Холод

I

Второй день буйствовала вьюга. Дороги отдаленного и незаметного для остального мира поселка утопали в снегу. Зима вышла непростая: дров на обогрев домов хватало едва. Местные жители, в основном несчастные женщины, пьющие мужчины и старики, предпочитали не выходить из дома. Некоторые даже в домах не снимали курток и варежек – так было холодно. Дома ветхие, старые были ненадежны: через щели продувал ветер, иногда занося с собой снег. Для окончательно продрогших и измученных непогодой людей, было одно спасение: они собирали деньги, мужались, и выходили из дому прямиком к гостинице «Карабин». Там было тепло и продавали дешевую водку. Гостиница изнутри выглядела старомодной и, пожалуй, нарушала всевозможные правила ведения гостиничного бизнеса. Посещали ее только местные, иные в поселок не приезжали уже лет тридцать, и для местных, в особенности зимой, это было место, позволяющее пережить непогоду. В Сибири зимы суровые и длинные, а народ в этом поселке жил бедный и несчастный. На первом этаже находился бар, а на втором несколько комнат для постояльцев. В одной маленькой комнате находилось по две-три кровати, которые стояли очень близко друг к другу. Так, продрогшие люди, часто на последние деньги покупали себе теплую ночлежку, а те, кто был поскупее, обходился несколькими стаканами водки и возвращался в холодный дом. Хозяин «Карабина», Макар, был человеком простым, его все знали и даже уважали, у него всегда был достаточный запас дров. Макар не любил раздавать советов и почти никогда этого не делал, но выслушать и поддержать диалог всегда умел.

Сегодня в баре, как обычно, было шумно. Компания из трех приятелей, которые наслаждались жаром печи, громко смялись, спорили, перебивая друг друга, звонко стучали стаканы. Близилась ночь. Макар разливал водку, как входная дверь очередной раз проскрипела, потянул мороз, и все присутствующие страдальчески поежились. На пороге показался измотанный, дрожащий мужчина лет пятидесяти. Он был тут никому не знаком, и настолько все были удивлены его появлением, что не только замолчали, но и замерли, глупо хлопая глазами. Одет новоприбывший был в поношенный спортивный и совсем не теплый на первый взгляд костюм, сверху грязная рабочая куртка, а вот ботинки выглядели хорошо и даже дорого, оттого образ казался несуразным. Мужчина, заметив на себе внимание окружающих, назвался Остапом и прошел к барной стойке.

– Мне бы переночевать – выговорил он с трудом, губы, посиневшие от холода, дрожали. – Ты откуда? – послышался сзади пьяный голос. Остап отвечать не стал. Тем временем Макар измерил мужчину взглядом и назвал цену, а при виде банковской карты вскинул бровь.

– У нас не работает. Наличные.

– Ты откуда? – голос повторил свой вопрос. Остап спиной ощутил раздраженность говорящего и назвал город.

– Это сколько? Тысячи полторы от нас? – хихикнул пьяный – чепуха.

– Наличных нет.

– И места нет.

Тщетно пытался уговорить Остап выделить ему комнату, уверяя, что как только доберется до своего счета, отправит курьера с удвоенной суммой.

– Или плати сейчас, или в шею выгоню! Я тебе на дурака похож? Благотворительностью не занимаюсь, чтобы всяких болванов за бесплатно держать! Мне и за деньги болванов хватает.

Остап усиленно искал деньги в карманах, но в них было пусто: «какая древность – думал он – картой нельзя!»

– Послушай сюда, – Остап ударил себя по карманам, – если ты сейчас же не выделишь мне комнату, когда я в следующий раз сюда приду, сравняю с землей твою избушку, и ни черта не выплачу! – прошипел он сквозь зубы.

Макар, заметно испугавшись уверенного тона чудака, торопливо вышел из-за стойки, подлетел к Остапу, и, схватив его за ворот, начал выталкивать к выходу.

– Угрожать мне вздумал, старый пень?! Маразматик!

Теперь испугался и сам Остап, не успел он отогреться, как его тащат снова на улицу. На мороз. В ночи, где он непременно замерзнет насмерть.

– Постой, Макар, – рядом с Остапом за барной стойкой все это время сидел старик, уже изрядно выпивший – я за него заплачу.

– Ты в своем уме, хмельной? – бармен остановился.

