Грустная сказка для взрослых

Глава 1

Дверь.

Дверь не поддавалась. Она заперта наглухо.

Белый потолок. На нем две горящие лампочки. Обшарпанные стены и неработающие розетки. В полу - дыры. Из одной выглядывает очень любопытная мордочка крысы с блестящими, как бисер черными глазками. На столе лежали куски чёрного хлеба и копошились море тараканов. Они были так же голодны, как и я.

Открытое настежь окно. Из него дует свежий ветерок и навевает разные мысли. Непонятно, как вообще можно жить в таком месте…

Среди бескрайней ночной мглы эта комната - единственный уголок, в котором еще горит свет. У меня такое ощущение, что я сижу так уже много лет подряд. Мимо проходят люди, года, чужое счастье... И я никогда не задумывался, хорошо мне или плохо, и не выходил за Дверь. Всегда была уверенность в знании, что будет за ней: тот же потолок, выше которого мне не прыгнуть, те же стены, с желтыми обоями, те же лица и тот же кусочек неба в проеме окна. Все то же... Я знаю, что запер здесь себя сам.

Счастлив ли я? Не знаю. Но иногда мне безумно хотелось увидеть всё небо целиком — бескрайнее, уходящее к самому горизонту, бесконечно тёплое, одновременно высокое и низкое, далёкое и близкое.

Но Дверь, проклятая Дверь! С каждым разом подходить к ней становилось всё труднее. Уже казалось, что даже воздух в комнате начинает сжимать меня в своих невидимых тисках…

Дверь не поддавалась. Она заперта наглухо.

Он.

“...Мужайся и да крепится сердце твое с помощью Божиею противу уныния и безотчетной печали, которыми враг рода человеческого тайно борет хотящих приблизиться к Господу. Помни, старайся не забывать слово Его: “претерпевший же до конца спасется.” (Мф.24,13) (Прп. Амвросий Оптинский)...

Он читал с обрывка газеты, валявшейся на полу вагона. Настроения не было никакого.

Глядя на окружающее, он машинально классифицировал пассажиров ночной электрички, которых можно условно разделить на две категории: отдельно сидящие спящие личности и запоздавшиеся парочки. Вдохнув, он отметил про себя: «Я не отношусь ни к тем, ни к другим. Исключение, как и тот пьяный в тамбуре». Спать не хотелось. Ничего не хотелось. Всё надоело, даже эта хандра. Он оглядел застывший вагон. Спящие, неподвижные, чужие люди и тягучие мысли — что может быть хуже? В груди была какая‑то глубокая, ноющая боль. Мысли теснились и одолевали, кружились по одному и тому же кругу, напоминая о ненужности всего и вся.

Сейчас он, как никогда, осознавал всё своё одиночество и, глядя на окружающих людей, видел, что все они — лишь декорация его собственного существования, ненужного и бестолкового. Он мысленно исключил себя из этого мира и увидел: ничего не изменилось. Такими же оставались вагон и ночь… Люди так же смеялись и плакали, рождались и умирали. К чему такая глупая жизнь? Зачем тогда всё это? Зачем он столько лет сочинял роман, подбирал каждое слово, переживал каждое событие, страдал, не спал ночами, переписывая отдельные главы? Чтобы эти люди его читали?

Он достал из сумки рукопись, раздражённо пролистал несколько страниц: «Ну зачем писать, когда всех интересует только их собственная жизнь, их собственный частный мирок?» Так он дошёл до черты, на которой хочется делать зло через себя — и чем хуже, тем лучше. Он мучил себя так, словно был всем миром. Так постепенно уходило всё лучшее, что было в нём, и он не мог помешать деградации и разрушению. Не мог или не хотел?

Он дошёл до этой черты и стал методично рвать свою рукопись — листок за листком, на мелкие кусочки, аккуратно и тщательно, а потом выкинул всё это в окно, зачем‑то отряхнул руки и задумался, мрачно смотря сквозь тёмное стекло в никуда. Он сделал так, хотя знал, что будет сильно жалеть. И уже жалел — второй раз такого не напишешь. Умерла часть его самого — умерла его душа. Он устало сомкнул веки и незаметно задремал.

Расшатанные нервы плавно перенесли окружающую действительность в мир сновидений. Вагон, стоявший перед глазами, был уже другим, хотя выглядел точно так же, как и раньше. Мозг делал всё возможное для своей защиты, создавая иллюзии, вызывающие положительные эмоции. На противоположном сиденье уже сидела она — красивая и добрая, понимающая и заботливая. Они посмотрели друг на друга. Из её глаз исходил некий волшебный поток, и, воспринимая его, он чувствовал себя всё более спокойно. Действительность тоже менялась.

Вот вагон уже не стучит колёсами о рельсы, а парит в пространстве, плавно покачиваясь из стороны в сторону, убаюкивая его. В окнах видны звёзды, и она ласково улыбается. Освещение уже не такое противно‑жёлтое, а какое‑то переливающееся, разноцветное; и рукопись — вот она, лежит рядом с ним. Он протягивает к ней руку, берёт, раскрывает наугад и читает до боли родной, выстраданный текст: «…этот вечер должен остаться хотя бы в этих сердцах. Всё было, всё будет, и пока ещё есть. Они стали тогда добрей, пусть только на миг, но одно это уже верно…» Он доволен и счастлив, благодарно смотрит на свою спутницу и тоже улыбается ей в ответ. Теперь опять можно думать о жизни!

