Ход востановлен

Глава 1

В мастерскую я пришел в ноябре, потому что больше нигде не мог находиться.

В институте меня ждали две несданные лабораторные, деканат и люди, которые знали Мишу. Дома ждала мама. На улице ждали автобусы, переходы и машины, каждая из которых почему-то считала своим долгом резко затормозить рядом со мной.

А в мастерской меня никто не ждал.

На двери висела табличка «Ремонт часов», написанная золотыми буквами. Золото облупилось по краям, и слово «часы» выглядело так, будто само давно требовало ремонта.

Я зашел погреться.

За прилавком сидел старик в сером халате и смотрел в увеличительное стекло, зажатое в глазу. Из-за стекла глаз казался огромным и неодобрительным. Второй глаз тоже не выражал восторга, но был обычного размера.

На стенах тикало все подряд.

Круглые кухонные часы с клубникой. Квадратные, с надписью «Слава труду». Часы в виде домика. Часы с маятником. Часы, на которых вместо цифр были какие-то позолоченные завитушки, рассчитанные на людей, которым время сообщают слуги.

Я машинально потер левое запястье. Голое, без ремешка. После аварии я перестал носить часы.

Телефон показывал время, но я убрал виджет с главного экрана. Когда нужно было куда-то идти, я выходил заранее и все равно опаздывал. Это была не рассеянность, а скорее маленькая личная война с минутами. Она длилась четвертый месяц, но минуты ее не замечали.

— Закрыто? — спросил я.

Старик посмотрел на дверь. На ней висела табличка «Открыто».

— Глаза разуй.

— Я просто спросил.

— Открыто.

Я уже собирался уйти, когда он сказал:

— Молодой человек.

— Что?

— Вы мне свет загораживаете.

Я отошел от прилавка.

На улице мокрый снег прилипал к стеклу и тут же сползал вниз. Возвращаться домой не хотелось. Мама с утра прислала три сообщения: «Ты ел?», «Позвони в деканат» и «Я не лезу, просто переживаю». Последнее обычно означало, что человек уже залез, осмотрелся и теперь переживает внутри себя.

Я сел на пуфик у стены.

Старик ничего не сказал.

Минут десять он возился с маленькими наручными часами. Снимал детали пинцетом и раскладывал на зелёной салфетке. Руки двигались точно и неторопливо, словно каждое движение он оттачивал тысячу раз и столько же раз повторял по привычке.

К тиканью часов на стенах добавилось еще одно — тихое и частое. Быстрее, чем бьется сердце. Или нет. Быстрее, чем бьется мое сердце сейчас.

Я сглотнул. Во рту стало кисло.

— У вас тут всегда так громко?

Старик прислушался.

— Что громко?

— Часы.

— А. Я их уже не слышу.

Я встал, пока меня не стошнило прямо на прилавок.

— Спасибо, — сказал я непонятно за что и вышел.

На следующий день я вернулся.

Не знаю зачем. Наверное, потому что старик не стал выяснять, что со мной случилось. После похорон меня расспрашивали все. Преподаватели, соседи, мать Миши, мои одногруппники. Люди спрашивали «как ты?» с таким видом, будто правильный ответ был прикреплен к траурному венку.

Старик поднял голову.

— Опять погреться?

— Если можно.

Он посмотрел на мокрый снег за окном.

— Дверь только закройте. И просто так сидеть не будете.

Он поставил передо мной коробку с ремешками.

— Кожаные сюда. Металлические сюда. Ценники не перепутайте.

Я сел за край прилавка.

Через час в мастерскую пришёл мужчина в меховой шапке и положил на прилавок будильник.

Будильник был круглый, красный и с двумя металлическими колокольчиками сверху. Такие раньше будили всю семью, соседей и, возможно, районную администрацию.

— Добрый день, Лев Семёнович.

— Добрый день, Илья Аркадьевич.

— Встал, — сказал мужчина.

— Кто? — спросил старик.

— Будильник.

