеркалами, столь же плоскими, как математическая линия горизонта. Что бы ни построил Хорадри ибн Тархан, по словам поэта, обладало общим важным свойством: увидев лишь один храм, созданный пытливым умом Верховного Архитектора, можно было считать, что видел все его постройки, а увидев лишь один небольшой фрагмент, — считать, что видел весь храм целиком.

У Хорадри в одночасье, словно в сказке про дивов и дэвов, появилось всё, о чём он никогда прежде не помышлял. Вместе с признанием и почестями к нему пришли известность, дорогие заказы, награды, влияние и вес в научных кругах. Высокородная знать, философы и богатые торговцы — каждый стремился быть названным его другом. Постепенно и незаметно для себя, Хорадри окружил себя свитой обожателей и слуг, друзьями и врагами, учениками и непримиримыми оппонентами, женами, наложницами, роскошью, дворцами, домами и садами, где в прохладе искусственных водоёмов незримые хитроумные механизмы играли тихую музыку.

Из-за беспрерывных диспутов и нападок критиков Хорадри стал раздражителен. Тело его становилось тяжелее, а слова — легче. Хорадри более не выходил из дому без многочисленной свиты слуг и обзавелся привычкой путешествовать в паланкине даже по тропинкам собственного сада.

В груди Хорадри поселилось странное беспокойство, подобное назойливой мелодии, что упорно не желает присниться иному музыканту. Не находя себе места, Хорадри ел с золотой посуды, спал на перинах из тончайшего пуха, одевался в наряды из самых дорогих тканей, строил из самых редких и дорогих материалов, нанимая лучших мастеров и несметные толпы рабочих. Всё чаще он отдавал предпочтение крупным проектам, оставляя без внимания проекты не менее захватывающие, но, по его мнению, не столь грандиозные. Он всё реже работал сам, проводя время в праздных раздумьях, на пирах и охоте, всё чаще поручая воплощение своих замыслов ученикам, лишь зорко следя за тем, насколько точно они придерживаются постулатов его учения, и неизменно оставляя за собой право утверждать конечный план.

Воображение его захватила идея Храма, превосходящего самые смелые фантазии. Храма, воплощающего идею всех храмов, построенных в прошлом или будущем. Поручив ученикам расчеты и схемы, он блуждал в тени и прохладе лабиринтов из живой изгороди, а перед его внутренним взором вставали стрельчатые арки и стремительно восходящие колонны, башни и купола, отливающие золотом и черными зеркалами гранита…

Однажды, когда Хорадри наблюдал за детьми, строящими башню из глины, к нему приблизился один из его учеников, тихий и застенчивый юноша по имени Алеф, и обратился со следующими словами:

— Учитель, я осмелюсь указать тебе на одну особенность величайшего из всех храмов, башен и дворцов, что ты вознамерился возвести…

— Ты хочешь сказать, что каменные стены не выдержат собственного веса, а фундамент недостаточно широк и прочен?

— Нет, Учитель, фундамент и толщина стен выдержат вес пяти храмов…

— Быть может, ты хочешь сказать, что в мои расчёты вкралась роковая ошибка, и Храм не выдержит вибрации тысяч поющих и ликующих?

— Нет, Учитель. Твои расчёты совершенны и в них нет ошибок, однако я предвижу у твоего детища свойство, сводящее на нет все достоинства…

— Что же ты нашел, дерзкий мальчишка? Говори! — вскричал Хорадри.

— Храм твой слишком велик, — тихо начал Алеф, не смутившись гнева Учителя, — а потому его стены не будут способны, подобно струнам арфы, колебаться в такт музыке и пению. Лишь громоподобные вопли смогут вызвать их отклик… Смотри, Учитель, вот гармонические уравнения для несущих колонн и полусферы купола, — сказал Алеф, протягивая Хорадри вычисления, сделанные по его собственной теории.

— А тот, кто глух к музыке, как говорят Священные Книги, не может иметь души… — торопливо добавил Ученик, заметив, как багровеет лицо Учителя.