– Вот, – старик высыпал на стойку монеты и смятые купюры – пусть со мной переночует. У меня вторая койка в комнате, что, просто так стоит?

Макар отпустил Остапа, качнул головой и вернулся за стойку.

– Второй этаж, 20 комната, – сказал он новенькому – и лучше до утра не попадайся мне на глаза.

Остап чувствовал себя растерянным, потрясенным: столько всего произошло за этот длинный, чудовищный день, что казалось логичным его завершением быть вытолканным за шиворот за дверь, таким беспомощным и безголосым существом, каким он себя сейчас и ощущал.

– Остап, – протянул он все еще дрожавшую от холода и стресса руку.

– Гриша, – рука старика сухая, жилистая, земельного цвета.

От Гриши сильно пахло алкоголем, глаза его были уставшими и тусклыми.

– Допью и покажу тебе комнату, – он прильнул к стакану и за раз осушил оставшуюся половину, – пошли.

II

Лестница на второй этаж была рыхлой и гнилой, доски, служащие полом сильно скрипели. Комната была маленькой: две кровати и небольшой комод.

– Вот эта моя, – указал на одну Гриша, – а эта твоя будет.

Матрасы и постельное белье, застиранное до отказа, вызывали отвращение.

– Ты как у нас очутился? Еще и в тряпье холодном.

– Ехал с друзьями на машинах в отпуск, погоду не предусмотрели, я сам редко за руль сажусь, не справился с управлением и слетел с дороги. Друзья вперед умчались, а больше там – никого. Один снег. Я вылез и не успел и двух шагов сделать, как угодил в речку. Хоть и такие морозы стоят, а лед не замерз еще. Еле выбрался, хорошо, неглубокая оказалось, вымок весь и так бы и замерз, если бы меня не заметил проезжающий мимо дальнобойщик. Он мне свою запасную одежду дал, довез до поселка и сказал, чтобы сюда шел. Телефон выронил, наверное, все там же, в речке, а деньги оказались тут неподходящими. Тьфу! – ударил он кулаком по постели - три копейки, и ради них такой скандал.

– Кому три копейки, а кому день в тепле.

– Ты что-ль свои дни в тепле считаешь? Не беспокойся, завтра же этим местом займусь – всех разорву, а тебя на год теплом обеспечу! У меня деньги есть.

– У Макара самого жизнь не сахар. Мы тут все, как собаки дворовые. А я – Гриша опустил глаза – Эх! Все равно бы не на жилье потратил, а пропил эти деньги! Каждый день пью… дурная привычка – поднял взгляд – пью и молюсь, чтобы пить бросить.

Остап рассмеялся – смешной ты! – залез под одеяло, – и что молитва? Не помогает?

– Дьявол тащит, – шептал из своей кровати Гриша, – нас Бог свободой наградил, а где награда, там и наказание. Упрямый мы народ, и гордый, вот и не помогает – не хочу бросать! То есть, бросить-то я хочу, а вот начинать – нет. Это ж всегда надо начать, чтобы что-то вышло, а начинать никак не хочется. Все думаю – последний раз пью! И молюсь, как за последний, потом молюсь, что опять напился, и молюсь, что больше пить не буду, а потом опять за последний раз – и так по кругу.

– Я как в прошлом очутился, – шептал Остап, – карты не работают, вокруг разруха, и на те – молитвы читают! А я, знаешь, что думаю? Что ни капельки человек не свободен, ведь свобода это что такое?

– Любовь – не успел Гриша продолжить свою мысль, как из своей постели Остап изумленно вскрикнул:

– Любовь?! – настолько он удивился ответу, что, подпрыгнув на кровати, уронил край одеяла на пол. И тут же сконфузился, затих, медленно подбирая одеяло.

– Я вижу свободу в любви. Любимого невозможно удерживать, заставить исполнять твое желание, вопреки его, потому что ты любишь и ни в чем не желаешь быть границей. Ты любишь и любишь все, чем этот человек является. Ты можешь говорить о дурном в его жизни, стучать, но никогда не будешь заставлять против воли делать то, что тебе видится благим, если он желает иначе. Все, что ты можешь это только говорить и показывать свою любовь, надеясь, что однажды она откликнется в его сердце. Любовь не требует, не разрушает и не указывает, любовь сопровождает и оставляет свободу: тебя любят не тогда, когда ты поступаешь нужно, тебя любят даже когда ты ошибаешься, даже когда причиняешь боль. Если вас принуждают и лишают выбора – мерзко называть это любовью. Господь любит нас и потому не ограничивает, не принуждает быть рядом. Он дает нам свободу, и мы каждый день выбираем любить его в ответ или же нет. Если мы любим, он счастлив, если нет, он не перестает нас любить, но позволяет находиться поодаль, надеясь, что однажды мы впустим его в свою жизнь.