— Если встал, пусть идёт.

— Лев Семёнович, я серьёзно. Не заводится.

— Вы тоже не заводитесь, а разговариваете.

Мужчина засмеялся и повернулся ко мне.

— Вот раньше делали на совесть.

За следующие несколько месяцев я услышал эту фразу не меньше сотни раз. В мастерской ее произносили по поводу часов, утюгов, автомобилей, дверных ручек, колбасы, врачей, мужчин и зимы. Получалось, что раньше на совесть делали вообще все, кроме настоящего.

Лев Семенович открыл крышку будильника.

— Пружина лопнула.

— Сделаете?

— Сделаю, но не бесплатно.

— Сколько?

— Полторы, и это только для вас, Илья Аркадьевич.

— Тысячи?

— Нет, минуты. Конечно, тысячи.

Мужчина вздохнул так, словно когда-то сам придумывал цены.

За следующую неделю я приходил еще четыре раза. Разбирал ремешки, протирал витрину, записывал номера телефонов. Лев Семенович не благодарил, но каждый раз находил для меня новую работу.

В пятницу он спросил:

— Вы и дальше будете сюда ходить?

— Не знаю.

— Определитесь. Мне нужен помощник, приемщица в декрет ушла.

— Я ничего не умею.

— Поэтому к часам и кассе вас пока никто не подпустит. Будете отвечать на звонки, заполнять квитанции и следить за витриной.

— А потом?

— Понаблюдаем неделю. Если подойдете, оформим.

Он достал из ящика чистый бланк.

— Паспорт и СНИЛС есть?

— Есть.

— Завтра принесете.

Так у меня появился испытательный срок в часовой мастерской.

Официально я был приемщиком. Неофициально — человеком, который подает отвертку, протирает витрину и слушает рассказы о том, как в 1976 году часы «Полет» упали в ведро с водой, но не подвели.

Лев Семенович платил немного. Мама сказала, что это рабство. Я ответил, что в институте меня эксплуатировали бесплатно. Она замолчала, а потом спросила, тепло ли в мастерской.

Тепло было только возле батареи. По понедельникам она старалась, а к пятнице едва теплилась.

В мастерскую приходили в основном старики.

Они приносили часы в коробочках, пакетах, носовых платках, а один раз — в банке из-под кофе. У каждого механизма была своя история, длиннее моей.

— Эти мне жена подарила, когда я вернулся из армии.

— С этими я опоздал в роддом.

— Эти двадцать лет висели на даче, а потом их увидел сосед. После него все замирает.

Я записывал фамилию, номер телефона и неисправность.

В графе «неисправность» люди редко говорили правду.

Они говорили: «спешат», «отстают», «иногда останавливаются», «что-то болтается внутри». Но по тому, как человек держал часы — обеими ладонями, осторожно, чуть ближе к себе, чем к прилавку, — было видно, что проблема не в механизме. Проблема была в том, что вещь помнила руки, которых больше нет, квартиру, которую продали, или утро, когда все еще сидели за одним столом и ругались из-за сахара.

Лев Семенович это понимал.

Поэтому никогда не спрашивал: «Зачем чинить, если новые дешевле?»

Он спрашивал:

— Ход важен или внешний вид?

Иногда ему отвечали:

— Чтобы тикали.

И он кивал, как будто получил точное техническое задание.

Первые недели я ненавидел момент, когда часы начинали идти.

До ремонта они лежали тихо. В них ничего не происходило. Стрелки стояли на месте, и это казалось правильным. Потом Лев Семёнович промывал механизм, менял пружину, подправлял ось, капал масло тонкой иглой. Секундная стрелка вздрагивала и делала шаг.

Потом ещё один.

Как будто ничего не случилось.

Как будто можно просто заменить сломанную деталь и продолжить с того же места.

Однажды я не выдержал. Секундная стрелка сделала полный круг, и я сказал:

— Вас не бесит, что они снова пошли?

— Нет.

— Будто ничего и не случилось.

