Гость

Глава 1

Гость

В вечер тот не было в воздухе ни снежинки, разве спадали с елей, когда кто из птиц встрепенется в высоких ветвях. На охоту нас вышло трое, но я один пошёл по следам кабана в наступающей тьме и заблудился. Ловко провёл меня да исчез в самую чащу. Я было хотел возвращаться по тем же следам и назад, но тьма совсем загустела, а неподалеку, за раскидистыми черными лапами, завиделся огонёк. «Верно, домик егеря или охотника», - подумал я, и стал пробираться к нему между ветвями. Так вскоре выросла передо мной небольшая изба, только в оконце ее виднелась старуха, замотанная в платок, что сидела у свечи за рукодельем. Я дважды постучал в дверь, а она продолжала сидеть за своим вязаньем, как и сидела. «Знать, глухая», - решил я и постучал в окно. «Старушка, впусти! Не слышишь?», - c досадой крикнул я. «Входи, если пришел», - отвечала она из-за окна, не поднимая головы. Я только усмехнулся - ишь, глухая. Дверь была отперта, и я вошёл.

На крючке у порога висело пальто, под ним были старые скатанные валенки. Теплилась печь, в углу стояли образа, а вся стена увешана была вышитыми картинами. «Я охотник, старушка», - сказал я, повесив ружьё на крючок, поверх пальто, но она так и не оборачивалась ко мне, будто я сам не знал, каким важным делом была занята она, прежде, чем мне войти. «Клавдия», - наконец, отозвалась она, отложив спицы. «Я заплутал. Не приходил ли кто искать меня, Клавдия?». Раз уж дверь не была заперта, а старуха не удивилась моему приходу, я подумал, что товарищи могли оказаться здесь раньше. «Те, кому искать тебя, уже одной ногой дома», - спокойно ответила она и ушла ставить самовар. «Откуда ей было знать о моих товарищах?», - подумал я, но промолчал и прошёл к столу, поставленному торцом к лицевой стене. Заметил я, что Клавдия накрывала на стол не как всякая женщина - спешно и хлопотливо, а, напротив, холодно и даже отстраненно. Она подала чай, а к нему ватрушки и баранки, поставила все передо мной, а сама села на лавку у боковой стены и есть не стала. Было похоже, будто она и вовсе уже не ела - ни какой посуды вокруг не было, ни аромата свежего варенья не доносилось. Она села, повернувшись лицом к двери, словно ожидала оттуда ещё кого-то. Теперь впервые вгляделся я в ее черты, и заметил за тем, что была она вовсе не так стара, какой себя показывала: из-под платка ее, свисающего до плеч, выглядывали седые, но густые и крепкие волосы, лицо ее почти обошли морщины, только под глазами, словно от долгих слез, были прочерчены глубокие полоски, сами глаза ее были серыми с синевой, теперь уже больше серыми, но прежде, когда чаще смотрела она на свет, и синева виднелась в них и играла. Губы ее были строго сжаты, и во всей ей заметна была еще гордость женщины, но не немощь старухи. Но всё ее одеяние и вся ее жизнь - были только старость.

- Давно ли живёшь здесь? - спросил я, окинув взглядом избу.

- Как старше тебя на семь лет стала, - ответила она странно, без начала и без конца. Мне было тогда двадцать три года, и слова ее показались мне не особенно убедительными.

- А что же муж, дети?

Клавдия едва заметно опустила взор, словно мои слова были ей чем-то обидны. Потом же выпрямилась и вновь застучала спицами, спросив между тем вполне дружелюбно:

- А что твоя сестра?

Сестры у меня не было, и на моих губах невольно блеснула улыбка - наконец, старая ведунья ошиблась, а, значит, не так много и знала.

- Зачем же спрашивать о том, кого нет? - ответил я на ее манер, на что она глубоко кивнула, и в лице ее появилось особое мудрое торжество. От моего поражения стало мне вновь не по себе.

Я осмотрелся. И впрямь ничего в доме не говорило о присутствии в нем кого-нибудь, кроме старухи: на столе стояла одна кружка, один тёмный глиняный горшок был в печи, ни игрушек, ни детских пеленок, ни лент, какие бы носили девицы, ни мужских рубах- ничего не было. Только сундук у стены, лавка, прялка, вязание и эти картины, развешенные от красного угла до печи.

- Так что же делаешь ты здесь столько лет, да ещё одна?- снова спросил я, не унимая своего удивления.

- Я здесь жду. - ровно отвечала Клавдия, наклонив голову, чтобы поддеть петлю.

- Чего же ждешь?

- Чего все мы ждём, да не всякому в том признаемся.

Эти ее слова я не понял. Я сам тогда не ждал ничего, а потому и не мог представить, о чем толковала эта старуха.

- Так отчего не ждать среди людей? Что же тебе здесь, в этих чёрных елях?

В первый раз она подняла на меня глаза и сказала:

- Зачем же бежать гурьбой под гору, когда дорога твоя - к самой вершине?