– Нынче все объясняют любовью – с некоторым презрением высказался Остап – а я думаю, выбор наш очень узок в действительности. Мы можем выбрать купить панкейки или сырники на завтрак – вот и вся наша мелочная свобода. А что действительно важно, то нам выбирать не приходится. Ведь что наша жизнь – отрезок между рождением и смертью, и он вовсе не так важен, он обманчив. Люди считают, что вот она – жизнь, и только о ней и думают, только ее и видят, но куда важнее то, что находится за границами жизни. Наше рождение уже обуславливает то, будем ли мы наслаждаться юностью в дорогих ресторанах, получая лучшее образование, или будем по очереди грызть с братьями сухарь и надеется на лучшее будущее. То, где мы очутились по воле случая, будет красной нитью на протяжении всего существования, а само существование будет идти рука об руку со смертью. Одни будут стремиться, желать и говорить о смерти, как о новом начале, где им уже не придется умирать, другие все отведенные им года будут бояться смерти и готовиться к ней как к неизбежному. Вот что я думаю. Может, был бы у меня выбор, я бы и вовсе пожелал бы не рождаться. А раз родился, так почему не могу распорядиться своей жизнью, почему не могу выбрать, когда мне умирать? Почему же человек не волен поступать с собой так, как ему захочется? При неудаче государство в лечебницу отправит, при ином исходе, религия – в Ад. И ни в одном из случаев, никто не вспомнит, что человек свободен. А смерти всё живое боится. И до какой же степени нужно бояться умереть физически, что полностью отрекаешься от тела и его потребностей, лишь бы верить в дух, и что он будет вечным.

Так что выбора и нет, выбирать нам приходится в условиях существования – из двух зол меньшее. А меньшее оно если тебе не вредит, а чтобы вреда никому не было, так это уже не наша реальность.

– А я, Остап, по-другому считаю. Что жизнью нашей пренебрегать не стоит только потому, что не мы выбираем, где родиться и где умереть. Потому что это, действительно, за границами наших возможностей. Наша свобода куда в более важном положении. Ведь мелко рассуждать, что родился ты не в том, где хотел и потому твоя жизнь наперекосяк пошла, потому, она менее счастлива, чем могла бы быть или что болен ты, и времени у тебя меньше, чем у других – это все пустое. По-настоящему важны вовсе не условия, а наполнение. Чем наполняешь каждый свой прожитый день, что делаешь, о чем думаешь – ежеминутный выбор. Добро или зло совершать, губить или создавать. Вот в чем человека не ограничить, вот его свобода и ответственность. А за границами жизни и смерти другое властвует, за границами тебя, как ты здесь, нет. Никого из нас.

– А какой я там?

– Это только Ему известно, какой ты в Его глазах, но, можешь не сомневаться – любит он тебя.

Остап рассмеялся – в этом сильно сомневаюсь.

III

– Как думаешь, твои друзья всю ночь тебя искать будут?

Остап, из уважения к старику, сдержал в себе желание крепко выругаться.

– Даже не заметили, что я свалился. Последним ехал. Спать они сладко будут, в хорошем отеле, и сны красочные видеть. Поисковую бригаду наймут и успокоятся.

Гриша смолчал.

– Мне дальнобойщик сказал, что утром автобус ходит, там до конечной доеду и на связь получится выйти из местного магазина, – Остап задумался, вырвался смешок – и телефонов тут нет. Я, право, как в дешевую комедию попал, неудивительно, что никто мне не верит.

– А ты есть хочешь? –

– Хочу, старик, – он посмотрел на Гришу с надеждой.

Гриша поднялся с постели и полез в комод, – на вот, что есть, – протянул яблоко и кусок сдобной булки.

– Спасибо, – Остап жадно начал есть, – с утра ничего не ел.

– Я верю тебе, – хрипло отозвался старик, – я верю, что ты в беду попал, с самого начала поверил.