Лев Семёнович держал пинцетом винт. Он не любил разговаривать, когда держал в руках что-то маленькое. Слова для него были источником вибрации.

Он положил винт на салфетку.

— С этими часами? Ось погнулась. Я её заменил.

— Я не об этом.

— Тогда я не понимаю.

Он снова взял пинцет. Я отвернулся к витрине.

За стеклом шел снег. Крупный, медленный. Прохожие прятали головы в воротники.

Мишины часы лежали у тети Оли в ящике стола.

Чёрные электронные, спортивные, с потёртым ремешком. Я подарил их ему на девятнадцатилетие. Денег хватило только на модель без умных функций, но Миша сказал, что умные часы ему не нужны, потому что в нашей компании уже есть я.

После аварии часы вернули его матери вместе с телефоном, ключами и бумажником. Через неделю она показала их мне.

— Ты выбирал, — сказала тётя Оля. — Хочешь, возьми себе.

Я не взял.

Экран треснул. В правом углу засохло бурое пятно. Цифры остановились на 02:17.

Тетя Оля убрала часы, но мне не нужно было их видеть, чтобы смотреть прямо на них.

За рулём был я.

Мне было двадцать, и до той ночи этот возраст казался достаточным почти для всего.

В мастерской об этом никто не знал. Мама знала. Следователь знал. Тётя Оля знала. В институте знали не все, но слухи распространяются быстрее официальных заключений и редко соблюдают скоростной режим.

Мы ехали с дачи знакомого. Я не пил. Дождь начался после полуночи. Миша сидел справа, листал музыку в телефоне и спорил, что старые песни лучше новых, хотя ему было почти двадцать и права на такую фразу он ещё не заслужил.

На повороте машину повело.

Дальше память работала урывками. Свет встречных фар. Мишина ладонь на панели. Дерево. Звук, похожий на падение огромного шкафа внутри головы.

Тишина.

Потом — стук дождя по крыше. Мой собственный хрип. И темный силуэт справа, который не двигался.

В заключении написали: мокрое покрытие, превышение скорости не установлено, водитель не справился с управлением.

Очень аккуратная формулировка.

В ней не было Миши.

Не было того, как за минуту до поворота он сказал:

— Ден, притормози. Скользко.

А я ответил:

— Не учи.

Следователь сказал, что мои пять лишних километров в час ничего бы не изменили. Мама повторила. Тётя Оля вообще сказала, что Миша сам всегда гонял как сумасшедший.

Но у вины своя математика. Она складывает только те числа, которые дают нужный ответ.

Дело прекратили после экспертизы: доказать нарушение не удалось. Для бумаг вопрос был закрыт.

Для меня — нет.

В декабре Лев Семёнович впервые разрешил мне разобрать часы.

Это была старая «Победа» без ремешка. Хозяина у неё не было — такие механизмы лежали в нижнем ящике и служили донорами. Слово мне не нравилось, но часам было всё равно.

— Снимайте мост, — сказал он.

— Какой мост?

Он показал.

— Этот.

— Почему мост?

— Потому что соединяет.

— А это что?

— Колесо.

— Оно не круглое?

— У вас много вопросов для человека, который вчера перепутал пинцет с кусачками.

Я начал откручивать винт.

— Не давите, — сказал Лев Семёнович.

— Я не давлю.

Он перехватил мою руку. Пальцы у него были сухие и неожиданно сильные.

— Давите. Ослабьте пальцы. Отвёртку держите ровно, иначе сорвёте шлиц.

Я изменил хват. Винт поддался, выскочил и исчез.

Мы искали его сорок минут. Лев Семёнович ползал под столом с фонариком и оттуда высказывал всё, что думает о молодёжи, высшем образовании и некоторых, как он выразился, рукожопых личностях.

Винт нашли в отвороте моего свитера.

— Запомните, Денис, — сказал он, поднимаясь и отряхивая колени. — В часах ничего нельзя делать силой. Если деталь не идёт, значит, вы не поняли, что её удерживает.

