Хайбун. Записки в уединении

«В весенних горах мне спутника нет…» (Ду Фу)

Все чаще с грустью вспоминаю то давнее время, когда работал истопником и вел жизнь праздную и необременительную. По утрам возвращался с работы домой, переодевался в чистые одежды, заваривал малиновый чай и под нежные звуки флейты садился за кисть. Балуясь тушью, я прорисовывал каллиграфические китайские картинки и иероглифы. Мне было лет около двадцати. Я любил тогда Борхеса и Ли Бо.

Время было красивым и по-своему светлым.

«Неумолимо, неумолимо, —

Ветер мне шепчет, —

Все постареет,все постареет...».

* * *

В прежнее время с одним моим другом, Германом А., мы каждую осень ходили встречать первый снег. Как и тогда, стоят теперь перед моими очами два силуэта в темных, длиннополых одеждах, неспешно бредущие полем сквозь снегопад... Мы выходили на берег воды, на излучину еще не замерзшей реки и, укрывшись под дырявым навесом, выкладывали на грубый, дощатый стол свою нехитрую снедь и вино. В утреннем небе было темно от густо летящего снега.

Иногда мне кажется, всё промелькнуло так незаметно, и только этот вот миг, миг тишины и свободы, я буду единственно помнить еще долго-долго...

Я не вернусь!

Но часть сердца останется

Там, на берегу...

* * *

Дорог момент, когда на волне вдохновения почти интуитивно записываешь приходящие на ум строчки, а потом оказывается, что из них получается красиво сложенный стих. Это редко, но тем и дороже, ведь обычное сочинение требует порою не одного, и не двух, а то и более дней работы. Ведь хуже всего читать сиюминутную, спонтанную запись, на которую «поэт» поленился потратить время и отправил на суд читателей как будто калекой, словно ребенком-уродцем, словно сиротой в мятом платьице. Как бессмысленно звучат потом все оправдания в собственной неумелости и «любительскости»...

«Не пишите стихов, они вам не к лицу», — говаривал мой друг Герман.

Теперь Герман в Новосибирске. А я иду по Ижевску в гости к Григорию Кэ. Я уже и не помню, отчего пришли в голову эти мысли.

Я улыбаюсь улыбающемуся мне небосводу.

Расставшись с печалью,

Иду по дороге

Воздушного сердца!..

* * *

Часто задумываешься о том, что вся жизнь — некое ожидание. И кажущаяся деятельность, если она лишена религиозного смысла, вся откровенно бессмысленна, пуста, скучна и механична. Нет, и не может быть никакой «национальной идеи» (ибо нация это не горстка националистов, а народ), если нет вдохновенной, глубокой религии. Не говоря тем более о таких плоских вещах, как спорт (как самоцель) и вообще всякий гуманизм, которые суть лишь внешне облагороженное мещанство. И вот лишь философия наряду с религией имеют смелость сказать: «Спеши, мой брат, из мира суеты...» (Ибн Сина) и «Жизнь — опостылевший зал ожидания» (Дайгаку). Но и из них — религия впереди, ибо соединяет дух, ум и сердце,а философия только чувственность и ум...

И не от того ли так невыносимо и радостно жить, что альтернативой уёбищному поверхностному оптимизму есть святое и священное право в отчаянии сойти на самый низ ада, а затем, сораспявшись, как тот разбойник, войти в вечность вратами рая...

Credo, Domine...

Тихо, спокойно

Я умереть хочу —

Как волна, достигшая берега.

Чистота

На песке прибоя.

* * *

Замечательно притягательны воды осенней реки. Неумолимо и они скоро покроются льдом и снегом, но еще катит ноябрь вдоль белых берегов темную-темную зыбь... Теперь здесь безлюдно и одиноко. Я стою возле самой воды, и кто-то ДРУГОЙ протягивает мне легкую чашу с вином. Я пью багряный, летний настой, и скоро жар проникает всё тело. Я выдыхаю...

Недолго уже, как всё здесь объяст снегопад. Мы ожидаем его — как будто деревья...

Нечего сказать.

Только тишина

Белого цвета.

* * *

Как удивительно точно умели поэты классического Китая выражать себя через приятие окружающего мира природы! Словно бы вторя их неповторимому и изысканному чутью, писали свои монументальные пейзажи живописцы эпохи Сун. Нам ли, грешным бумагомарателям, зариться на это чудо человеческого сознания!.. Остается лишь, уподобляясь великим ханьцам, спустя рукава бродить вдоль заносимых снегами берегов рек, и провожая взглядом ускользающую за белым крошевом голубую даль, ждать, что вечное, милостивое Небо, быть может, также одарит хоть чуточкой того вдохновения, что правило сердце Ли Бо, Ван Вэя, Го Си, Ли Чэна и многих других, облагораживающих своим наследием наше низкое время...

Хор жаб на болоте.

Где ты, старик-монах?!

* * *

Было ясное, подернутое инеем, осеннее свежее утро. Вставало еще греющее своим прощальным теплом октябрьское солнце. И в лучах его, совсем как-то по-весеннему, тинькали на проводах синички. Быть может, и они в преддверии холодов прощались теперь со светилом и набирали в себя его последние щедроты... А на другой стороне неба над крышами домов уходила на запад молочного цвета луна. Я спускался по горочке к себе на работу — прямо на восток! В рюкзаке лежали книги: Лев Гумилев, учебники, дневники Такубоку... Начинался но- вый день, и начиналась неделя.