– Веришь? – вгрызся в яблоко – как это приятно, однако, когда все вокруг считают оборванцем, смеются, а все-таки находится один, кто верит… А я, знаешь, не поверил сначала, когда ты решил за меня заплатить. Не поверил, что и за меня есть кому заступиться, хоть и незнакомы мы совсем. Знаешь, Гриша, прямо пред отъездом случился у нас с товарищами такой диалог: устали они, говорят, от суеты богатой жизни, холодно им жить среди малодушия – прямо так и сказали – душевности захотели, людей теплых.

Я их на смех поднял – романтики вы, только не ту романтику углядели, с вашей колокольни простая жизнь так далека, что все что угодно высмотреть можно. Наслаждайтесь, говорю, мечтайте, и берегитесь, кабы реальностью вашей это не стало, – он страдальчески улыбнулся – а стала моей, - и продолжил:

– А они в ответ про бескорыстие, про добродетель, про людей хороших, и что верить хочется в людей хороших. Не было раньше у нас таких разговоров, а как каждому за пятьдесят стукнуло, так и о душе забеспокоились, хотя сами в жизни ничего честного не сделали. Вот думаю, неужели правду говорят, что на смертном одре люди о духовном вспоминают и сожалеют о бездарно прожитых годах? А ведь нет, Гриша, на Земле людей плохих, никто из нас злым не рождается, никто не хочет быть негодяем, но что ты, песчинка, сделаешь, если мир таков: ты или убийца или убиенный. И кто в этом виновен? Точно не мы, Гриша, точно не люди. Мы вынуждены добрые сердца за гроши продавать, потому что с сердцем ничего кроме мук не выйдет, а без него все становится слишком просто.

– В мире, где нет зла, творить добро и быть добрым не составит труда. В праведном, справедливом мире быть мерзавцем сложно. Не от благ начинается добродетель, а от ущемлений. Истинная добродетель рождается в грязи, в подлости, вопреки всеобщему низкому, когда чуткое и смелое сердце не ломается под гнетом ненависти и лжи, когда его доброта неиссякаема, неподвластна обстоятельствам.

– Старик, а ведь все хотят верить в человека хорошего, а быть им не желают. А как быть хорошим, если вокруг полнейший хаос? Это собственноручно из себя боксерскую грушу сделать. Общество больно, генетически больно, хронически, тут ничего не поделаешь.

– Это борьба. Не уступить злу, не умножать, и себя ему не отдать. Зло растерзает тебя будь ты его частью, или же вне его. Растерзает, да! Но быть человеком – это быть сильным. Это быть истерзанным, но не сломленным. А будь уверен: ты будешь сломлен, ежели выберешь зло.

Остап подумал с полминуты, затем прошептал почти что в одеяло – Гриша. А мне хочется тебе верить. Рассказать тебе хочу, даже и не знаю зачем, жизнь мою. Хочу, чтобы послушал. Как есть расскажу.

IV

Жил я с бабушкой и дедушкой, мать у меня спилась, кто отец никто не знал. Жили бедно: дед меня и бабку часто колотил. Бывало, меня даже зимой на улицу прогонял: в чем был, в том и гнал. Кричал, как сумасшедший, что достали мы с бабкой его: «кровопийцы!», «нахлебники!». Один раз даже за ружье хватался – ружье хорошее, он на охоту любил ходить. Бабушка же со всем соглашалась, все терпла, но во мне души не чаяла и говорила: «бежать тебе, Остап, отсюда нужно, и чем раньше, тем лучше». Я и сам это понимал, что нужно, но куда я, ребенком, пойду?

Школу любил и учился хорошо, много времени проводил в библиотеках, лишь бы домой не идти. А в школе компания у нас была своя, мальчишеская. Странная нужно сказать компания, жестокая, но на тот момент за неимением иного, она виделась самой что ни на есть настоящей, маленькой копией взрослого мира. Однажды, к нам привели новенького: тощего, больного и молчаливого мальчика по имени Потап. Невзлюбили его моментально, не сговариваясь. И начали издеваться: началось все с обидных шуток, но так нас раззадоривала безнаказанность, его потупленные грустные глаза и бесхребетность, так нам хотелось переплюнуть предыдущего обидчика и оскорбить Потапа сильнее, что случилась по итогу самая обыкновенная и злая травля. Потап с каждым днем все сильнее вжимал голову в плечи, и за все время ни разу даже не взвизгнул – только молчал. А молчание его становилось все больше и невозвратнее.