Я хотел ответить, что это звучит как дешёвая мудрость из интернета.

Но промолчал. Потому что деталь действительно не подходила, и я действительно не понимал, в чем дело.

К январю я научился менять батарейки, ремешки и стекла. Мог открыть заднюю крышку, не оставив на ней следов преступления. Различал анкерную вилку, баланс и заводной барабан. Мои пальцы перестали быть пятью способами что-нибудь уронить.

Лев Семёнович хвалил редко.

Однажды он посмотрел на заменённое мной стекло и сказал:

— Сойдёт.

Я потом весь день ходил довольный, как идиот.

Почти каждое утро в мастерскую заходил Николай Петрович. Он жил в соседнем доме и дружил со Львом Семёновичем больше тридцати лет. На полке стояла его личная кружка — белая, со сколом на ручке.

Николай Петрович покупал газету, садился возле батареи и пил чай. Иногда они со Львом Семёновичем разговаривали. Чаще молчали. Им хватало.

Однажды он принёс маленький пластмассовый будильник. Трещина на корпусе была заклеена медицинским пластырем.

— Не звонит, — сказал Николай Петрович.

Я нажал кнопку. Будильник тихо щёлкнул.

— Новый проще купить. Такой рублей пятьсот стоит.

— Покупал уже.

— И что?

— Тихий. Я его не слышу.

— А этот слышите?

— Слышу. Он меня в половине седьмого поднимает. Таблетки надо принимать до еды.

Лев Семёнович подвинул будильник ко мне.

— Открывайте.

Его дочь звонила по вечерам, но утром у нее были дети и работа. Между вечерним звонком и утренней таблеткой была ночь, а посреди этой ночи — маленький пластмассовый будильник с пластырем на боку.

Я разобрал его сам.

Контакт звонка окислился. Работа была несложная, но я провозился два часа. Почистил пластину, поправил провод, заменил кнопку. Потом поставил будильник на стол и перевел стрелку.

Он зазвонил.

Звук был противный, металлический, настойчивый — голос маленького предмета, у которого есть ровно одна обязанность, и он не собирается от нее увиливать.

Николай Петрович просиял.

— Вот.

Он нажал на кнопку. Будильник замолчал.

— Сколько?

Я посмотрел на Льва Семеновича.

— Нисколько, — ответил тот. — Ученическая работа. За последствия мастерская ответственности не несет.

— Значит, сломается — приду ругаться бесплатно.

— Как обычно.

Николай Петрович ушел, прижимая будильник к груди, как конверт с хорошими новостями.

Я смотрел ему вслед и поймал себя на том, что улыбаюсь.

Не то чтобы я обрадовался. До радости было далеко.

Но внутри что-то перестало скрипеть.

В феврале в мастерскую пришла женщина с настенными часами.

Часы были деревянные, тяжёлые, с маятником. Женщине было около шестидесяти. Она поставила их на прилавок и сняла шарф, которым они были укутаны, — медленно, осторожно, как снимают одеяло с уснувшего ребёнка.

— Муж заводил, — сказала она. — Каждое воскресенье.

Лев Семёнович осмотрел корпус. Провел пальцем по дереву, заглянул в окошко маятника.

— Давно остановились?

— В августе.

— Падали?

— Нет. Я просто перестала их заводить.

Он открыл заднюю стенку и посветил внутрь.

— Механизм нужно почистить. Бой оставить?

— Нет, отключите.

— Не нравится?

— Муж каждое воскресенье заводил их и слушал по ночам. После его смерти я просыпаюсь от боя.

Она спросила цену, помолчала и кивнула.

Когда она ушла, я сказал:

— Странно. Хочет, чтобы шли и молчали.

— Ничего странного, — ответил Лев Семёнович. — Люди редко хотят получить вещь целиком. Обычно им нужна та её часть, с которой они могут жить.

Мы работали над часами вместе.

