Хозяюшка

Глава 1

Сеня Малышев — ярый поклонник пышной природы и зеленого очарования глубинки — летними выходными выбирался подальше от Питера на поиски полузаброшенных, а то и вовсе безлюдных деревень. О путешествиях писал статейки, и выкладывал в сеть вместе со снятыми на мобильник репортажами. В этот раз занесло его под Псков, где материала для творчества хватало с лихвой.

Малышев оставил машину неподалеку от подъездной дороги чтобы не нарушать первобытный покой, укрытой в лесной дремоте «безымянной» деревушки; попадая в такие отчего-то кажется, что там до сих пор колесят исключительно на гужевых повозках, а на автомобили поглядывают с опаской. Лесная дорога привела к стареньким покосившимся домикам, на вид все еще обитаемым — Малышев неспеша прогулялся вдоль забора, выглядывая местных.

Первым, не считая стайки гусей, повстречался загорелый старик на велосипеде; разболтать его не вышло, он лишь посетовал что смотреть тут не на что и поехал восвояси. Следом проковыляла еще пара престарелых аборигенов, но и те на общение скупились. Прогулка по округе только подтвердила слова местных; но, если для них разруха явление обыкновенное, для Малышева ценная находка. От большинства заброшенных домов остались почерневшие развалины; другие чахли, но пока боролись в неравной схватке с природой — заходить без каски во многие из них было опасно.

Малышев наконец присмотрел куда можно заглянуть не боясь, что сверху на голову обрушится крыша — это был двухэтажный теремок со старомодными резными ставнями на окнах; кирпичной трубой, торчащей из крыши с побитым шифером; обрывки электропроводов болтались на керамических изоляторах; двор затянуло непролазным бурьяном, щедрая на плоды яблоня приласкала крыльцо длинными ветками.

* * *

Малышев достал мобильник — поснимать ветхое убранство теремка: накрытый полинявшей скатёркой комод в сенях, возле него кучка стоптанной обуви, груды мусора, тряпье под ногами; в комнатенке полуразваленная кирпичная печь, покалеченная мебель что не успели или побрезговали своровать; обои сморщенными хлопьями болтались на стенах; в побитые окна, на удивление украшенные кружевным тюлем, заглядывали ветки кустов из заросшего сада.

Пол по деревенскому обыкновению выкрашенный в коричневый, наполовину разобрали — Малышев осторожно пробрался к окну на другом конце комнаты. Сквозь высокую траву и кусты проглядывалась река и дома на дальнем берегу — даже издалека те казались ухоженными и наверняка обитаемыми.

Под ногами хрустнуло стекло — Малышев осторожно убрал ногу чтобы не пораниться. Среди осколков приметил черно-белую фотографию молодой женщины с младенцем на руках. Убрал мобильник, потянулся было к снимку — как кольнуло в указательном пальце.

— Ай! — вскрикнул Малышев, красные капли забарабанили по стеклу.

* * *

— Зачем пришел? — тут же послышался позади женский голосок, тихий тоненький точно мышь пропищала.

Малышев вздрогнул с испуга, повернулся.

— Я не ворую — осматриваюсь, — улыбнулся он, — материал для репортажа о ваших краях собираю. Не волнуйтесь, — мягко добавил он, потянулся было за мобильником — поснимать странную хозяйку, но остановился. Не по себе стало от ее болезненной бледности, худобы и впалых щек; грязненький сарафанчик мешком висел на узеньких плечиках, и не удивительным теперь казалось, как незаметно подкралась она с таким-то ничтожным почти воздушным тельцем. Взгляд невольно цеплялся за щеку: молоденькое гладкое личико уродовал шрам под нижней губой.

— Чего глядишь? — насупилась хозяйка, — зачем пришел, спрашиваю?

— Ухожу, ухожу, — ответил Малышев, нащупывая носовой платок в кармане.

— Палец порезал, растяпа? Дай повяжу! — предложила она, подняла с пола грязную тряпку и придвинулась к нему поближе.

«Все ясно» — догадался Малышев, — «чокнутая».

— Обойдусь, — брезгливо отмахнулся он и аккуратно попятился к выходу.

— Обойдешься как же! — недобро ухмыльнулась она, — чего нос воротишь? Дай повяжу говорю!

— Несильный порез — само затянется.

— Еще как же! Дай говорю! — лицо ее скривилось, губы задрожали, — Дай! Дай! Дай! — гневно вскрикнула она, раздула ноздри и зашипела как змея.