От какого‑то толчка он просыпается, открывает глаза, поднимает голову и… замирает на месте. Смотрит и ничего не может понять. Неподдельное изумление застывает на его лице — напротив сидит она.

Она.

Это и правда был уже не сон. И она была реальностью — со своими достоинствами и недостатками, далёкая от сказочных принцесс; не красавица, но девушка, не лишённая привлекательности. Просто, но со вкусом одетая, она ничем не отличалась от многих других: такая же тёмная юбка и белая блузка, такая же причёска…

Однако от неё исходило какое‑то странное ощущение тепла и добра, и внезапно он понял, что знал её давно — с самого детства. Видел во снах, разговаривал с ней в мечтах, читал о ней в книгах, видел её портреты, писал о ней. Искал её и не находил. Ждал её, а она не появлялась. И вот — чудо…

Она устало смотрела в окно, глаза её замерли на тёмном фоне стекла. Казалось, что мысли её унеслись в какие‑то далёкие дали и там парят в бесконечности, без всякого смысла и цели.

Куда она ехала так поздно, такая одинокая и беззащитная? Что влекло её? Она и сама не смогла бы дать ответ на этот вопрос. Может, её влекла странная тяга к путешествиям, может, просто не хотелось домой. Нет. Она просто бежала от самой себя, хотя всё равно не убежишь, не спрячешься.

Она поправила взлохмаченные ночным ветром волосы и повернулась к нему. Они посмотрели друг на друга. Он никогда раньше не получал такого удовольствия, наблюдая человеческие глаза, и теперь чувствовал, что тонет в этой бесконечности. Тонет — и хочет тонуть. Он не верил, что такие глаза могут принадлежать земному существу. Он чувствовал, что может общаться без слов и жестов, что понимает каждую её мысль и что она тоже всё понимает — и уже нет никаких границ…

Сказка

Им никто не мешал. Она, задерганная и усталая за день, доверчиво прильнула к Его плечу, Ее холодные ладони грелись в его руках. Им было хорошо вдвоем.

-- Ты очень добрый, -- вдруг сказала она.

-- Хм... Очень добрых людей не бывает. Обычно очень добрые оказываются очень злыми.

-- Все равно, ты очень добрый...

После они некоторое время сидели молча, не глядя друг на друга.

-- Расскажи мне сказку, -- тихо попросила она.

-- Ты серьезно? -- изумился он.

-- Да.

-- Какую же тебе сказку рассказать?

-- Любую. Про что угодно... Знаешь, мне никто никогда не рассказывал сказок. Даже в детстве. И... я просто хочу слышать твой голос.

-- Ну, что ж, я попробую... -- и, собравшись с духом, еще сам не зная о чем будет говорить, он стал рассказывать Ей сказку.

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

-- Я буду помнить первую в моей жизни сказку, -- сказала она, когда он замолчал. Поезд медленно замедлял ход.

-- У тебя тушь потекла...

-- Я плакала.., мне было жалко Бледную Поганочку.., и Колобка...

-- А Колобка-то почему? - искренне удивился он.

-- Съели его. - грустно ответила она.

Они некоторое время молчали.

А можно сделать так, чтобы одна сказка была бесконечной, все время новой и всегда интересной?

-- Мне сейчас выходить...

Он невесело и явно фальшиво-равнодушным тоном ответил: -- Прощай.

-- Да... Спасибо тебе за все. -- и она быстро поцеловала Его в щеку.

Потом он пожал в последний раз Ее руку и она вышла, а он до последнего момента смотрел в окно, провожая взглядом... Поезд набирал ход.

Эпилог.

Сказка кончилась, и продолжения не будет никогда.

Вот так всё и было, и есть… Они способны смотреть на звёзды и думать о них, но никогда не смогут их достать. Они — шорох травы в степи, ночь, наступающая строго после заката, души свободные и горящие.

Их величают Любовью, травят пороками и убирают подальше, хотя в них нуждаются — как в ласках, деньгах, воздухе. Может быть, даже чуть больше, но совсем чуть‑чуть: они ведь просто проходящие. Чудес не бывает.

Они ждали целую вечность, но радость от них получали другие — легко и бескорыстно. А они, похоже, были довольны… А если — нет? Они смирились…

Звёзды сквозь стекло дрожали, манили, звали. Что ж, их судьбой стало отречение от самих себя.

Он пошёл своей дорогой, только своей. Его часто останавливали и спрашивали путь, но он всегда односложно отвечал: «Там!» Не понимали — уходили длинной вереницей. Он мирился и с этим.

Она пошла своей дорогой, тоже только своей. Её ловили, мяли и ломали, но она всегда убегала прочь. Она протягивала руки ночному небу. Ветер обвивал тёплыми струями её тело, но ничего не мог предложить; земля, скованная с ним воздухом, тянула обратно.

Звёзды продолжали звать, настойчиво и требовательно, однако до них не достать. Но этот вечер должен был остаться хотя бы в их сердцах.

Всё было, всё будет, и пока ещё есть. Они стали тогда добрей — пусть только на миг, но одно это уже верно…