Лев Семёнович вынул механизм, показал, как снять пружины боя, не трогая ход. Я промывал колёса в растворе. Запах стоял такой, будто в мастерской лечили очень маленький трактор.

Через пять дней маятник качнулся.

Тик.

Так.

Тик.

Так.

Часы шли и не били.

Женщина приехала вечером. Стояла перед прилавком и долго слушала. Потом провела ладонью по деревянному корпусу — сверху вниз, как гладят по щеке.

— Спасибо.

У двери она обернулась.

— А бой можно будет вернуть?

— Можно, — сказал я.

— Может быть, потом.

— Когда?

Она задумалась. За ее спиной мокрый свет фонарей ложился на тротуар длинной желтой полосой.

— Когда перестану бояться, что дома кто-то есть.

В тот вечер мама звонила три раза.

Я не ответил.

Она хотела, чтобы я сходил к врачу. После аварии у меня болело плечо, но хуже всего были ночи. Я просыпался в 02:17, даже если не смотрел на часы. Тело запоминало время точнее любого механизма.

Мама позвонила и сообщила, что нашла психолога.

— Я не пойду рассказывать чужой женщине, что у меня в голове.

— Денис, ты уже четыре месяца нормально не спишь. На звонки не отвечаешь, шарахаешься от машин. Я уже не знаю, чем тебе помочь.

— Не надо мне помогать.

— Хорошо. Сходи один раз. Не понравится — больше не пойдешь.

Я сбросил вызов.

После этого я не разговаривал с ней два дня. Дважды брал телефон, открывал ее контакт — и клал обратно. Экран гас. Потолок смотрел на меня с тем же выражением, с каким смотрела мама, когда не лезла не в свое дело.

На третий день она прислала сообщение: «Суп в холодильнике, маме звонить не обязательно».

Я позвонил.

Мы поговорили о ценах на картошку и о том, что сосед сверху опять сверлит. Семь минут. Ни одного важного слова.

Но в конце я сказал:

— Мам, я запишусь.

Она спросила:

— Куда?

Как будто каждый день предлагала мне десятки полезных занятий.

— К психологу.

На том конце провода стало тихо. Я слышал, как она затаила дыхание, чтобы не спугнуть меня.

— Хорошо, — сказала она. — Только не к той, которую я нашла. У нее какие-то накрученные отзывы. Я поищу другую.

Так мама выражала свою поддержку: немедленно меняла специалиста, которого сама же и выбрала.

К психологу я сходил один раз.

Потом второй.

На третьем приеме рассказал про фразу «не учи».

Психолог не сказала, что я не виноват.

Поэтому я продолжил ходить.

В марте Лев Семёнович заболел.

Он позвонил утром:

— Денис, я сегодня не приду. Температура.

— Мастерскую закрыть?

— Нет. На сегодня три выдачи. Откроете сами.

— Я один?

— До обеда. Принимайте заказы, меняйте батарейки. В механизмы не лезьте. Если не уверены, звоните.

— Хорошо.

— Код сигнализации помните?

— Сначала нижняя кнопка, потом четыре цифры.

— Тогда справитесь.

Я сам открыл мастерскую.

Повернул ключ, набрал код, включил свет. Часы на стенах шли — все сорок три. Я пересчитал их в первую неделю, когда еще думал, что знание количества помогает переносить звук. Не помогало. Но теперь я погружался в их гул, как погружаются в теплую воду, — постепенно, привыкая.

До обеда всё шло спокойно. Я принял два заказа на замену батарейки, один — на замену ремешка, и часы, которые отставали на семь минут в сутки. Чувствовал себя почти человеком, которому можно доверить отвёртку.

Потом пришла тётя Оля.

Я узнал ее отражение в витрине раньше, чем она открыла дверь. Силуэт за стеклом — в слишком большой синей куртке, со знакомым пакетом в руке. Звякнул колокольчик на двери.