Малышев не стал отвечать — поспешил во двор.

«Хорошо хоть вилы в спину не воткнула», — пугливо выдохнул он в мыслях, точно не был бритоголовым здоровяком крупнее нее раза в два.

— Жалко тебе что ли? Дай говорю! — пронеслось следом, — жизнь что иголка: Колка! Колка! — выкрикнула она и рассмеялась нездоровым смехом, — беги-беги! Прибежишь еще!

Быстрым шагом Малышев добрался до речки, перешел через хлюпкий бревенчатый мостик, ополоснул руку в ледяной воде, перевязал рану платком, глянул еще раз на теремок с чудной хозяйкой, усмехнулся и уже спокойно побрел к домику с аккуратным заборчиком и подстриженной лужайкой.

У могучей стены из заготовленных на зиму дров копошились хозяева — пожилые, но еще не старики; люди на вид веселые приятные и наверняка общительные.

* * *

Малышев поприветствовал их, ему ответили доброй улыбкой и охотно согласились на разговор. Бойкая полная женщина — бывшая доярка — поведала о нелегкой, но вполне счастливой жизни в глубинке, утопающей теперь в забытие и беспросветной нищете. Ее немногословный муж стоял рядом и изредка поддакивал.

Напоследок Малышев спросил о теремке на том берегу:

— Это ж чей такой?

— Варькин, — ответила доярка, — как померла, так и стоит бесхозный. Стервятники гляди уж весь обнесли — стены голые только и остались. Да тут полно таких изб, сам небось видал. Одна другой краше.

— Варя — это мама… Хозяюшки?

— Дочка ее. А Липы, мамы то бишь, давно уж на свете нету.

— А сестра у Вари есть?

— Откуда ж?

Холодок пробежал по спине.

— Давно умерла? — осторожно спросил Малышев.

— Варька-то? Давненько. Лет уж сколько? — кивнула доярка мужу.

— Поди десять.

— Молоденькая совсем была, смазливенькая, шрам только на щечке, а так: что есть красота — будто не для нашей глуши деланная, — звонко рассмеялась доярка.

— На левой щеке?

— А пес его помнит… Может и левой, — задумчиво ответил муж.

— Да точно на левой. Щечки-то, как яблочки были.

— А как умерла? — спросил Малышев, нервно поглядывая на другой берег.

— Да как-как..., — задумался муж, — жила-то она одна как родителей схоронила, а с деревни нашей так и не выбралась ни разу. Когда совсем мелкою была всё как мать хотела стать — медсестрой да только не срослось. Хворь в ней редкая поселилась как лицо изувечила: всякого острия с тех пор боялась. Бывал как-то врач у ней специальный да только руками разводил, мол, психология — поделать нечего. А однажды в шкаф полезла — дверцу расколошматила; убираться стала да руку неудачно об осколок порезала. Помочь-то некому, кое-как сама перевязала да поздно было. Нашли ее посчитай случайно. Пробубнила чего-то напоследок и дух испустила…, — притих он и выдохнул угрюмо, — а потом и мужичков соседских с собой забирать начала…

— Да будет тебе выдумывать! — проворчала доярка, — завел шарманку свою. Все катаклизмы земные на нее бедную свали теперь! Петька помер оттого, что пьяный в овраг свалился и суком пузо пробил, а Витька – болван в драку полез и ножом по артерии схлопотал; а остальные и того хлеще…

Меж супругами началась лихая семейная перебранка из тех, что бывают только у очень близких людей и как правило быстро кончаются полнейшим примирением. Малышев поблагодарил новых знакомых за беседу и поспешил к машине. Возвращаться прежней дорогой не стал хоть и списал историю с почившей Хозяюшкой на обычное совпадение. «Мало что ли у них в деревне чокнутых баб со шрамами?» — уверенно заключил он. Прошелся подальше от домов, чтобы лишний раз никого не тревожить; сел за руль и помчал в Питер.

* * *

Изредка мимо со свистом проносились машины — Малышев тоже поддал газу, а энергичная песня с радиостанции лишь подстегивала немного полихачить. В дороге размышлял над новой статьей, где непременно расскажет о судьбе нечастной Хозяюшки; обдумывал, о чем приврать, а о чем поведать чистую правду.