Гнев затопил разум Верховного Архитектора, но ибн Тархан не посмел поднять руку на дерзкого ученика. Ослеплённый и оглушенный, всё так же в домашнем халате, Хорадри бросился прочь из дома. Ярость душила его. Раненым тигром он метался по пустым от полуденного зноя улицам. Каждая арка, каждая стена, колонна и балкон казались ему частями бесконечного лабиринта, повторявшими друг друга, словно однообразное звучание струны из тягучих кошмаров.

Солнце немилосердно пекло. Жар, казалось, исходил из самих равнодушных стен, и вскоре Хорадри пойманной рыбой глотал разогретый воздух. Он остановился у фонтана в центре городской площади, где случайно подслушал разговор двух своих учеников, не узнавших его без паланкина и привычного пышного одеяния.

— Наш учитель вознамерился воздвигнуть Храм, способный затмить любую гору, на которую бы ни забрался человек…

— Сомнительно, однако, что наш Учитель способен самостоятельно покорить гору выше, чем гора мягких подушек у обеденного ложа.

— Это, однако, по моему мнению, не сможет стать для нашего Наставника сколь либо серьезным препятствием, — ответил первый ученик. — Ведь, согласно его замыслу, перед закладкой основного фундамента, все горы следует сровнять по высоте с его ложем в опочивальне…

— Которое, надо заметить, — подхватил второй ученик, — ещё ниже вышеупомянутой мною горы мягких подушек, ведь после изнурительных дневных трудов и забот забраться на что-то более высокое наш Учитель просто не в силах!

Понимая, что они смеются над ним, пародируя его высокопарную манеру выражаться, которую он приобрёл своей школе, Хорадри пришел в неописуемое бешенство. Сжав кулаки, он бросился на своих обидчиков, но вдруг заметил, что сжимает в руках кипу мелко исписанных листов. Машинально развернув их и пробежав глазами по ровным строчкам, Верховный Архитектор понял, что перед ним — математические выкладки Алефа, которые ибн Тархан не выпускал из рук всё это время. Все формулы были верны, все доводы — блестяще обоснованы.

Ярость и гнев схлынули, словно румянец с лица мертвого. В бессилии Хорадри опустился на камень мостовой. Осознавая, что уже давно находится в тупике, теша своё самолюбие пустыми и амбициозными планами, Хорадри почувствовал невыносимую тоску и скорбь. Тягучая тяжесть в его груди выросла до размеров Колосса, затмив собой небо и разум. От боли и отчаянья Хорадри закричал, и сила его крика была столь велика, что он увидел себя вновь стоящим на пересечении торговых дорог, а рядом с собой старую ведьму-цыганку.

— Скажи мне, что всё это сон, а сам я не сделал ещё и шага, всё это время наблюдая то будущее, что ты хотела мне показать, — взмолился он, падая перед старухой на колени.

— Нет, нет, сын рыбака. Всё это не сон. И сделанного тобой не обратить вспять, как нельзя обратить вспять воды извечных рек… Ты сидишь на покоренной вершине, плененный величием своих достижений, но ты сидишь в тени. Человек подобен плодородной почве, в которую рука Проведения сеет зёрна идей. Это всё, что я скажу тебе Верховный Архитектор.

Хорадри вновь пришел в себя у фонтана, более не ощущая непомерной боли и тяжести. Туман, застилавший его разум, растаял, взор прояснился. Хорадри ибн Тархан, Верховный Архитектор Империи, легкой походкой, вновь молодой и полный сил, вернулся в свой дом. Собрав учеников, он рассказал им всё случившееся и с головой ушел в работу и новые изыскания.

И, несмотря на то что всем запомнился только один человек и только один Храм, величественный и великолепный, в своём замысле объединяющий математику, музыку и живое слово, доподлинно известно, что существовало два Хорадри ибн Тархана и два Храма. Но, если один находился в мире людей, то о существовании второго знали лишь очень немногие.

Этот Храм Хорадри ибн Тархан построил внутри себя самого.