Очень простой была эта красивая жизнь...

Книгу мечты — раскрой!

Пусть дым благовонный

Веет...

* * *

В полночь пишу, не покидая постели. В воздухе уже давно рассеялся аромат от сожженной благовонной палочки, стало несколько зябко. Верно, то крепчает на улице северный ветер.

Я читал с вечера одну книжицу, сборник китайских «бицзи» — нечто, с чем можно очевидно сравнить японские «дзуйхицу» и «хайбун». Не очень увлекательный сюжет, уступающий даже и «пиньхуа» — что, впрочем, всегда крайне пугает и относительно собственных несовершенных записок... Однако, читая, я находил для себя некое совершенно очаровательное сходство с рассказами Пу Сун-лина, чем и тешился за отсутствием в тексте серьезной фабулы... Часы меж тем неспешно приближались к полуночи, и в доме уже давно все было погружено в привычную тишину.

Отложив книгу, я записал в тетради эти несколько строчек. Сегодняшний день, как, впрочем, и все остальное, неумолимо и быстро кончался.

Луна серебрилась.

В разгар полнолуния,

Когда ты проснешься —

Дом заколдованный

В тишине.

* * *

Я снова вспомнил

Желтые цветы

И луг зеленый

Детства моего,

И мальчик тот,

С небесными глазами,

Мне кажется —

Я сам...

Иду в траве

С хорошими друзьями

Играть в лесу,

Где наш течет ручей,

И шум берез

Склоняется над нами.

Нам мало лет,

И все вокруг свежо,

И мы идем

Одни под небесами.

Нам мало лет,

И все вокруг свежо...

Этим утром мне захотелось сделать одно исключение и вместо маленьких трехстиший внести в свою легкомысленную повесть эти 20 строчек. И поставить их выше прозы — да-да, вот так символично — выше прозы.

Я проснулся сегодня и молился в восьмом часу утра. Вся моя жизнь предстала вдруг предо мною — с сором, носимым ветром, сравнил я ее и загрустил. Тем более контрастней поплыли перед глазами картины детства: наш ручей, который был нам целый мир, наше крохотное поле за огородами, которое казалось нам более,чем весь небосвод... Наши березы, могучие, крепкие, под которыми мы росли — теперь они все почти умерли, а те, что остались, стоят заброшенно в стороне... Я вспомнил все и заплакал. Не своей бездельной судьбы стало мне жаль, но необратимо ушедшего и уходящего еще, прежнего, не- омраченного злобой и пошлостью, безыскусного мира... Как грустно мне было, Боже, когда вспомнил я всё...

* * *

Сегодня ходили с женой смотреть бобровую запруду на дальнем ручье. О ней нам поведал тятя, каждое утро он ходит туда удить рыбу. Удивительное дело — мохнатые труженики умело перегородили на дне овражка крохотное русло, и на месте неглубокой струи теперь возникло небольшое, но приметное озерцо с чистой водою. На взгляд там по грудь взрослому человеку. Я приметил — все берега вокруг изрыты их, бобровыми, норами. А дальше от берега, среди луговой зелени, уже видно — готовятся к цвету италмасы.

Встав у самой воды, жена заглянула в мое отражение.

«Совсем ты зарос. Как будто монах», — сказала она и улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.

Рассветы, закаты.

Лишь незаметно слабеет зрение,

Но руки ее все те же —

Нежные руки жены...

* * *

В прежние времена землю возделывали и пахали много. Даже люди из городов считали необходимым держать хоть небольшую усадьбу и иметь при ней место для огорода и сада. Теперь нравы людей оскудели, и поля стоят голы. Мало кто ходит за плугом, а если и пашут, то только наемные работники. Что уж и говорить, если мы, удмурты, народ, в обыденности своей более чем трудолюбивый, все чаще и чаще уходим искать легкой выгоды на дальних, отхожих промыслах, оставляя землю заброшенной. Век Кылдысина, век трудолюбия и достатка утрачен несовершенством человеческого ума, такого падкого на дешевую похоть и низкие, броские утехи. Как же не вспомнить здесь далекого Тао Юань-мина, во взвешенных и вместе с тем таких величественных строфах своих воспевшего простоту и гармоничное упокоение живущего согласно с природой крестьянского сердца. И как не огорчиться при траурных мыслях о неотвратимо утраченном времени, когда грузные колосья пшеницы вставали прямо от земли, а стебель был короток, словно ноготь. А старинные боги, старинные светлые боги, подобно Христу, ходили по меже середь нас и добрыми, отеческими словами благословляли на пахоту. О быстротечность! Все ты смолола в себе и все поглотила... Увы.

Весеннею песней

Летит над полями

Опустошение, опустошение...

* * *

Хайбун. Вот и написано то, что хотелось сказать. Моя недолгая повесть окончена — но впереди еще долгий путь. Надо идти, пора собираться в дорогу. Сюреслэн дурыз вань, нош пумыз öвöл. У дороги есть край, но нет конца.

В тишине на рассвете

Синеву пронзает

Сапсан одинокий.

(2011 год)