На подъезде к Гатчине палец вдруг резануло да так сильно что Малышев дернулся —руль выбило из рук, машину швырнуло на обочину, затрясло, зашумел гравий под колесами. Пропущенный поворот остался позади — машина вылетела в поле. Малышев растерялся на мгновение пока на ухабах его болтало из стороны в сторону, но собрался, вцепился в руль, кое-как выровнял машину и остановился. Посидел немного — отдышался. Поуспокоившись, вышел; колени всё еще дрожали, руки потряхивало. Обошел машину и, глянув на расколотый бампер, порадовался что ее не перевернуло как нередко бывает.

В суматохе даже не заметил, как с платка на пальце потекла струйка. Снял повязку — рана открылась. Достал бинт из аптечки, замотал хорошенько и, справившись наконец с трясучкой, отправился дальше. До самого Питера ехал до того тихо что порой замечал удивленные физиономии водителей что то и дело его обгоняли.

Добрался до дома, снова перевязал рану. К вечеру нагрянула усталость, голова гудела, подташнивало, тянуло в кровать. В восемь уже спал и не открывал глаз до самого утра.

* * *

Едва проснулся — закололо в пальце. Снял мокрый поалевший бинт; рана не только не затянулась, а стала шире точно аккуратно подрезали скальпелем. На другое утро всё повторилось: рана не заживала, вдобавок появилась пара небольших уже запекшихся порезов на животе и ступнях. Малышев вытряхнул простынь — крохотный чуть заметный осколок выкатился на прикроватный коврик; там же нашлись еще несколько — вероятно из тех, что остались от разбитого с неделю назад бокала. Пропылесосил квартиру, собрал все коврики и бросил на балкон вместе со старым бельем.

В тот же день взял больничный на работе и навестил поликлинику. Врач отругал что не пришел сразу, зашил рану, руку посоветовал держать в покое. К ночи зуд почти не тревожил — Малышев уснул и проснулся только под утро, когда сквозняк с грохотом заколотил о раму окно на кухонном балконе. Прикрыл окно и, выходя с балкона, не углядел на сонную голову бордюрчик — споткнулся, рухнул и перед самым падением невольно вытянул вперед покалеченную руку. Жгучая боль пронеслась по телу — Малышев взвыл, в глазах помутнело, бинт в мгновение вымок. Попытался подняться, но тошнота и пульсирующая резь, парализовавшая руку, сковали. Чуть оклемавшись, снял бинты вместе с лопнувшими нитками, перевязал по новой и, пошатываясь от мути в голове, вернулся в кровать.

После визита в поликлинику почти весь день просидел перед телевизором, то и дело с тревогой поглядывая на перебинтованный палец.

* * *

На другую ночь невольно припомнилась так и не начатая статья о Псковском теремке и Хозяюшке. Все те небылицы что не раз слышал он в деревнях, весь незримый полный потусторонней нечисти мир, о котором не прочь порассказать там городским недоверкам вдруг ожили в одночасье, несокрушимой силой заставили забыть о всяком сомнении. Неужели это она — костлявая «красавица» со шрамом снова явилась оттуда и объявила на него охоту? И каких еще бесов позвала себе в подмогу?

«Дай! Дай! Дай!» — едва уловимым шепотом пронеслось по спальне, в то мгновение как нестерпимая боль вырвала его из сна. Он вскочил с кровати, включил свет — возле кровати валялись выдранные из пальца нитки с бинтами в пасти окровавленных плоскогубцев.

Малышев, забыв о боли, с трясучкой в коленях обежал квартиру, включил кругом свет и не выключал пока в окна не заглянуло утреннее солнце. Две ночи не спал, бродил по квартире, вздрагивал от каждого шороха, ждал как снова явится Хозяюшка с нечестивой подмогой. На третий день невыносимая резь и нагнои в пальце заставили пойти в поликлинику. Уже знакомый врач посмотрел на «завсегдатого» больного с укоризной, обработал рану, зашил, прописал таблетки и добавил напоследок:

— А еще раз сами швы разрежете к мозгоправу отправлю!

* * *

Не оставляла нечисть Малышева: то гвоздей мелких в кровать насыплет, то ножи по полу раскидает; проснулся как-то утром — из подушки зубочистка торчит, в глаз норовит угодить, в спальне мухи летают, одна на вымокший бинт уселась и лапки потирает. А с той ночи как бесовской сквозняк довершил свое дело и расколотил окно, всюду Хозяюшка мерещилась: в каждом лезвии ножа ее бледная тень мелькала. Что в комнате пустой что на людной улице слышалось будто на ухо свои три слова шепчет — то тихо, а бывало крикнет да так что сердце чуть не взрывалось.