Настолько мы упивались своей властью, что решили узнать, кто из нас сильнее и бесстрашнее. Поймали Потапа во дворе дома, крепко избили – нос сломали, а потом один держит, другой бьет, били его и по лицу, и по животу, даже по спине умудрялись – а он все также молчал, только кряхтел, что нас злило еще сильнее – «как это – думали мы – мы его со всей силы бьем, а он все также молчит?».

Вдруг меня стукнуло что-то: «дай – думаю – отойду, да со стороны на это действо посмотрю» - и так мне мерзко от всего этого стало и противно – ведь за что бьют-то? За ненависть, за пустую ненависть. И никто не знает за что ненавидит, но знает – бить надо. Видел я тогда, как может искажаться лицо человеческое в неоправданной злобе и жестокости, и жутко стало, ушел я оттуда и ничего не сказал. Они его бить так и продолжали. Потап в школе не появлялся с неделю, а когда вернулся – лицо его было невероятно опухшим и большим, на вопросы учителей отвечал кратко – девушку не поделили. После уроков к нам подходит, и сует каждому деньги, говорит, – буду столько давать каждую неделю, только не бейте меня больше и не подшучивайте.

– Откуда у тебя столько денег каждую неделю браться будут? – спрашивали мы.

Те, кому деньги давали родители на карманные расходы получали вдвое меньше, а он отвечал: «родители у меня богатые, деньги есть».

На том и решили: издеваться над Потапом перестали. В глаза перестали. Он послушно платил ровно в срок – по пятницам после уроков. Шутить над Потапом мы продолжали тихо, в своем кругу, и даже ненависть наша обрела более язвительный, реальный характер.

В одну из пятниц Потап не принес денег. Мы были крайне рассержены, хотели избить. А он, несвойственно ему, запищал, что мы даже оторопели от неожиданности: «завтра принесу! – верещал он, - завтра принесу!» – решили ждать до завтра.

Ночь выдалась у меня беспокойной: дед бушевал, хватался за нож. Еле успокоить получилось, ему теперь со мной приходилось туго – я вырос и окреп. Уснуть все равно долго не получалось, а бабка с дедом храпели в такт на весь дом, и вот слышу – в окно кто-то лезет. Страшно стало ужасно. Лежу и прислушиваюсь: крадется кто-то по дому, ящики открывает и вытаскивает, что найдет. Воровать у нас особо нечего, но удобно – дом на окраине. И вот лежал я так долго, цепенел от страха и притворялся, что не замечаю: «лучше, – думаю, – утром вид сделаю, что тоже спал». Но тут дернуло меня что-то, как помешательство какое, я подскочил, схватил настольную лампу и бегом.

– Стой, – говорю, – у деда ружье есть, а ну бросай все на пол! – смотрю, а вор даже не напуган был, а удивлен: глаза округлились, брови вскинуты. А еще погодя разглядел в темноте Потапа! Тут уже и я свое удивление скрыть не смог, – это так-то тебе родители деньги дают?

Полночи с ним провели у меня в комнате. Оказалось, и нет у него никаких родителей, как и я живет с бабкой, и чтобы совсем с голоду не помереть, ворует. На выходных катается в город ближайший и там находит квартиры подходящие, а на этой неделе бабке плохо стало, он и не поехал никуда. Как понял, что без денег его опять ждут побои, с отчаянья бросился обворовывать ближайший дом.

Я его внимательно выслушал, взял необходимую сумму из кошелька деда и отдал их Потапу, – держи. Раздашь нам завтра. Он отблагодарил и вылез обратно чрез окно.

Утром я пришел в школу избитый, живого места не было. Дед, недосчитавшись приличной суммы тут же схватился за ремень и бил меня долго и жестоко. Я извивался и орал, как свинья на забое, но с самого начала знал, что этого не избежать, а более того, понимал, что это-то и есть моя удача.

– Что случилось? – интересовались ребята, а я громко и грустно отвечал, – дед избил. Ловил на себе виноватый взгляд Потапа и понимал, – рыбка на крючке.

После того, как Потап раздал нам деньги, и все разошлись, я встал возле него и глядел молча, прямо в его испуганные глаза.

– Прости, – Потап опустил взгляд, – больно было?

