Гришка

Глава 1

Гришка

Галине Григорьевне,

моей коллеге

Больше всего на свете пятилетний Гришка любил подсолнухи: в то лето много их посадили.

Они с сестрой прибегали на колхозное поле, садились на сочную зелёную траву и наблюдали, как вгрызаются тракторы в жирный плодородный чернозём, как сыплются семена, как ходят потом по межам важные грачи, низко кланяясь родной земле.

Всё ждал Гришка, когда же устремятся ввысь большие упругие стебли с золотыми головками. Однажды раскроются они, и зацветёт поле, засветится тысячей солнц. А он, Гришка, будет стоять и смотреть, щурясь от яркого света. Смотреть, пока не устанут глаза.

Но подсолнухи всё не распускались. Напрасно ходил Гришка на колхозное поле, сидел под упругими зелёными стеблями и ждал. Ждал, что зацветут подсолнухи. Ждал, что там, на горизонте, где поле переходит в сосновый лес (день будешь бродить - весь не обойдёшь) появится фигура отца. И он, Гришка, побежит к нему навстречу, и позади вдруг начнут распускаться подсолнухи. Один! Второй! Третий! Золотистое море хлынет вслед за ним, закружит, подхватит и вынесет прямо на руки к отцу... Но подсолнухи не цвели.

Не цвели и тогда, когда мама собрала небольшой чемодан и повела их с сестрёнкой на вокзал, где толпились люди и гудели паровозы.

Именно тогда в детской памяти Гришки отложились и страх первого авианалёта, и огромные военные эшелоны, что мелькали за окном, и бесконечные дни в поезде, что казались вечностью.

Однажды утром поезд вздрогнул, вздохнул паровозным гудком и остановился. Гришка проснулся. Полежал с минуту, привыкая к незнакомой тишине, а потом открыл глаза.

Они вышли на станции, и голубое небо с россыпью белых облаков обрушилось на них с сестрёнкой вместе с гулом новых голосов. И среди этого неба увидел вдруг Гришка женщину. Она отделилась от толпы, подошла, что-то попыталась объяснить матери на другом языке. И пошли они уже вчетвером, неся с собой пустой старый чемодан. Да и что там было хранить? Если только горе, но его было так много, что не поместилось бы оно ни в один, даже самый большой чемодан на планете.

А потом Гришка искал подсолнухи. Подбегал к каждому жителю деревни и спрашивал про большие цветы, похожие на солнце. Кто-то не понимал мальчика, кто-то отвечал на непонятном языке. А Гришка всё бегал и бегал, упрямо спрашивая. Он верил: там, где цветут подсолнухи, не может жить несчастье.

Какой-то дедушка, точивший косу на крыльце старого дома (соломенная крыша, белёные стены да покосившаяся деревянная дверь), всё же смог объяснить мальчику, что подсолнухи есть, только вот далеко. А потом спросил задумчиво: "А маки ты видел, сынок?"

Маки. Красное море, качающееся в такт дыханию Гришки. Если не дышать и терпеть долго-долго, сколько хватит сил, то море замрёт и тоже перестанет дышать. Будет лишь наблюдать за солнцем и переливаться алыми зорями и багряными закатами. Так они и стояли на пригорке: пожилой казах, опирающийся на крепкую сучковатую палку, и пятилетний Гришка, улыбающийся одними только глазами. Забыл он за месяц в поезде, каково это - улыбаться от счастья, не боясь, что это счастье вот-вот исчезнет в дыму авианалёта.

Так Гришка начал ждать отца на поле с маками. Лежал в траве, смотрел на облака, потом вдруг вскакивал, оглядывался, но, не найдя того, кого искал, вновь зарывался носом в красный ковёр. А потом кто-то из местных принёс в тряпице семечки. Гришка нашёл их на кровати, когда вернулся домой. Долго рассматривал, не верил, моргал, снова смотрел. Воровато оглянулся, бережно свернул тряпицу и спрятал за пазуху, решив посадить. Посадить сразу же, как только война кончится. Вот вернётся отец, а у него, Гришки, своё собственное поле! Пусть и маленькое, но своё. Будут сидеть они с отцом под подсолнухами и смотреть, как разливается на небе закат. И тогда расскажет отцу Гришка, как уехали они в эвакуацию, где росли алые маки, и он терпеливо каждый день ждал на том поле отца. И дождался! Слышишь, пап? Я тебе дождался!

В один из дней пришёл почтальон. Постоял у порога, переминаясь с ноги на ногу, тяжело вздохнул и протянул Гришке письмо. Гришка взял его, бережно прижал к себе и привычно побежал к матери. Год прошёл с тех пор, как они приехали. Хорошо ориентировался в деревне Гришка, знал, как путь сократить, чтобы скорее открыть весточку с фронта. Он бежал через красные маки, что низко склонили лепестки, перепрыгивал знакомые кочки и представлял, как сейчас они с мамой прочтут письмо. И не знал Гришка, что в тот день плакали маки, скорбно склоняя свои головки ему вслед. Плакали каплями дождя, что стекали по упругим лепесткам и падали бесконечным потоком. А в такт дождю плакали женщины. Никогда не видевшие Гришкиного отца, говорившие на другом языке. Они словно оплакивали горе всего человечества, утонувшего в боли войны.

Больше всего на свете восьмилетний Гришка не любил маки, хотя вот уже третий год зацветали они необъятным ковром, и вся деревня шла любоваться алыми цветами, что склоняли свои головки под дыханием ветра. Не ходил только Гришка. Он никого больше не ждал. Не верил, не надеялся. Только носил с собой мешочек с семенами подсолнуха. Понимал, что они уже не взойдут, но всё равно мечтал, как посадит их в родную землю, где нет кроваво-красных маков, а есть яркие, живые подсолнухи. В землю, где погиб отец, защищая их с сестрёнкой.

Могилу отца взрослый Гришка найдёт нескоро. Сядет там, на сделанной неизвестными людьми скамейке, достанет из-за пазухи пожелтевший тряпичный мешочек, палочкой вскопает землю вокруг могилы и засыплет туда семена. И почудится ему вдруг, что из-за леса выходит отец, так знакомо прихрамывая, и он, пятилетний Гришка, выбежит навстречу, а позади раскроются волной золотистые подсолнухи. Подхватят его, шустрого мальчишку, и вынесут на руки к отцу.

А потом сядут они под подсолнухами, и взрослый Гришка, утирая рукавом скупую мужскую слезу, скажет тихо шумящему лесу:

- Вот видишь, пап. Я тебя дождался...