Я только пожал плечами, а сам подумал, что, верно, она совсем свихнулась здесь от своего одиночества.

Тем временем Клавдия обрезала нитку на только что связанном носке, так, словно эта нитка вела вовсе не от носка к клубку, а от неё самой к целому миру, взяла в руки крючок, окончила своё изделие, открыла сундук и сложила его туда. К моему изумлению сундук был наполнен вязанными и прядеными носками, сложенными стопками, доверху. На ногах же самой Клавдии были старые изношенные носки из серого пуха, местами изъеденные молью и протертые до дыр.

- Зачем же ты вяжешь эти носки, если живёшь одна и даже не надеваешь их? - спросил я, нахмурив брови.

- Вяжу я не для себя, - ответила Клавдия, глядя сквозь оплетенные морозным узором окна, - пусть заберут другие.

- Да кто же придёт к тебе сюда, чтобы забрать их?

- Ты пришёл. Ты и возьми. - отвечала она так, словно было ей уже совершенно все равно, что случится здесь, в этой избе, а может, и в целом свете.

Она сложила в углу спицы, и стала собираться спать, потому я поторопился узнать у неё напоследок:

- Скажешь ли мне, как найти отсюда к селу дорогу?

Я было приготовился услышать вновь одну из ее таинственных фраз, из которой едва ли отделил бы то, что желал услышать, но Клавдия произнесла только это:

- Иди вперёд, пока не увидишь поваленной сосны, а после поверни налево и выйдешь к дому.

- Благодарствую, - ответил я, но она, не сказав больше ни слова, ушла в свою комнатушку и потушила свечу. Лёжа на лавке, силясь заснуть, видел я через щель, как сняла она с головы платок и с особой отрадой, словно навсегда высвобождаясь из этой старости, расплела косу и подняла голову к небу, как делают только молодые женщины, перед тем, как лечь. Снаружи выл ветер, вдруг стало мне по-особенному уютно, будто дома, и сон подступил. Казалось мне, спал я долго, и только к утру сквозь крепкий мой сон слышал, как в дверь постучали. «Сейчас подойдёт к двери старуха», - подумал я, но никто не подходил. Дверь отворилась сама, а оттуда заблестели, ворвались в избу яркие рассветные лучи. И то подивился я, что больно много их пробралось через ветви. А среди них стояла неподвижно чья-то фигура, едва видимая из-за их отблесков. «Клавдия, к тебе пришли!», - окликнул я старуху, зажмурив от яркого света глаза. Когда же открыл их, света не было, и дверь была вновь заперта. «Клавдия! К тебе пришли», - повторил я, поднимаясь. На крючке по-прежнему висело ее пальто и моё ружьё, под ними так же стояли валенки. Я подошёл к приоткрытой двери ее комнаты и думал стучать, но рука моя только толкнула дверь вперёд, будто почуял я, что за нею пусто. И так было. Только лежал на кровати сброшенный с вечера платок, да точно такая, как висели на стене, вышитая ею картина. Я отступил назад, перекрестился на образа над кроватью, вернулся к двери и отворил ее - никого не было, и не было ни следа на искрящемся утренним солнцем снегу. Все было на местах - и спицы с клубком, и сундук, я даже и заглянул в него - те же носки были сложены в нем до самого верху. Те же были и картины. Теперь я решился рассмотреть их и, только бросив на них взгляд, приметил, что были они не просты, как все здесь, - о чем-то они говорили. И крепко пожалел я, что не спросил давеча об этом старухи.

На первой картине, что висела у красного угла, была вышита девочка, собирающая цветы в поле. Мягкое солнце играло и золотило собой траву. Кудрявые юные берёзы склонялись к самой земле. По небу медленно бродили белесые облака. Девочка в светлом платьице крутила в руках жёлтый цветок, может быть, лютик, глядела, как переливается он на солнце. И была живая летняя тишина, далёкий зелёный простор, и была беззаботная радость. Вся картина жила и дышала летом, какое никогда не проходит. Это, стало быть, Клавдия рисовала своё детство.

На другой картине была чёрная с проблесками-полосками река под буйным, затянутым мглистыми тучами, небом. Ветер, казалось, пронизывал полотно под руками рукодельницы, деревья метались над рекою, и повсюду ощущался непокой, и виделась смута. Река бежала вдаль, и что-то с собой уносила, и, верно, унесла. Это, знать, чем-то прервалась её светлая юность или только ощущала она наступление этого издали.

На третьей гром гремел с синего неба, судорожно качая берёзы. И та же река, бывшая прежде чёрной, отражала небесную синеву и хлестала водою берег. Земля дрожала. Вот-вот крупный тяжелый дождь загремел бы о крыши деревенских домиков и слился с рекою. По-осеннему мертвела трава – кое-где была она уже гнилостно-жёлтой, но и зелёные её ростки готовился убить гром и дождь. Ничто больше не оставляло места спасению и покою. Думал я, что из тех времён родом глубокие врезные морщины под глазами Клавдии. Этой грозой были её долгие слёзы, прогнавшие прочь младость.