– Очень! Это еще не видно, – я показал руки, – на спине живого места нет, так хлестал, – я врал, – знаешь, что я подумал, мы друг-другу поможем. Я, вот, тебе уже помог, теперь ты мне помоги: будешь воровать, и половину мне отдавать. Я молчать буду и о тебе никому не расскажу.

Потап мялся, пытался что-то возразить, но я еще раз показал ему свои руки, и он согласился. Он отдавал мне половину за молчание на протяжении двух месяцев. Я скопил достаточно большую сумму, но этого не хватало на переезд. Однако, понимал, что чем дальше, тем сильнее пахнет жаренным: пошел шум о воровстве в квартирах, бабушка начала впадать в маразм, дед еще сильнее злился – корабль шел ко дну. Тогда я собрал всех мальчишек и сказал, что знаю тайну нашего Потапа, но за раскрытие ее потребовал денег. Кровожадность этих ребят была столь сильна, что они быстро собрали мне нужную сумму. Я им все рассказал, но про себя, конечно, смолчал, лишь добавил, что пожалел парня и потому держал все в секрете. Лица их были до крайности злы. А я собрал свои вещи и перебрался далеко-далеко, в большой город. Не знаю, что после этого случилось с Потапом, да и никогда не интересовался.

– Ну что, Гриша, будешь меня за это осуждать? – спрашивал Остап, – вот мое детство.

Гриша задумчиво разглядывал потолок, – ты ждешь моего осуждения?

– Конечно нет, но как не осудишь? Я подло поступил, эгоистично. А ведь и не мог о других думать, себя спасать нужно было. Да, тоже низко скажешь, а я и соглашусь, низко это, низко! Я тебе больше скажу, вот тогда-то я сердце свое и уничтожил. Думаешь мне не тяжело было? Еще как тяжело. Он ведь кроткий, жалостливый, и ни капли не злой… Это мы все злые, от безысходности злые – никому не хотелось на месте Потапа быть. Мы друг друга до ужаса боялись.

Гриша молчал.

– И вот знаешь – продолжал Остап – с того самого дня, как я уехал, и не мучило оно меня совсем. Снимал комнату у одной старушки, жил и зарабатывал. И совсем не совестно мне было ни за один дурной поступок, как совершу, так я о нем сразу же и забуду. Встретил я однажды девушку чистейшей природы, Аней ее звали.На вид простая, самая невзрачная, какую только и можно вообразить. Глаза только красивые – большие, светлые. Мы с ней одного возраста были, но она тогда казалась мне еще совсем не тронутой злобой ребенком. Как она любить умела, так, наверное, ни в одной книжке не пишут. Обманул я ее. Грязно, гнусно, без сочувствия. Так и заканчивается детство, когда на твою доброту злой человек натыкается. Ну что, теперь осудишь?

– Ты ведь не осуждения моего ждешь, ты молчания боишься. Для чего говоришь со мной?

Глава 5

Комната стала совсем темной и теперь можно было только слышать голоса. Остап еле слышно вздохнул – совсем не мучало. Говорю я с тобой потому, что ношей хочу подлиться, судьбою своей никчемною. Тебе рассказываю, и так тяжело на сердце, так горько становится. Неужели это все я сделал? Как будто бы и не я вовсе.

Эх, Гриша, старость. Молодой был – гнался все, гнался, а сейчас смотрю и ничего нет! И гордиться мне за всю жизнь нечем, а я ведь уже прожил свое. Никаких способов не стыдился, и все у меня получалось. Думал, вырвусь, заработаю и спокойно буду жить, может, даже счастливо. А счастья так и не нашел. Моя жизнь на закате, Гриша, а я ее зря прожил. Ни друзей настоящих, ни любви не нашел, детей не родил. Деньги заработал – прах. Не помогли они мне сегодня Гриша, человек помог. Ничего достойного не сделал, и никем не стал. Я зря жил, стремился к пустому, а теперь уж, постарев, время вспять не повернуть. Сам себя в людях разуверил, и боюсь теперь их еще сильнее. Мы все этого боимся – в чужой капкан угодить. Словно, я не уходил никогда со школы. Аня… – задумался он еще сильнее – какой же милой и добродушной она была!