За эти месяцы она постарела. Не вся, а местами: вокруг рта, у висков, в движениях, которыми она снимала перчатки. На ней была Мишина куртка. Рукава — слишком длинные, плечи — широкие. Видимо, не смогла ее выбросить.

— Здравствуй, Денис.

— Здравствуйте.

Она положила на прилавок пакет.

Я сразу понял, что там.

— Твоя мама сказала, что ты теперь мастер.

— Нет. Я так.

— Миша тоже всё говорил «я так». А потом оказалось, что он уже плитку в ванной уложил.

Она достала часы.

Чёрный ремешок. Треснувший экран. 02:17.

Все сорок три механизма на стенах продолжали тикать, но мне показалось, что воздух в мастерской стал гуще и звук распространяется медленнее.

— Зачем вы их принесли?

— Посмотреть, можно ли что-то сделать.

— Нельзя.

Я ответил слишком быстро.

Тётя Оля посмотрела на меня.

— Ты даже не открыл.

— Корпус разбит. Там была вода. Плата, скорее всего…

— Денис.

— Что?

— Посмотри.

— Зачем вам, чтобы они шли?

— Они Мишины, — сказала тётя Оля.

— Я знаю. Поэтому не могу.

— Почему?

— Они остановились в машине. Если я их заведу, будет казаться, что ничего не произошло.

— Мне не будет.

Я посмотрел на застывшие цифры.

— Тогда зачем их чинить?

— Потому что я устала видеть 02:17. Открываю ящик — а там опять эта ночь.

Она подвинула часы ко мне.

— Я хочу надеть их и видеть обычное время. Утро. День. Вечер. Если можешь починить — почини. Не можешь — так и скажи.

Она оставила часы на прилавке и ушла.

Колокольчик снова звякнул. Дверь закрылась. Я стоял за прилавком и смотрел на чёрный корпус с трещиной.

02:17. 02:17. 02:17.

Я запер дверь раньше времени.

Потом сидел в темноте и смотрел на зелёную вывеску аптеки напротив. Она мигала: «АПТЕ», потом «КА», как будто даже слово не могло включиться целиком.

Лев Семёнович позвонил перед закрытием.

— Закончили?

— Да.

— Сигнализацию включили?

Я посмотрел на тёмный индикатор возле двери.

— Сейчас включу.

— Что случилось?

— Сегодня принесли часы. Электронные. После удара и воды.

— Заказ оформили?

— Нет. Они принадлежали Мише. Моему другу, который погиб в аварии.

Лев Семёнович несколько секунд молчал. В трубке было слышно, как за стеной у него работает телевизор.

— Его мать просит починить?

— Да. А я не уверен, что смогу.

— Уберите часы в сейф. В понедельник посмотрим вместе и скажем ей, что можно сделать. Сегодня ничего не разбирайте.

— Хорошо.

— Теперь включите сигнализацию и идите домой.

Он отключился.

В понедельник Лев Семёнович пришёл бледный и злой. Болезнь он воспринимал как нарушение трудовой дисциплины со стороны организма.

Я положил перед ним часы.

Он надел перчатки, осмотрел трещину, открыл заднюю крышку.

Внутри была ржавчина.

— Плата вышла из строя, — сказал он.

У меня перехватило дыхание.

— Значит, всё.

— Я сказал про плату.

— А какая разница?

— Большая. Плата — это плата. Всё — это слово для ленивых бездарей.

Он достал из шкафа коробку с электронными механизмами. Нашёл похожую модель. Сравнил крепления, поднёс к свету, прищурился.

— Можно переставить модуль. И экран тоже. Корпус, кнопки, ремешок останутся родными.

— Это будут другие часы.

— Частично.

— Тогда какой смысл?

— Не знаю. Я часовщик, а не священник.

Он подвинул ко мне инструменты.

— Решайте с хозяйкой.

Я позвонил тёте Оле.

Объяснил про модуль, экран и то, что часы уже не будут прежними. Она слушала молча.

— Царапину оставите? — спросила она.