На следующем полотне вновь было поле. Но не то, что дышало жизнью – бесконечное серое поле, пустое, как лёд. Ровной, словно рубленой, линией виднелся за ним горизонт, и ничего дальше. Только серость, сползающая с неба, да одинаковые сухие колосья. И вновь тишина, но это была уже мёртвая тишина, в которой всё остановилось. Небесные облака складывались в причудливые формы и тут же разрушались. Так смотрела она вперёд, на свою судьбу, и ничего, ничего в ней не видела.

А дальше была зима, точно такая, как сейчас. Ночь, и крупные звёзды над заснеженною дорогой. Белые раскосые ели, что встречали у леса, оставленные позади навсегда дома, где тепло и уютно топились печи. И сквозь этот густой и холодный снег цепочка из двух следов уводила взор прочь от мира. И покой возвращался, и ни о чём больше не было сожаления. Так она ушла, в день, когда была старше меня на семь лет. Так началась её жизнь, какую я застал вчерашним вечером.

А после был берег гладкого озера на закате. Солнце смотрело прощальными лучами на землю, кусочек поля ещё виднелся вдали. Деревянная лодка без вёсел была привязана у камышистого берега. В воде отражалось небо, горизонт глядел издали и что-то обещал, вернее, лишь позволял надеяться, но сулил бесконечную дорогу. Былое же догорало с этим закатом, и только зеркальная вода ждала впереди. Верно, так встала Клавдия на свой путь, отрешив всё на свете. Так началось её ожидание – эта бесконечная вода, а сама она была лодкой без весёл, которая, оттолкнувшись в тот вечер от берега, не знала и не могла знать, когда пристанет.

Стемнело. И вновь была только вода, и земли уже не оставалось на рисунке. С неба глядела луна и серебром отражалась в сине-чёрной глади. Та же лодка без вёсел медленно, покорно скользила вперёд, предавая себя судьбе. Так текли её долгие годы. А на последней, висевшей на стене, картине был страшный шторм. Черное небо сливалось с чёрной водой, лютым зверем поднималось и дыбилось, бросаясь пеной. Горбы волн торчали отовсюду, заслоняя дорогу. Всё вокруг шипело, хлопало и рычало, и несчастная лодка билась бортами о воду и, неспособная повернуть, холодно глядела в глаза неотвратимому страху. Так приходила старость и уносила её жизнь. Так человеческое, слабое, нетерпеливое начало, мучилось в ней и роптало. Так приходила к ней смута.

Окончив рассматривать последнюю висевшую картину, я вновь вернулся в комнату и вынес оттуда полотно, ещё не обёрнутое деревянною рамкой. На нём был розовый рассвет. Глубокая вода насыщалась теплом утра и теряла свою грозную мощь и силу. В небе вновь загоралось солнце, и сквозь жидкий молочный туман, пробивалось к земле. В лодке сидела девушка, и в руках её теперь были вёсла, ими терпеливо и усердно рассекала она кисельную воду. Впереди виднелся берег, та фигура, какую видел я в утреннем полусне, ожидала у долгожданного причала. Всё оставалось позади, и только покой, только несказанная тихая радость встречи могла исполнить этот утренний воздух. Это была вершина, к какой целую жизнь шла Клавдия. Стало быть, вот, что сулила ей эта бескрайняя дорога.

Я долго смотрел на стену, на которой она отпечатала саму судьбу, и долго не мог поверить, что всё это было с ней и со мною взаправду. Что же, все эти годы просидела она здесь потому, что ждала его? Оставила все и прежде времени сделала себя старухой? Все от века стремятся отсрочить старость, а она приближала ее здесь. И, неужто, я встретился с нею именно в тот день, когда она дождалась? И, неужто, она о том знала, и оттого отрешила все, и ушла, как жила - молчаливо и таинственно? И весь ее скит был для этого? Верно, вина была на ней перед ним и Всевышним, если надобно было ей томиться целую жизнь, что лодке на ее говорящих картинах. Выходит и впрямь знала она все, о чем говорила, знала свою дорогу. Как же она жила? Были для нее только эти картины, эта пряжа и эти носки, как искупительная служба миру. Не было в доме ее и ружья, стало быть, ни люди, ни звери не страшили ее. Она даже не запирала дверей, не запирала их все эти годы, чтобы он вошёл в них однажды. И он вошёл.

Вернувшись домой, отвечал я, что набрёл на лесника, и никому никогда не рассказывал о моей встрече. Но Клавдия не оставляла моих мыслей долго, и всё большее понимал я со временем в её словах и вышитых ею картинах. Даже и во сне порой доводилось нам вновь говорить, и она была прежней, но я стал иным. После понял я, что и сам ждал того же, чего ждала она, и все ждали. Как можно было не понять? Ведь говорила она о любви.