Всё острое в квартире, вплоть до последней иголки, снес на помойку; на балкон зайти так и не решился — закидал через порог тряпьем, закрыл дверь поплотней и подпер стулом. Но как ни старался, с каждым днем порезов на теле становилось больше; покалеченная рука ныла от всякого движения, палец не заживал, почернел вдобавок, а вместе с ним и остальные повело синюшными пятнами.

В поликлинику ходить уже не решался, невыносимой стала мысль о том, как врач замучит его ледяным «крюком мясника» будто оно ему в радость. На одно теперь надеялся, что наиграется с ним Хозяюшка да отпустит, а нет так в церковь пойдет — хоть и носил он крест на шее, но до той поры особо не верил.

* * *

Больничный кончился — Малышев волей-неволей засобирался на работу. Израненное тело ныло с самого утра, будто и не спал он вовсе; обезболивающие уже не помогали. Кое-как влез в машину и неспеша добрался до офиса на Некрасова.

Коллеги едва узнавали его при встрече: от помятой рубашки вместо приятного одеколона несло аптекой; любимая стрижка «наголо» сменилась пушком, лицо и шея обросли непривычной щетиной. По обыкновению заводной сидел он теперь тихо, не радовал окружающих веселой болтовней; вздрагивал от всякого кто подходил поинтересоваться чего с рукой и что за диета так быстро помогла похудеть.

Долго не продержался — в глазах резко помутнело, цифры на мониторе то сливались в кучу, то разлетались в стороны; встал, сделал пару шагов, шатнуло…

Очнулся. Перед глазами врач с пахучей ваткой в руке, рядом раскрытый оранжевый чемоданчик. Малышев, едва заметив там шприцы с иглами, сбежал, оставив позади ошарашенных коллег. По дороге домой заглянул в магазин — взять чего покрепче, хоть ненадолго уйти в забытие. Пока стоял у подходящего стеллажа, рядом повздорили двое посетителей. Вслед за руганью началась потасовка; тот, что повыше толкнул другого — бутылки зазвенели и попадали.

Вино кровавой рекой разлилось по полу, острые бесформенные осколки подлетели к ногам Малышева. Сердце забилось, дыхание участилось — показалось вдруг что в каждом из них ухмылялось худое лицо со шрамом. «Дай! Дай! Дай!» — снова завертелось в голове, на этот раз так звонко точно стояла Хозяюшка совсем близко. Малышев выскочил из алкогольного ряда, забился в угол, зажмурился, обхватил голову руками.

— Пускают психов! — прикрикнула женщина.

— Да наркоман он! — подхватила другая, — бледнющий какой! Жара на улице, а он в теплой рубашке с рукавами ходит. Вены наверно показать боится!

Малышев вскочил, выбежал на улицу сшибая покупателей; сел в машину, газанул и рванул вперед. Долго в беспамятстве колесил по Петербургским улочкам, пока сам не помня как, оказался на трассе на пути к Пскову.

* * *

Смеркалось. Малышев остановился на обочине у придорожного строительного магазинчика. Долго мялся, крест на цепочке теребил; порывался было повернуть обратно, но пересилил себя и вышел из машины.

Магазинчик уже закрывался на ночь — Малышев настоял, чтобы его обслужили. Продавец неохотно согласился, взял деньги за топор и, наскоро закрыв дверь, поспешил прочь, пугливо оборачиваясь.

К ночи Малышев подъезжал к деревушке; как в прошлый раз припарковался неподалеку и отправился к теремку. Единственный на всю округу исправный фонарь быстро остался позади — окутала деревенская темень, редкая звезда выглядывала сквозь густые черные облака. Тихо, только трескотня слышна в траве, птица ухнет где-то вдалеке, да пес истошно залает.

Малышев свернул с дороги и зашагал напрямик через густые заросли, уверенно точно бесы Хозяюшкины верный путь подсказывали. Кулак меж тем все сильней сжимал топор. Всякое завертелось в измученной голове, о чем некогда и подумать бы не смог: «Что супротив каленой стали какая-то там баба костлявая может?»

Ступил за порог теремка, огляделся хищно, закипела кровь, поднял было топор повыше да замер вдруг... «Трава будто зашуршала?». «Не то ветка треснула?» Обернулся — во дворе застыл силуэт в сарафанчике; ветерок колыхал тряпку в крохотном кулачке.

Малышев затрясся, невольно выпустил топор. Опрокинул комод, присел перед ним на колено. Снял бинт, вытянул на комоде почерневшую руку, другой схватил топор, взревел как зверь и размахнулся…