На корпусе возле верхней кнопки была глубокая белая царапина.

— Можно отполировать.

— Не надо.

— Это от удара.

— Я знаю.

— Зачем оставлять?

Тётя Оля помолчала. Потом вздохнула — не тяжело, а устало, как вздыхают, когда объясняют очевидное.

— Денис, если убрать все следы, это будет не ремонт. Это вранье.

Мы заменили модуль.

В основном работал Лев Семёнович. Я подавал инструменты и держал корпус. Руки были мокрые. Лев Семёнович ничего не сказал, только положил рядом сухую салфетку.

Последнюю кнопку нажал я.

Экран вспыхнул.

00:00.

Нули мигали, ожидая, когда им объяснят, с чего начинать.

— Выставляйте, — сказал Лев Семёнович.

— Какое?

— Текущее.

Я посмотрел на настенные часы.

14:36.

Пальцы не слушались. Я медленно нажимал на кнопки. Часы приняли дату, день недели и время. Пошли секунды.

14:36:01.

14:36:02.

14:36:03.

Я ждал, что меня снова стошнит.

Ничего.

Только сорок три механизма на стенах продолжали каждый свою маленькую работу. Одни спешили. Другие отставали. Двое настенных вообще показывали разное время, потому что Николай Петрович тайком переводил стрелки, чтобы проверять нашу внимательность.

Среди них были и Мишины часы.

Не вместо него.

Без него.

Тётя Оля приехала на следующий день.

Я положил перед ней часы.

— Корпус негерметичный, — сказал я. — В воду нельзя. Батарейка новая. Модуль другой. Ремешок старый. Царапину не трогали.

Она надела часы на руку.

На её запястье они казались большими. Ремешок пришлось затянуть на два отверстия туже, чем носил Миша. Она посмотрела на экран. 11:24. Обычное время. Утро, почти день.

— Сколько?

Я назвал только стоимость детали.

— А работа?

— Ученическая. Мастерская не несет ответственности за последствия.

Она улыбнулась. Нешироко — одними губами.

Потом провела пальцем по царапине.

— Он говорил тебе притормозить? — спросила она.

В мастерской стало очень тихо, хотя часы продолжали тикать.

— Да.

Я мог бы добавить про мокрую дорогу. Про заключение. Про скорость с допустимой погрешностью. Про то, что Миша не был как следует пристегнут. У вины много соперников, когда начинаешь распределять роли.

— А я сказал: «Не учи».

Тётя Оля закрыла глаза. Пальцы её левой руки сжали край прилавка.

— Он мне тоже так говорил.

— Я был за рулём.

— Знаю.

— Если бы я…

— Не надо.

Она сказала негромко, но я остановился. Так останавливаются, когда понимают, что следующий шаг — в пустоту.

— Я каждое утро после той ночи придумываю, что могла сделать, — сказала она. — Не дать машину. Позвонить. Попросить остаться. Вызвать вам такси.

Она расстегнула и снова застегнула ремешок — машинально, не глядя.

— Родить его человеком, который пристегивается. У меня большой выбор.

Она посмотрела на экран часов.

— Но ни один вариант не работает. Я проверяла.

Я опустил голову.

— Вы меня ненавидите?

Тетя Оля долго молчала. За окном проехала машина, и свет фар медленно скользнул по витрине — слева направо, как прожектор по сцене.

— Иногда, — сказала она.

— А иногда мне тебя жаль. Иногда я злюсь на Мишу. Иногда — на дождь. Вчера разозлилась на чайник, потому что он кипит, а Миши нет.

Я кивнул.

— Простите.

— Я слышу.

Она застегнула часы на руке.

— Они спешат на секунду.

Я посмотрел.

— Это вы быстро повернули руку.

— Значит, уже защищаешь свою работу.

— Гарантия для вас, три месяца.

— Мне бы подольше.

— Тогда не мочите и не роняйте.

Тётя Оля погладила ремешок.

— Буду стараться не сломать то, что осталось.