Вот, чего я добился – погибели. Ведь сейчас все прах, все воздух!Тебе поверил. Я думал не вернусь, а вернулся… И мало телом! Что телом? Завтра я буду уже далеко. Я мыслями вернулся, а это страшнее. Туда вернулся, в самое начало, что не исправить. Мне пятьдесят второй год, что я исправлю? Я прожил. Только на смертном одре раскаяться и остается, что прожил зря, и зла столько сотворил. И мучает меня вопрос: какую жизнь я мог прожить, не совершив всего этого? Может, там счастье мое и находилось в той жизни, без совершенного зла однажды – когда избиения Потапа не остановил. Когда к тебе приходит раскаянье – тут никакие деньги не помогут, Гриша. Ничего не поможет. Честное слово, лучше бы и не приходило это раскаянье, лучше бы помер я дураком нераскаянным! Но помер покойно…

– Знаешь, почему мне это говоришь? Я знаю: ты добро в себе видишь, хоть и не желаешь в этом признаться. Ты хочешь, чтобы я увидел, чтобы я сказал: ты плохо поступал, Остап, но сердце, о котором ты говоришь еще в тебе есть. Прощения хочешь, себя простить. Но не в моих это правах, тебя судить и оправдывать. Это право другого…

– Нет, Гриша, я на всю эту вашу лабуду не ведусь, какое мне прощение, я столько всего натворил – за ночь не перескажешь. Какая справедливость, если даже я могу прощение получить? Нет, Гриша, не нужно мне спасение. Коли и есть Бог твой, то не стану я его молить за спасение. Хоть тем поступлю правильно. Во имя всех тех несчастных – не нужно. Я все понимаю: низко живу. Как ты с алкоголем - все понимаю, а остановиться не могу.

Планируем с одним партнером уже месяц подставу на третьего. Нам третий ни к чему, давно он растерял влияние своего отца. И что, думаешь, остановят меня слова твои? А он сам, знаешь, какой гнусный человек, и не постыжусь сказать – заслужил. Так что ты, Гриша, меня не учи, и доброго во мне ни капельки нет. Как можно, какая справедливость, если и мое спасение, по-вашему, возможно? Нет, Гриша, я – погиб, и смертью своей и жизнью собачей расплачусь за все совершенное.

- Ты запутался, о, как же ты запутался! Ты не искупишь вину, вновь ее совершая, ты не станешь лучше, желая себе мучений, и не плоди несчастья потому, что некогда их совершал.

- Не учи меня жизни, старик. Я знал, что творю, я видел последствия и, пройдя такой путь, не позволю себе обратно вернуться в избушку. Не для этого, я рвал на себе жилы, чтобы вернуться к началу. Для чего тогда я все это делал? Нет, уж, Гриша, слишком много пролито крови, чтобы в итоге потерять то, ради чего это кровь была пущена.

Гриша молчал, он молчал так долго, задумчиво, что они оба не заметили, как уснули в этой тишине. Ночь прошла быстро и в окно начали биться солнечные лучи. Остап проснулся и обнаружил, что Гриши в комнате нет, он умылся и спустился вниз.

– Где Гриша? – спросил Макара.

– А мне он что сообщает? – Остап нахмурился, – сейчас придет хмельной.

Остап сел за барную стойку, долго ждать не пришлось, Гриша сел рядом, – спасибо, – Макар поставил ему стакан водки.

– Хотел попрощаться с тобой. Я отправлю курьера, деньги тебе передадут, ну а мы с тобой уж и не свидимся. Я тебе этой ночью все без утайки рассказал, ты не осудил, хотел помочь. Я запомню тебя, Гриша, всем тем светлым, что случилось в эту ночь.

Но слишком мы разные, чтобы помощь твою внимать. Ты вот, пьешь опять, – с сожалением Остап смотрел на стакан, - не можешь от порока избавиться, так и я не могу. Слишком много вложил, чтобы в раз отказаться. Но я все же тебе поверил, всю жизнь лгал, а вот сейчас не солгу, будь уверен – поверил тебе! И вот к чему пришел: если уж и есть Бог твой, если уж видит все и все может, так зачем допускает, Гриша, коль видит – мы не в силах справиться с пороками. Пусть остановит меня. Твоим Богом молю – пусть остановит меня, не позволит совершить еще одно зло!

- Не ищи глазами Бога, коль сам за дьяволом пошел – Гриша отпил – Я потому и верю в Господа, что пью – кому еще, кроме Бога, такой как я нужен?