Когда она ушла, из подсобки вышел Лев Семёнович. Последние десять минут он переставлял одну и ту же коробку.

— Подслушивали? — спросил я.

— У нас тонкие стены.

— Можно было выйти.

— Чай бы остыл.

Весной мастерская осталась прежней: облезлая вывеска, уставшая батарея, те же старики. Изменился звук.

Раньше каждая секундная стрелка повторяла, что 02:17 осталось позади и я ничего не могу вернуть. Теперь часы сообщали другое: после 02:17 наступило 02:18. Потом утро. Потом зима. Потом весна. Стрелки не утешали — они просто шли дальше, и у них получалось.

Николай Петрович продолжал вставать в шесть тридцать. Женщина с маятниковыми часами вернулась и попросила включить бой, но только днём. Мама перестала присылать номера телефонов психологов и начала спрашивать, поел ли я после сеанса.

В институт я пока не вернулся. Взял академический отпуск и записался на вечерние курсы часовых мастеров. Лев Семёнович просмотрел программу, сказал, что практических занятий там мало, и написал мне рекомендацию от мастерской.

В графе «Причина выбора профессии» я написал: «Интерес к точной механике». Совсем не врать у меня пока не получалось.

Однажды вечером в мастерскую зашел парень лет шестнадцати с дешевым будильником без задней крышки.

— Что случилось? — спросил я.

— Упал. Я помог. Звенел.

Будильник принадлежал отцу, который работал на вахте и по телефону требовал, чтобы сын вовремя вставал и шел в школу. Контакт погнулся, колесико выскочило из посадочного места. Работы — минут на двадцать.

— Почините? — спросил парень.

Я хотел сказать: завтра. Или к пятнице. Или как получится. Лев Семёнович посмотрел на меня поверх очков.

— Посиди, — сказал я. — Сейчас попробую.

Я исправил контакт, вернул на место колёсико и вставил батарейку. Стрелка дернулась, замерла. Потом пошла.

Тик.

Тик.

Тик.

Я установил время и передал будильник парню.

— Проверь.

Парень нажал на кнопку. Будильник зазвонил.

— Работает.

— Задняя крышка дома осталась? — спросил я.

— Наверное.

— Поищи и поставь. Без нее внутрь будет забиваться пыль.

Парень кивнул и убрал будильник в рюкзак.

Когда он ушел, я записал заказ в журнал. В последней графе написал: «Ход восстановлен».

Лев Семенович прочитал.

— Нормально, — сказал он.

От него это прозвучало почти как похвала.

Мы закрыли мастерскую.

Я выключил свет, проверил кассу и включил сигнализацию в правильной последовательности. На улице было тепло. В апрельском вечере пахло мокрой землей и чем-то сладким — то ли черемухой, то ли чьим-то открытым окном, из которого тянуло выпечкой. Машины ехали по мокрому асфальту, и от их фар на витринах двигались длинные полосы.

На переходе загорелся зелёный.

Я не сразу перешёл.

Потом услышал, как в кармане зазвонил телефон.

Мама.

Раньше я сбрасывал звонок и писал, что перезвоню. Она отвечала «хорошо», а потом до ночи держала телефон рядом с тарелкой.

Я принял вызов.

— Ты где? — спросила она.

— У мастерской.

— Уже поздно.

— Мы закрывались.

— Поел?

— Нет.

— Я так и знала.

В трубке загремела посуда. Мама всегда начинала готовить решение проблемы до того, как человек заканчивал ее описывать.

— Заедешь? — спросила она. — Суп есть.

Я посмотрел на дорогу. На мокрый асфальт. На свет фар.

Машины остановились. Мигал зеленый, предупреждая, что вечности не выделили время на переход.

— Заеду, — сказал я.

— Тогда купи хлеба.

— Ок.

— И не торопись.

Я закрыл глаза.

Всего на секунду.

— Не буду.

Зеленый погас. Пришлось ждать следующего.

Подожду. Ничего страшного.